Вельяминовы. Время бури. Книга четвертая

– Виллем любил угря. Мама всегда рыбу готовила, когда он на каникулы приезжал… – Элиза вдохнула запах шалфея, эстрагона и чабреца. В замке был разбит кухонный огород. Элиза, малышкой, любила копаться на грядках. Она прибегала на кухню, с пучками травы, с измазанными землей ладошками. Она помнила румянец от солнца на щеках, острый аромат пряностей. Мать обнимала ее:

– Спасибо, моя милая… – всхлипнув, Элиза отерла щеку. Муж сказал, что в замке танковые и артиллерийские части вермахта устроят стрельбище. Элиза прикусила губу:

– Наши семейные портреты, Давид, наша мебель… – муж завязывал галстук, перед зеркалом в спальне, собираясь в гестапо. Он обернулся:

– Вашу мебель растащили по домам шахтеры, как я и предсказывал, а ваши портреты свалили в подвал. Они никому не нужны.

Элиза стояла, с подносом в руках. Она подавала мужу завтрак в постель.

Давид прислушался:

– Дети проснулись. Иди, занимайся своими обязанностями… – приехав в Амстердам, Элиза, первым делом, отправила телеграмму Виллему, сообщая, что они теперь в Голландии:

– Он мне напишет, – женщина, ожидала своей очереди, на почте, – и мне станет легче. Может быть, он не поедет в Конго. В Европе теперь тоже много сирот… – она посмотрела на светлые затылки мальчиков.

Иосиф и Шмуэль устроились у стола, где заворачивали посылки. Близнецы посадили между собой Маргариту. Почтовая служащая разрешила детям поиграть с сургучом. Элиза взяла деньги на телеграмму, из средств, выданных на хозяйство мужем. Давид был бы недоволен, попроси она еще серебра. Он считал, что одной весточки, из Мон-Сен-Мартена, было достаточно.

После почты Элиза пошла с детьми по магазинам. Близнецы, по очереди, катили низкую коляску с Маргаритой. Кто-то из мальчиков, спросил:

– Тетя Элиза, если мы в Амстердаме будем жить, можно маму увидеть? Папа говорил, что раз в месяц можно… – Иосиф и Шмуэль, к четырем годам, отлично говорили, и бойко читали. Мальчики начали писать, по прописям, и знали цифры. Элиза слышала, что у них остался свой, особый язык. Муж объяснил, что феномен называется криптофазией. Он часто встречался среди близнецов, особенно тех, что с раннего возраста говорили на разных языках:

– Голландский… – он загибал пальцы, – со мной и на улице. С тобой они по-французски говорят, она… – Давид поморщился, – их английскому языку обучала. Малыши перерастут… – пообещал Давид. Элиза заметила, что Маргарита, с близнецами, тоже переходит на непонятную речь.

– Я Иосиф, – добавил мальчик, широко улыбаясь, – тетя Элиза.

Они всегда говорили правду. Мама учила, что лгать нельзя. Так велел Господь, в Торе. Иосиф и Шмуэль знали о заповедях. Мама зажигала свечи, госпожа Аттали водила их, малышами, в синагогу. Дома у отца, правда, ели свинину. Шмуэль, вздохнув, заметил брату:

– Надо есть, иначе папа будет недоволен. Тетя Элиза готовила, старалась… – когда отец был расстроен их поведением, он долго выговаривал малышам. Мать сердилась, но быстро отходила, и через несколько минут обнимала мальчиков.

– Можно, конечно, – Элиза потрепала мальчика по светлым кудрям:

– Я думаю, ваша мама в городе… – близнецы напоминали Эстер, а еще больше, ее отца:

– Только они высокие, – Элиза смотрела на изящных мальчиков, в льняных, синих матросках. На Маргариту она тоже надела полосатое, морское, платьице и хорошенькие туфельки.

– Спасибо, тетя Элиза, – вежливо ответил Иосиф. Он услышал шепот брата: «Elle niet know zijn moder!»

– Мама здесь, – уверил его Иосиф, углом рта:

– Она придет, обязательно. Дай мне повезти, моя очередь… – он скосил глаза в коляску. Маргарита спала, зажав в кулачке кисть с засохшим сургучом. Сестра, на почте, широко открыла голубые, яркие глаза. Малышка просительно склонила кудрявую голову:

– Тетя, дайте… – девочка протянула ручку за кистью. Служащая расплылась в улыбке: «Конечно, милая». Маргарите никто ни в чем не отказывал. Девочка напоминала дорогую, фарфоровую куколку, с пухлыми, белыми ручками и ножками, с нежным румянцем на щеках. Она весело смеялась и охотно шла на руки даже к незнакомым людям.

Вернувшись из гестапо, муж, довольно, сказал Элизе:

– Очень хорошо, что ты только начала распаковывать вещи. Складывай все обратно. Мы переезжаем в особняк. Я теперь… – Давид подождал, пока жена снимет с него пиджак, – буду председателем еврейского совета города. Меня пригласили выступить, на радио… – он окинул взглядом стройную фигуру, в трауре.

Жена спала отдельно, с детьми. Давид не возражал. Пока не решился вопрос отъезда в Швецию, он не хотел еще одной беременности. Жена была против нехристианских методов, как она их называла.

– Христианский метод ненадежен, – усмехнулся Давид, – не стоит рисковать. Ничего, я потерплю… – Элиза, робко, сказала:

– Ты говорил, что дом пустует, но если… – Давид проверил особняк. Бывшей жены профессор не нашел, ее докторского чемоданчика и саквояжа, тоже. Исчезла папка с документами, ее и детей. Давид смотрел на склоненную, золотоволосую голову. Жена не знала, что он взял с почты, в Мон-Сен-Мартене, три письма, присланные Эстер. Давид прочел их и сжег. Он надеялся, что бывшая жена, не дождавшись ответа от Элизы, уехала из Амстердама куда подальше. Конверты, которые приносила на почту Элиза, он тоже забирал, обаятельно улыбаясь:

– Мы забыли вложить записки от мальчиков. Я очень вам благодарен.

– Сучки… – вздохнул Давид, – женщины все себе на уме. Нельзя им доверять. Казалось бы, и разума у них нет, а все равно, стараются обвести мужчину вокруг пальца… – он кинул жене развязанный галстук:

– Немецкая администрация разрешила мне занять особняк. Я принес текст выступления на радио, – добавил Давид, – положи его в папку с лекциями. Он тоже пригодится… – Давид сказал жене, что на обед придет оберштурмбанфюрер фон Рабе. Элиза схватилась за косяк двери:

– Давид, как ты можешь? Немцы убили моего отца, я не хочу… – она почувствовала сильные пальцы хирурга, на запястье:

– Меня очень мало интересует, что ты хочешь, – сообщил муж, – это огромная честь. Твой отец погиб в автокатастрофе. Печально, но такое случается. Я ожидаю, обед лучшего качества. У господина оберштурмбанфюрера есть титул. Он граф, и привык к хорошей кухне… – жена вскинула подбородок. В серо-голубых, больших глазах, Давид, неожиданно, увидел угрюмое, шахтерское упорство. Давид помнил хмурых мужчин, в грязных комбинезонах, выходящих из подъемника, многодетных матерей, сидевших в приемной рудничной больницы:

– Кровь Арденнского Вепря, – вспомнил он, – кто ждал от ее отца, что он, на восьмом десятке, бросит машину на немецкий шлагбаум? Вроде был тихий человек, мирный, верующий, с детьми возился…

– У меня тоже есть титул, – ее голос был ломким, холодным:

– Моей семье семь сотен лет, Давид… – муж покровительственно улыбался:

– Больше нет, моя дорогая. Не думай, что я не знаю о туземных красавицах, которых ваша семья привечала, пока болталась в колониях. Достаточно на портреты посмотреть. Жена твоего прадеда вообще для индийца ноги раздвинула, произвела на свет ублюдка. Твоя кузина Тесса наполовину китаянка. Я бы не стал гордиться такими предками. В отличие от моей семьи… – он достал кошелек:

– Я выдам отдельную сумму на обед. О винах я позабочусь. Женщины в них не разбираются.

Дети спали, после прогулки.

Элиза заправляла салат, с зеленой фасолью и беконом, как его делали в Льеже. На десерт она приготовила шоколадный торт:

– Может быть, малыши не проснутся… – она посмотрела на кухонные часы, – я не хочу, чтобы они видели эсэсовца. Хотя весь город немцами полон. Господи, – Элиза перекрестилась, – что с Эстер, где она? Убереги ее от всякой беды, пожалуйста. Она не могла уехать, не могла бросить детей… – в передней затрещал звонок.

– Посыльный из магазина, – крикнул Давид, – вино принесли. Я приму, занимайся обедом… – он накинул домашний пиджак.

Давид выступал в Лейдене, перед коллегами, представляя им рукопись монографии. После лекции профессор собирался отправить труд в нобелевский комитет. Внимательно перечитав черновик, он убрал выводы, полученные в совместных исследованиях с полковником Исии. Для подобной смелости время пока не пришло. Универсальная вакцина от чумы, была, тем не менее, готова. Одна прививка, в младенчестве, обеспечивала иммунитет на десять лет. Потом ее надо было просто повторять.

Открывая дверь, он думал о фраке, сумме премии, и нобелевском банкете. Взглянув на площадку, Давид, невольно, отступил.

Она надела летний, синий костюм. Стройные ноги, в юбке ниже колена, немного загорели. Из-под шляпки выбивались светлые локоны.

– Здравствуй, Давид, – тихо сказала бывшая жена.

Американское посольство в Гааге готовилось к отъезду.

Эстер принял знакомый консул, в голой комнате, где остались только два кресла и старый стол. Герб и флаг США со стены пропали. Во дворе консульства выстроились грузовики, с аккуратно сложенными ящиками. Американец повел рукой:

– В Роттердаме ждет корабль. Я вам советую, миссис Горовиц… – он внимательно посмотрел на женщину, – пока есть возможность, покиньте страну. Защитой прав американцев, на территории новой Европы… – Эстер, невольно, передернулась, – теперь занимается берлинское посольство. Но здесь не Берлин, и у вас имеется местное гражданство… – женщина, упрямо, сжала губы. Эстер протянула консулу папку:

– Свидетельства о рождении и фотографии моих сыновей. Я приходила, до начала войны… Мальчикам четыре года, они родились в Амстердаме. Я прошу вас, прошу… – Эстер заставила свой голос не дрожать, – выпишите американские паспорта. Вы можете… – консул покачал головой:

– Я повторяю, миссис Горовиц, мы работаем по установленным Государственным Департаментом правилам. Есть порядок, процедура. Надо подать прошение о гражданстве, и сопроводить бумагу нотариально заверенным разрешением второго родителя… – Эстер, мрачно, подумала, что даже если она выпустит несколько пуль в холеное лицо, это ничего не изменит. Она сжала сумочку похолодевшими пальцами:

– Моя семья живет в Америке триста лет. Мои предки сражались в войне за независимость. Родители моего отца знали президента Линкольна. Мой брат работает в Федеральном Бюро Расследований… – Эстер подозревала, что Меир, на самом деле, давно не ловит гангстеров, но говорить об этом смысла не имело.

– Миссис Горовиц, – консул поднялся, – правила для всех одинаковы. Президенту Рузвельту я бы ответил то же самое. У вас есть… – он посмотрел на часы, – сутки. Я вам советую приехать сюда с бывшим мужем… – добавил консул, – в нынешних обстоятельствах я не смогу принять документ. Мне необходимо личное согласие на выдачу паспортов детям… – консул видел в голубых глазах женщины нехороший, не понравившийся ему огонек. Миссис Горовиц, по мнению дипломата, могла пойти на подлог и привезти в консульство поддельное разрешение.

Изящные ноздри дрогнули, она забрала папку:

– Я еврейка, мои дети тоже. Вы слушаете радио, и знаете, что происходит с евреями Европы… – консул поправил галстук:

– Не создавайте панику, миссис Горовиц. Евреев, всего лишь, попросили зарегистрироваться. Обычная практика, в Голландии много иностранных граждан. Вы, например, – добавил консул, – прошли регистрацию, миссис Горовиц? – ее глаза сверкнули, красивое лицо исказилось. Женщина склонила светловолосую голову: «У вас южный акцент».

– Я из Чарльстона, – удивился консул, – а почему… – миссис Горовиц застегнула пуговицу на жакете. У нее были длинные, без колец, пальцы, с коротко стрижеными ногтями:

– Понятно, почему вы советуете пройти регистрацию… – ядовито отозвалась женщина:

– Я привезу в Гаагу бывшего мужа, – пообещала она, исчезая за дверью. Консул пожал плечами:

– Причем здесь юг и север? Горовицы… – он нахмурился, – семья известная. Ее предки в учебниках есть. Они северяне… – вспомнив о Страннике и Страннице, консул разозлился:

– Она черных имела в виду. Нашла, что сравнивать. С черными на юге всегда хорошо обращались, а о сегрегации еще в Библии говорится. Противоестественно, чтобы цветные и белые смешивались, даже в автобусе. Или, например, кто может представить цветного дипломата… – консул улыбнулся, – подобного никогда не случится. Евреи, другое дело. Незачем распространять панические слухи. Ничего с евреями не сделают… – он увидел, что женщина выходит из ворот консульства: «Закон для всех одинаков».

В поезде, Эстер смотрела в окно, на аккуратные городки, шпили церквей, каналы, и зеленые поля. В вагоне не говорили об оккупации. Люди обсуждали американский фильм, «Морской ястреб», недавно вышедший на экраны. Эстер читала о картине в киножурнале, до начала оккупации. Эррол Флинн играл главного героя, капитана Торпа. В статье говорилось, что приключения, в сценарии, были основаны на легендах о Вороне и сэре Фрэнсисе Дрейке.

– Первый Ворон застрелил предка Давида, в Лиме… – вспомнила Эстер семейное предание, – а потом женился на его вдове. Она в Амстердаме похоронена. Ее тоже Эстер звали. Ее дочь вышла замуж за сына Давида, доктора Хосе… – муж настаивал, что Ворон убил его предка из-за женщины:

– Разговоры, – кисло замечал профессор Кардозо, – что Ворон ее спас, выхватил из костра, что муж ее предал, это ерунда. Ворон брал себе, что хотел… – открыв сумочку, Эстер посмотрела на золотую рысь:

– Давид не верил, что бывшую жену Элияху Горовица сожгли, в Картахене, с детьми… – она вспомнила, как муж, небрежно, заметил:

– Генерал Кардозо был добрым человеком, поверил сказкам этого Аарона. Он просто индеец, никакого отношения к евреям не имел… – Эстер возмутилась:

– У него была Тора! Доктор Мирьям Кроу ее держала в руках, мой дедушка Джошуа ее видел! Тора, изданная, в Амстердаме, принадлежавшая Элишеве Горовиц… – Давид хмыкнул:

– Бабушка Мирьям книгу потеряла, в прерии, когда от мормонов бежала. Ничего не докажешь… – он покровительственно улыбнулся: «У тебя в родословной не только цветные, но еще и индейцы…»

– У тебя тоже, – отрезала Эстер, – доктор Хосе у индианки родился.

Муж, покраснев, скрылся в кабинете.

Сейчас ей все казалось смешным и далеким. Она погладила голову рыси:

– Давид поедет со мной в Гаагу. Он подпишет разрешение, я отвезу мальчиков в Лондон. Тетя Юджиния о них позаботится, а я вернусь в Голландию. Он упрямый человек, однако, речь идет о жизни и смерти. Надо оставить ссоры, в наших руках судьба детей… – Эстер говорила все это, глядя в голубые, спокойные глаза мужа.

Давид, разумеется, не пригласил ее в квартиру. Выйдя на площадку, бывший муж смерил ее взглядом, с головы до ног:

– Что ты здесь делаешь? В соглашении ясно написано, что мои адвокаты пришлют извещение, о визите детей, на выходные дни, и привезут их… – муж улыбался, – только куда привозить? Ты, кажется, покидаешь Голландию… – между бровями жены появилась жесткая складка:

– Я бы хотела увидеть мальчиков, – попросила Эстер, – сводить на прогулку. Мы поедем в Гаагу, в консульство… – если бы бывший муж отказал в разрешении, Эстер намеревалась увезти детей в рыбацкую деревню, на Толен. Она хотела проводить Теодора во Францию и добраться, с помощью господина де Йонга, до британских берегов.

Давид усмехнулся:

– Я тебе много раз говорил, что я не дам никаких разрешений. Я отец, я несу ответственность за воспитание детей. Они останутся в Голландии. Что касается просьбы, о прогулке, то у тебя есть время, раз в месяц. Дождись его… – Эстер слышала уверенный голос мужа, такой же, как в радиопередаче.

Профессор Мендес де Кардозо объяснял евреям, что регистрация, и штамп в документах, были просто бюрократической процедурой, для учета населения. У евреев не существовало никакого основания для паники. Немецкие власти уважали нужды общины.

– Посмотрите вокруг, – он говорил мягким, отеческим тоном, – синагоги, кошерные магазины работают. Некоторые рестораны и кафе закрыты для входа евреев, но это для нашего, блага. Мы должны понимать чувства немцев. Многие из них лишились сбережений, во время кризиса, по вине некоторых алчных, и бесчестных представителей нашего народа… – Эстер встряхнула головой, пытаясь избавиться от назойливого жужжания.

Он посмотрел на часы:

– Мы ждем гостей, к обеду. У меня мало времени… – Давид взялся за ручку двери. Голос жены был хлестким:

– В парке Кардозо, сняли табличку, в его честь. Вход евреям туда закрыт. Твой прадед умер, как полагается врачу, спасая Амстердам от эпидемии. Он бы не смог зайти в сад, разбитый на месте его собственного дома. Давид, как ты можешь? Твои взгляды, это твое личное дело, но мальчики… Не ставь будущее детей под угрозу, дай нам уехать… – Эстер, сквозь сумочку, чувствовала тяжесть пистолета:

– Если я его пристрелю, прямо здесь, мне больше не понадобятся никакие разрешения. Он отец, у него еще Маргарита… – схватив ее за руку, Давид вывернул пальцы:

– Пошла вон отсюда! Не придумывай ерунды, истеричка! Ни меня, ни мою семью никто не тронет! Мы зарегистрировались, мы соблюдаем правила… – от него пахло знакомым сандалом. Темная борода была совсем рядом с лицом Эстер:

– Нельзя, чтобы он видел пистолет… – дернув рукой, она отступила. Бывший муж оправил пиджак:

– Где твоя регистрация? Покажи мне паспорт. Если ты собираешься здесь болтаться, я вызову полицию. Ты проведешь ночь в камере, Эстер… – за дверью залаяла собака, раздались детские голоса.

– Сдохни, мамзер, – выплюнула Эстер. Женщина сбежала вниз по лестнице, стуча каблуками. Она рванула дверь подъезда:

– Элиза не поможет, даже если меня увидит, в окно. Она его боится, смотрит ему в рот… – Эстер быстро шла по набережной Амстеля. Миновав мост, у оперного театра, она опять услышала собачий лай. Эстер обернулась. Гамен несся по мостовой, поводок тащился сзади. Пес заплясал у ее ног. Элиза, в траурном платье, с неприбранными, золотистыми волосами, бежала следом. Женщина тяжело дышала:

– Я сказала, что собаку надо прогулять. Эстер, с мальчиками все в порядке. Я тебе писала, из Мон-Сен-Мартена…

– Я тоже тебе писала, – тихо сказала Эстер, глядя на усталое лицо, на темные круги под глазами. Она не хотела думать о том, что могло произойти с письмами. Отогнала от себя эти мысли, Эстер кивнула на черную ткань: «Что случилось?»

Элиза быстро говорила, комкая в руках поводок, оглядываясь на мост. Эстер вздохнула:

– Не бойся, за деревьями нас не видно. Мне очень жаль… – она взяла тонкую руку:

– Я твою книгу купила. Очень хорошо вышло. Тебе надо еще писать.

Элиза всхлипнула:

– Эстер… Я не знаю, как… Прости меня, прости. Ты не уедешь… – в серо-голубых глазах стояли слезы.

– Куда я уеду, – Эстер, закурила, – когда мальчики здесь. А что ты прощения просишь… – она глубоко затянулась сигаретой, – это все… – женщина не закончила:

– В прошлом все. О детях надо думать, и мне, и тебе… – Элиза сказала, что Давид пригласил к обеду оберштурмбанфюрера Максимилиана фон Рабе:

– Я не хочу, чтобы дети его видели… – растерянно добавила женщина, – может быть, их на прогулку забрать? Мне надо подать обед, иначе Давид будет недоволен. Они не признаются, что вы встретились. Они о тебе спрашивали… – розовые губы дрожали.

Эстер посмотрела на хронометр:

– Приводи малышей через полчаса в Ботанический сад. В оранжереях есть детская группа. Моя няня их оставляла, тем годом. Скажешь Давиду, что… – Элиза закивала:

– Я знаю, мальчикам нравится. Только Маргариту они не возьмут, группа с трех лет. Придется ей дома побыть… – Эстер, на мгновение, обняла женщину: