Оглянись на будущее

— Сама ты мымра и квашня! — ответствовала мать.

— Ну, погодите! — ахнула Рая чем-то увесистым, возможно безменом или утюгом, по кухонному столу.

— Ты приобретала, чтоб увечить тут? — кинулась мать.

Сергей собирался лихорадочно и скоро. Любой ефрейтор позавидовал бы ему. Не рассмотрев что — сунул в рот, пожевал, напяливая рабочую рубашку, выплюнул. Кажись, пустой коробок спичечный попался. Пошарил сигареты, черт их прячет, когда нужны, махнул рукой, на бегу схватил кепчонку и был таков. Это не его война. Бейте тут все, что бьется, стучите друг другу куда придется, к вечеру угомонитесь, к утру отдохнете… Да и как раз на этот случай есть пригудка: «Милые дерутся, только тешатся». Давно ли мать, побывав в Бордовичах, убеждала: «Что статя, что ухватка. На всю деревню первейшая». Уговаривала, будто нельзя вовсе без хомута. Уговорила. Продолбила, как она же сама сказала. Привела. С приданым. Ладно, что кролов поели, боле месяца из-за них резня длилась. Тарелочки, какие от приданого, переколотили. У кастрюль все бока в черных вмятинах, тряпки какие — кулем-валем скомканы. Все ж дни теперь долгие, не то платья-кофты — вилки-ложки можно жгутами покрутить. Вот и пущай, сами затеялись, сами разберутся, когда упыхаются.

Но мысли эти как-то неуверенно и краешком тянулись в сознании. Сергей знал и понимал: не они там главные, не устоять им перед напором иного, важного, тревожного по-настоящему. Что там и как, но работа для Сергея не просто заработок. Иван что — наряды не смотрит, получку не считает? У Игоря Рыжова хотя и несносимая тельняшка, к Лизавете небось при параде является. Про длинного Жорика и толковать нечего. У того жена — Домна. В эту домну хоть тремя кранами загружай, все мало. Но… И стопорили такие разгонистые мысли, оставляя поле боя другим, самым-самым. Не хотелось Ефимову связываться с этими самыми-самыми, знал он — хорошего там нет, но куда ж ты денешься?

«Неправда, что Иван меня утопить решил. Не за корысть он с Мошкарой схватился. Не след мне товарища подножкой бить. Наверстаем те копейки, которые сейчас теряем. Не надо…»

Эти мысли Сергей обрывал сам.

«А у Зойки пончики слаще кулича», — нарочито бодро начинал он и думать, и представлять. И пончики, и Зойку, и себя около нее. «Зойка — товарчик. Пусть и не наша, но все равно хороша Маша». Постоишь, посмотришь на нее, и на душе краше. Она ничья, можешь думать, что твоя. Можешь сказать: «Зойка, а чем я хуже других?» Она не обидится, она еще ничего такого не понимает. Улыбается и знай твердит: «Пончики, пончики!» Хорошая она.

У ворот сторожки дровяного склада Сергей остановился, огляделся, подошел к колонке, поплескал на лицо чуточек, утерся подолом рубахи, пошел было дальше и вернулся. Сел на дуплястый окамелок, на котором сидит обычно сторож, наклонил голову, обеими ладонями потер уши, покряхтел. Ну, зачем было, зачем? Понятно же, не себя — Мошкару подпер. Вместе с таким проходимцем на Ивана пошел. Ну зачем?

«Ну, подумаешь, один стык. Ну, вырезал, так сам и сварил. Сдали же. А Иван своего не упустит, еще сварит… Сказать надо было, — тут же началась эта дурацкая перепалка, от которой вот уже третий день, с самой пятницы, нет покоя. — Сказал бы Ивану: так, мол, и так. Приказал Мошкара вырезать твой пробный стык. Я вырезал. Сварил газом, сдали честь честью, и ты не обижайся. Ребята тоже просили, им не шибко весело было торчать в цехе перед выходным. И ты не обижайся. Так, мол, и так…»

«Ну и чего ж ты не сказал, если так, мол, и так? Язык тебе прищемило? Или ты теперь в дурачка играть будешь? Так, мол, и так? А как так? Иван полмесяца добивался разрешения сварить этот стык. Доказать хотел, что…»

«Он хотел доказать, а у меня кусок горбушки оттяпать? — распалился Сергей. — Я что — миллионщик, у меня что — из горла прет?»

А, пропади оно все! Встал, сплюнул сердито, зашагал под горочку.

— Пончики, пончики, пончики! — услышал голосистое сообщение.

Зойка. Молодчина, Зойка. Не было б тебя, вовсе хоть удавись.

— Привет, Зоюшка! — помахал Сергей издали.

— Привет, женатик.

— Ты, знать, раньше радицких петухов подымаешься?

— Поели петухов.

Глаза у нее — все лицо занимают. И светятся. Радостные какие-то, будто она вот только-только в лотерею «Волгу» выиграла. Стоял бы тут и стоял. Смотрел бы и смотрел.

— Пончики, пончики, пончики! — пела Зойка. — Сладкие — по пятаку, вкусные — по гривеннику. Навались, пока горячие. Девочки, девочки! Без паники! — погрозила она пальцем техникумовским девчонкам, атаковавшим лоток сразу всем гамузом. — Очередь и порядок. Платить надо, беленькая, у меня тоже не Азовский банк.

У техникумовских девчонок пончики — и основная, и второстепенная пища. Они потому и тоненькие такие, что, окромя пончиков, ничего не едят. Случается, на пончики тоже не хватает. У всех на что-нибудь да не хватает. Но когда не хватает на пончики, жить вовсе туго.

— Нету… — вымолвила девочка-блондиночка, трудно глотая и скорбно глядя на оставшийся в руке початый пончик. — Но я отдам. Нынче перевод жду. Отдам, вот честное-распречестное.

— Ладно, крой! — сердито махнула Зойка рукой. — Но когда пойдешь завтра в кино, вспомни должок. Я тоже в кино люблю. Дядечка! Эй, чего вы такой пасмурный? Берите пончики, враз повеселеете. Вам надо с мясом, у вас творог свой дома есть. Сколько вам?

— До чего ж ты весело работаешь, — похвалил дядечка в синей куртке нараспашку. — Тут лет десять такая сердитая бабка торчала, так я от этих пончиков прятался. Давай… штук… сколько на рубль без сдачи. Пахнут, — взял дядечка пончик прямо из лотка. — Правда, с мясом или с ливерком? Ну — жениха тебе ласкового да работящего. — И, весело улыбнувшись Зое, пошел куда-то по своим делам.

— Пончики, пончики, пончики!

И никому невдомек, что за веселым и певучим призывом вовсе не веселые, даже совсем грустные мысли. Не велика честь стоять с лотком середь площади. Правду сказал тот дядечка в куртке без пуговок: ведьма тут стояла, по копейке на шкалик собирала, да и не голодала, когда люди пайковые хлеба во сне видели. Теперь кто ж голодает? И это не утешение, что у лотка стоял сам светлейший князь Меншиков. Техноруку хорошо примеры приводить, он руководитель всего производства. Встал бы вот здесь, да чтоб в самый затишный час, когда пончики не берут, когда мысли донимают. Люди вон спутник создали, атомы расщепляют, плотины строят, целину осваивают. Даже Генка конопатый говорит: «У нас работа, какая нашим папенькам и не снилась. Сто десять атмосфер рабочее давление, пять тысяч киловатт».

В пончиках нет ни давления, ни киловатт. В пончиках ливер.

— Пончики, пончики, пончики! Ну, чего ты торчишь, чего ты таращишь, чего ты губы развесил? — не вытерпела Зойка.

— Да я что, я ничего, — виновато улыбнулся Сергей. И поплелся дальше. Пора. Как ни виляй, являться надо. Может, даже лучше будет, если поскорее. Не съедят же.

— Пончики, пончики, пончики! — слышалось вслед. И впервые отчетливо, сочувственно подумалось: «Ей тоже не сладко. Работеха еще та, а она вот держится. Она потому и молодец, что умеет держаться».

«Не надо бы на него кричать, — посмотрела Зоя вслед Ефимову. — У него житье — собака не позавидует. Пусть бы стоял, коль нравится».

— Погибаю, умираю, дохожу! — налетел откуда-то Никанор Ступак. Он теперь каждое утро налетает откуда-то. Умирает, доходит, погибает, а на самом деле других слов не найдет. Наверно, думает, эти тоже годятся.

Личность довольно смутная. Чем-то таким промышлял в голодные послевоенные годы. Сидел где-то лет пять. Вернулся плешивенький, но с целым забором золотых зубов. Устроился на завод, но живет не по заработкам. Носачов племяш, говорят на Радице. Почему так говорят, Зойка не вникала. Да и не вникнешь во все, о чем говорят на Радице.

— Дюжину, нет — сотню мне! — положил Никанор руку на край лотка. Другой рукой, невзначай, провел по Зойкиному плечу, не то погладил, не то муху согнал.

— Не пижонствуй, — спокойно посоветовала Зоя. — Пончики тебе вредно, у тебя желудок испорченный.

— Кто сказал? — выпятил Никанор широкую и мощную грудь. — Да я, да мы! Во! — постучал он кулаком в грудь. — Колокол! А ради тебя буду есть хоть вон — булыжники, — указал на мостовую.

— Оштрафуют.

— Платим! — выхватил Никанор смятые десятирублевки. — Во, на Радице грязи меньше! Не-э, трудовые, ты не шали-и! Во! — из другого кармана достал расчетную книжку. — Читай, сколько тут? Вот то-то! Небось думала: грабанул Капуста… Ну, это у меня кликуха такая была, — пояснил с деланным смущением. — Шпана меня пуще бога чтила… Нет, я не к тому, мы и на соцпроизводстве не в последних рядах. Зоя, ты послушай, я ведь хоть земли съем. Люблю тебя, вот расстреляй на месте. Женюсь хоть нынче. В шелка…

— Пончики, пончики, пончики! Здрасьте, Полина Сергеевна, что же вы мимо проходите? Горяченькие. Хотите, вам с-под низа?

— Зоюшка, голубушка, — улыбнулась женщина, сворачивая с тротуара. Хорошая она. Почти незнакомая, а всегда хоть словечко теплое скажет. Подошла, оглядела Никанора с головы до ног, отвернулась, сказала холодно:

— Не мешал бы ты, мил человек, работа тут.

— Тебе-то какая забота? — огрызнулся Никанор.

— Много ль осталось-то? — заглянула в лоток Полина Сергеевна, подальше, подальше оттесняя Никанора корпусом. — Знать, все заберу. У меня квартирант… Гости к нему, как в церковь на исповедь. Положу на тарелочку, ешьте не ешьте, боле нечем потчевать. А еще Алеша мой пишет. Служится ему хорошо, наградили его… вот, — опять отсунула Никанора так, что он отступился подальше. — Пишет мой Алешенька… Ты ж помнишь его? О тебе спрашивает. Поклон тебе шлет. А этого, фикса того, гони в три помела. Ишь светит тут гнилым золотом! Лихобор чертов, каракатица плешивая. Гони! — и так посмотрела на не робкого в общем-то Никанора, что тот и еще немножечко отступил. — На необитаемые острова таких надо ссылать, будто непонятно, чего он тут крутится. Сыпь, сыпь, дома разберу, кои с чем, — и подставила широко авоську. Ушла, то и дело оглядываясь, и, пока не исчезла за углом, стоял Никанор тихо и смирно. Потом усмехнулся, ладонью потер шею, спросил глубокомысленно:

— Что я ей — ложку из рук выбил? Ведьма! А ты что — в самом деле помнишь того сопатика? Алешка! Служит — не тужит. Болявки с-под носа не сходили, пузичко рахитное.

— Пончики, пончики…

— Погоди ты, я к тебе по важному делу. Да погоди! В бригаду ко мне хочешь? Два месяца — и профессия. Сварщица — это я те дам. Девчонки по две косых колупают, в деньгах купаются, и на Почетной доске портрет в полную величину. А? — и преданно, покорно заглянул Зое в глаза. — Я не к тому, я от души. Ни словечком нигде. Скажешь сама — счастье мое, не захочешь — умру, не обижу. Ты подумай, я не тороплю. Ну, что это — торчать на площади? Ребята у нас… коллектив, точно говорю! Ну, я побег. А ты подумай, подумай.

— Пончики, пончики… Да ну их, ей-богу!

6

Услышав позади шаги, Ефимов оглянулся. Так и есть — Мошкара. Ну, что он — караулил тут? Сергей втянул голову в плечи, будто на него замахнулись, засеменил, сбавляя шаг. Улыбнулся на всякий случай. С Мошкарой ссориться, что плевать против ветра. Приемщик ОТК. Даже старший приемщик. Захотел — принял и наряд подписал, не захотел — душу вымотает, некуда жаловаться. Он — на страже государственных интересов, он всегда прав.

Догнал Мошкара, похлопал Ефимова по спине, аж внутри загудело, спросил с пришептыванием:

— Опять бабы взбунтовались? Ухватом лудили, помелом протирали. Ты бы хоть для приличия глаза промывал.

— Не твое дело.

— Тигры они у тебя, — покачал головой Мошкара. — Сожрут. Хочешь совет? Не являйся домой недельку, они там перешебуршатся, мягче станут.

— Ты вот что, Федор Пантелеич, ты скажи-ка, если такой умный, как мне Ивану в глаза смотреть?

— Зачем? — строго спросил Мошкара. — Он что — зазноба твоя, что ты ему в глаза? На кой он тебе, давно сказано! Было да сплыло, понял ты, чугунная башка? За меня держись, понял ты!

Чего понятнее. Оклад у Мошкары сто двадцать, премиальные не каждый месяц, а домик с мезонинчиком, в домике добра — черт колом не провернет, и каждое летечко его толстозадая Лизавета в Сочах пупок греет. С начальством за руку здоровается, а что с Иваном сцепился, так это еще разобраться надо, что к чему. И сказал, тоже на всякий случай:

— Я понимаю, разве я что.

— Башковитый, — мазнул Мошкара Сергея по голове. — А насчет всяких этих затей — не твоя забота. Понял? Хочешь, найду тебе такую кралю — дура, хоть дрова на ней коли, а денег — две кучи? Раечку — назад, в Бордовичи, маманьку на подножный корм, а сам с этой дурехой в рестораны. А? Ну гляди, мое дело предложить.

Издевается. А что ты ему скажешь? Терпи. Шмыгнул Мошкара носом, поддернул вечно спадающие штаны и неожиданно припустил.

Сергей оглянулся. Вон что — Иван. Достал рукой Мошкару, попридержал, спросил, заглядывая в лицо:

— Чего ерзаешь, Федя? Опять что-то где-то?

— Отцепись, я тебе не фулюган, — оттолкнул Мошкара руку Стрельцова. — Меня на «понял» не возьмешь. — И выложил главное: — В пятницу четыре часа мурыжились тут из-за твово пробного стычка, пока начальство вырезать не распорядилось.

— Что-что? — приостановился Иван. — Все шутишь, бедова голова?

Прибавил шагу Мошкара. Зачем осложнять позицию? Мало ли, что Иван сгоряча сотворит, потом качай права. И, отойдя шагов на пяток, крикнул, не сумев сдержать злорадства:

— И на старушку выходит прорушка!

— О чем это он? — подозрительно оглядывая Сергея, спросил Стрельцов. — Нет, ты пока не обмирай, ты ведь в курсе. Какой стычок? Кто вырезал, кто велел?

Не от излишка смелости, от острого отчаяния брякнул Сергей:

— А я вырезал! Приказали — и вырезал. Не ты тут самый главный. Моду взяли — если я безответный, так об меня можно хоть ноги вытирать!

— Вон почему ты в пятницу петушился! — покивал головой Иван. — А я-то думал… Ну, да хрен с тобой, коль ты такой сообразительный. — И зашагал так размашисто, будто цех загорелся.

Никакого пожара в цехе. Пустынно, гулко, прохладно. По левой колее строй вагонов-котлов, готовых под окончательное испытание. По правой стороне, на монолитных стендах, как насторожившиеся пауки, пузатые, тонконогие блоки. Посреди пролета, среди тускло поблескивающих лужиц — трубопровод питательной воды. Как испытали в пятницу, так и оставили. Ни манометра не сняли, ни пресс не отключили. Ладно, хоть воду догадались слить.

Маленький, щупленький, склонил голову Миша Павлов. Стоит, уперев ногу в монтажный кронштейн, смотрит на манометр, может просто в лужу на полу, и думает. Конечно же думает. Есть над чем подумать. В пятницу суетились, горячились, уговаривали, увещевали, если правду сказать, унизительно расстилаясь перед Мошкарой. Сроки! График! Еще бы! Вот они — сроки, графики. Пролежал трубопровод почти трое суток, никому не надобен. Но нет в нем уже пробного стыка, сваренного Иваном, нет в нем новой идеи. Таких трубопроводов было сто, если не больше. Ничем этот от прежних не отличается. Почему? Ради чего уступили Мошкаре?

Встал Стрельцов рядом с Павловым, указал на то место, где должен быть его пробный стык, спросил тихо:

— Думаешь, он стык мой выбросил? Он всех нас, как щенков слепых, в мешок да в прорубь.

— Так получилось, — не глядя на Ивана, сказал Павлов.

— Утешаешь?

— А что я мог? Четыре часа тут мурыжились… И так, и сяк… Он же, сам знаешь, а наряды сдавать в срок полагается.

— Сдал?

— Не успел.

— А чего ж ты успел?

— Не надо было самому убегать.

— Откуда ж я знал, что у тебя такие тонкие нервы? Но вот что, Миша, пора нам взрослеть. Не обижайся, но горлать насчет горбушки — это несложно.

— Я не держусь, выбирайте другого бригадира.

— Нет! Мошкаре и так весело. Не те выводы. Обещаю тебе: я и еще разок побываю в парткоме, но если… избави бог! Понял? Или все это мне одному нужно?

— Подгадал он, — уже просто по инерции оправдывался Павлов. Но и сам понял — жалкие слова. И все же, как быть, если Мошкару на открытый бой вызвать? Шестой энергопоезд завтра выгонять на испытательный стенд, а еще не сданы два котла. Насильно их не спихнешь, Мошкара всегда найдет к чему придраться. Тут думай, что хочешь, но говори — не ошибайся. Пока там начальство большое согласится, чтоб работали честные люди без приемщика, он душу вымотает, со свету сживет. И дело тут не в горбушке.

— Да! Из «Спорта» звонили тебе в пятницу. Табельщица прибежала, говорит: там самого начальника дружины требуют… — Но и опять умолк. Лишние слова. Не в том, не в них дело. Достал сигарету, помял в пальцах, подождал, пока Иван щелкнет зажигалкой, сказал внятно: — Все, Ваня, все. Или я вовсе мямля в клеточку. Поверь.

— Пошли переодеваться, — обнял Стрельцов бригадира. — Завтра у начальника цеха совещание, — вполголоса, доверительно говорил Павлову. — Я думаю, надо долбить.

— Ваня. Они же… они там почти все коммунисты, — высказал Павлов довольно неожиданную, но логичную мысль. — Почему я их должен агитировать за Советскую власть?

Снял Стрельцов руку с плеча Павлова. Вопросительно покосился, не шутит ли, покачал головой, сказал:

— Думаешь, таблица умножения от самых пещер с нами? Чтоб принять, надо понять. Нельзя требовать, чтоб человек все знал и понимал. Объясним и глянем: не хочет — одно дело, не понял — иное. Повторим. Мы терпеливые. Ну а попрет под колеса, дело его. Необходимость и не такое перемалывала. Жестоко? А это не жестоко — Мошкара вон Серегу оседлал? Дурачок востроносый! Нашел покровителя…

— Да ну его к черту, твоего востроносика! — раздраженно отмахнулся Павлов. — Своих забот по ноздри. Ну, скажи мне, почему так? И в дружине мы, и в хоккейке мы, и на стенд вон опять же нас выпроваживают. Другие что — не обязаны? Им что…

— Не надо, Миш. Другие, пятые. Мы надежнее, понял ты? Или тебе не нравится быть надежным? Ну и будя!

В раздевалке подошел к Стрельцову Игорь Рыжов. Двухметровый красавец с дюжиной русалок на груди. Потрогал кепку, забытую кем-то на стрельцовском шкафу, покосился на бригадира, сказал озабоченно:

— Там звонят. Егорушка маленький опять колобродит.

— Ну и что? — не понял Иван сути сообщения. Мало ли кто в городе колобродит.

— Видишь ты, он опять с Танюшкой.

— Кто сказал?

— Точно все, точно, — убеждающе указал Игорь пятерней в пол.

— Когда было? — но вопрос опоздал. Рыжов отвернулся. Ему не доставляло удовольствия сообщать о таком. Три года, если не боле того, ватажится Иван с Таней. Дело личное, любовь зла, но если бы так. То они расплюются навеки, то их водой не разольешь. А то вот — на посмешище всем — она с директорским сыном в ресторане куражится. Это верно, теперь таких навалом, но все же, не вообще кто-то, это всем известно. Ни один дружинник не коснется, не из страха перед начальством, из уважения к Ивану. Пусть поймет. Такие дела решать ему самому. И все же не удержался. Жалко же его, черта. То одно на него валится, то другое падает. Крикнул, чтоб слышали все:

— Ванек. В пятницу я Мошкаре чуть пломбу не поставил. За мной, я ему сказал. А Егорушку по винтикам разберем и в металлолом сдадим.