Десять дней в сумасшедшем доме (ЛП)

— Я так и думал, — пробормотал он, затем спросил, повернувшись ко мне: — О чем они говорят?

— Что ж, я не всегда прислушиваюсь к ним. Но иногда, даже часто, они говорят о Нелли Браун и на другие темы, которые мне не слишком интересны, — отвечала я честно.

— Этого достаточно, — сказал он мисс Скотт, которая стояла неподалеку.

— Могу ли я уйти отсюда? — спросила я.

— Да, — сказал он, посмеявшись, — Вас скоро отошлют отсюда.

— Здесь очень холодно, я не хочу тут оставаться.

— Это правда, — обратился он к мисс Скотт. — Холод здесь почти невыносим, и кто-нибудь может заболеть пневмонией, если вы не будете бдительны.

После этого меня увели, и мое место заняла другая пациентка. Я сидела недалеко от двери и слушала, как доктор проверяет разумность остальных больных. С небольшими изменениями проверка была точно такой же, как моя. Всех пациенток спрашивали, видели ли они лица на стене, слышали ли голоса, и что те говорили. Я должна добавить, что все отрицали наличие у них таких слуховых и зрительных нарушений. В десять утра нам дали миску несоленого говяжьего бульона, в полдень — холодный кусок мяса и картошку, в три часа — тарелку овсянки, а в полшестого — чашку чая и кусочек хлеба без масла. Мы все мерзли и голодали. После ухода врача нам дали шали и велели ходить туда-сюда по коридору, чтобы согреться. В течение дня отделение навещало несколько людей, которым любопытно было взглянуть на сумасшедшую с Кубы. Я закрывала голову шалью, якобы из-за холода, боясь, что кто-нибудь из репортеров узнает меня. Некоторые из приходящих явно искали пропавшую девушку, так что несколько раз меня заставляли снять шаль, и они, взглянув на меня, говорили:

— Я ее не знаю. — или: — Это не та.

И я втайне радовалась этому. Заведующий О'Рурк навестил меня и попытался сам меня опросить. Потом он время от времени приводил нескольких хорошо одетых дам и джентльменов взглянуть на таинственную Нелли Браун.

Больше всего хлопот доставляли репортеры. Их было так много! И они все были умны и сообразительны, и я постоянно боялась, что они увидят во мне разумную. Они были весьма добры и вежливы со мной и очень осторожны в своих расспросах. Тот человек, что навещал меня поздно прошлой ночью, подошел к окну, пока репортеры пытались поговорить со мной, и велел медсестре позволить им со мной видеться, поскольку они могли помочь найти какие-то сведения обо мне.

После полудня доктор Филд пришел, чтобы опросить меня. Он задал мне несколько вопросов, многие из которых не имели никакого отношения к моему состоянию. Больше всего он спрашивал о моем доме, друзьях, и была ли я в отношениях с кем-либо, а также была ли я замужем. Он велел мне вытянуть руки и пошевелить пальцами, что я сделала без промедления, но потом я слышала, как он сказал, что мой случай безнадежен. Других пациенток спрашивали о том же самом.

Когда доктор уже собирался покинуть отделение, мисс Тилли Мэйард узнала, что находится в палате для душевнобольных. Она подошла к доктору Филду и спросила его, почему ее поместили сюда.

— До вас только что дошло, что вы в палате для безумцев? — спросил доктор.

— Да, мои друзья говорили, что пошлют меня в палату для терапии, чтобы там вылечили мою нервическую слабость, от которой я страдаю после болезни. Я хочу уйти отсюда немедленно.

— Вы нескоро уйдете отсюда, — ответил он, усмехнувшись.

— Если вы понимаете хоть что-нибудь, вы можете сказать, что я совершенно разумна. Почему бы вам не опросить меня?

— Мы уже знаем все, что нам нужно, — сказал доктор и оставил бедную девушку приговоренной к нахождению в сумасшедшем доме, возможно, до конца ее дней, не дав ей ни малейшего шанса доказать, что она душевно здорова.

Воскресная ночь была точным повторением субботней. Всю ночь мы бодрствовали из-за болтовни медсестер и их громкого хождения туда и обратно по голому полу коридоров. В понедельник утром нам сказали, что нас увезут в полвторого. Медсестры постоянно пытали меня вопросами о моем доме, и кажется, все они верили, что у меня был любовник, который плохо обращался со мной и повредил мой рассудок. Утром пришли новые репортеры; как неутомимы они были в своих попытках раздобыть какие-то новые сведения. Мисс Скотт отказалась допускать их ко мне, и я была благодарна за это. Если бы они смогли свободно разговаривать со мной, моя личность недолго оставалась бы тайной, так как многие из них знали меня в лицо. Заведующий О'Рурк пришел для последнего опроса и коротко переговорил со мной. Он записал свое имя в мою тетрадь, сказав медсестре, что я забуду о нем уже через час. Я улыбнулась, подумав, что не так уж уверена в этом. Он позвал нескольких людей, чтобы они взглянули на меня, но никто не знал меня и не мог ничего сказать обо мне.

Наступил полдень. Я стала тревожиться, когда подошло время отправляться на остров. Я боялась каждого нового визитера, воображая, что мой секрет будет раскрыт в последний момент. Потом мне отдали накидку, шляпу и перчатки. Я с трудом надела их, так напряжены были мои нервы. Наконец пришел санитар, и я попрощалась с Мэри, вложив «завалявшуюся мелочь» ей в руку.

— Благослови тебя Господь, — сказала она. — Я буду молиться за тебя. Крепись, девочка. Ты молодая, ты выдержишь это.

Я ответила, что надеюсь на это, а потом по-испански попрощалась с мисс Скотт. Грубого вида санитар обхватил меня руками и наполовину повел, наполовину потащил к карете скорой помощи. У ворот собралась толпа студентов, смотревших на нас с любопытством. Я закрыла шалью лицо и с радостью нырнула в экипаж. Мисс Невилл, мисс Мэйард, миссис Фокс и миссис Шанц были по очереди приведены вслед за мной. Санитар сел с нами, двери были закрыты, и мы отправились прочь от ворот навстречу сумасшедшему дому и моей победе! Пациентки не предпринимали попыток убежать. Запаха дыхания санитара было достаточно, чтобы заставить голову кружиться.

Когда мы достигли причала, возле экипажа собралась такая толпа, что полиции пришлось разогнать их, чтобы мы прошли к парому. Я была последней в процессии. Когда меня вели по пирсу, холодный ветер нес пахнущее виски дыхание санитара прямо мне в лицо, пока я не закачалась. Меня провели в грязную каюту, где я обнаружила своих спутниц, сидящих на узкой скамье. Маленькие окна были закрыты, и полный запаха грязной комнаты воздух был спертым. В одном углу каюты располагалась небольшая койка в таком состоянии, что мне пришлось зажать нос, проходя мимо нее. На ней лежала больная девушка. Немолодая женщина с большой шляпой и грязной корзиной, в которой были хлеб и мясо, довершала нашу компанию. Дверь охраняли две медсестры. Одна была одета в платье из ткани для наволочек, на другой было нечто более приглядное. Они были крупными, грубыми на вид женщинами и регулярно сплевывали коричневую от табака слюну весьма умело, хоть и не слишком женственно. Одна из этих устрашающих особ, кажется, верила во власть своего взгляда над сумасшедшими, потому что, когда кто-либо из нас шевелился или хотел подойти и выглянуть в высокое оконце, она говорила «Сиди смирно» и, опуская брови, буравила пациентку глазами. Охраняя дверь, они болтали с какими-то мужчинами, находившимися за стенами каюты. Они обсуждали некоторых пациенток, а также свои личные дела без всякой церемонности.

Паром остановился, и немолодая женщина с больной девушкой были выведены наружу. Остальным велели сидеть и ждать. На следующей остановке вывели всех моих компаньонок по очереди. Я была последней, и потребовались мужчина и женщина, чтобы протащить меня по пирсу на берег. Карета уже стояла там, и четыре других пациентки были в ней.

— Что это за место? — спросила я мужчину, чьи пальцы цепко впивались в мою руку.

— Остров Блэквелла, сумасшедший дом, из которого ты никогда не выйдешь.

После этого меня затолкали в экипаж, лестница была поднята, офицер и почтальон запрыгнули сзади, и меня стремительно повезли в сумасшедший дом на острове Блэквелла.

Глава 8

В стенах сумасшедшего дома

Пока экипаж быстро ехал мимо живописных лужаек в сторону приюта, мое чувство радости от того, что я достигла места назначения для своей работы, совсем померкло из-за несчастного вида моих спутниц. Бедные женщины, у них не было надежды на скорое освобождение. Они были помещены в тюрьму, без всякой их вины и, вполне возможно, на всю жизнь. Для сравнения, насколько легче было бы отправиться на виселицу, чем в это вместилище действительных ужасов! Пока экипаж мчался по дороге, я, как и мои товарки, бросала прощальные взгляды на свободное пространство, и вскоре длинные каменные здания показались в поле зрения. Мы проехали мимо одного низкого дома, и запах был так ужасен, что мне пришлось задержать дыхание, и я сделала вывод, что это кухня. Вскоре я выяснила, что вывод мой был верен, и я улыбнулась знаку в дальнем конце дороги: «Посетители не допускаются». Я не думаю, чтобы в этом знаке была необходимость, если посетители хотя бы попытаются приблизиться к нему, особенно в теплый день.

Экипаж остановился, и медсестра и офицер велели нам выйти. Медсестра добавила:

— Слава богу, они были тихими в пути!

Мы подчинились приказу и пошли к узкому каменному крыльцу, которое явно было сделано для людей, любящих перешагивать через три ступеньки. Мне было любопытно, понимают ли мои спутницы, где они, так что я спросила мисс Тилли Мэйард:

— Где мы?

— В сумасшедшем доме на острове Блэквелла, — ответила она печально.

— Разве вы сумасшедшая?

— Нет, — сказала она. — Но, раз уж нас послали сюда, нам нужно вести себя тихо, пока мы не найдем какой-нибудь способ освободиться. Это будет непросто, думаю, если все врачи, как доктор Филд, откажутся выслушать меня и дать мне шанс доказать свою разумность.

Нас провели в узкий вестибюль, и двери закрылись за нашими спинами. Несмотря на уверенность в своем душевном здоровье и в том, что я выйду отсюда через несколько дней, мое сердце заболело в груди. Я признана безумной четырьмя докторами и заперта под множеством безжалостных замков и решеток в сумасшедшем доме! Быть заключенной не в одиночестве, но денно и нощно в компании лишенных разума бормочущих сумасшедших, обреченной спать неподалеку от них, есть с ними за одним столом, считаться одной из них — весьма неуютное положение. Мы покорно прошли за медсестрой по длинному, лишенному ковра коридору в комнату, полную так называемых душевнобольных женщин. Нам велели занять сидения, и некоторые пациентки великодушно уступили нам места. Они смотрели на нас с любопытством, а одна из них подошла ко мне и спросила:

— Кто отправил вас сюда?

— Доктора, — ответила я.

— Почему? — настаивала она.

— Они сказали, что я безумна, — призналась я.

— Безумна! — недоверчиво повторила она. — Этого не скажешь по вашему виду.

Эта женщина слишком проницательна, заключила я, и была рада грубому приказу медсестры проследовать за ней для встречи с доктором. Эта медсестра, мисс Грюп, кстати сказать, была немкой с миловидным лицом, и если бы я не заметила жесткие очертания ее губ, я могла бы ожидать, как и мои подруги по несчастью, что она будет обращаться с нами исключительно хорошо. Она оставила нас в маленькой комнате для ожидания в конце коридора, и прошла в соседнее помещение, бывшее приемной.

— Я люблю ездить в экипаже, — сказала она невидимому для нас собеседнику там. — Поездка помогает развеяться посреди дня.

Ее собеседник ответил, что свежий воздух делает ее симпатичнее, и она снова появилась перед нами, улыбающаяся и довольная.

— Иди сюда, Тилли Мэйард, — сказала она. Мисс Мэйард подчинилась, и, хотя я не видела, что происходит в приемной, я могла слышать, как она кротко, но решительно излагает свою историю. Ее замечания были столь же рациональны, как все, что мне доводилось слышать от здоровых людей, и я была уверена, что ни один хороший врач не остался бы равнодушным к ее случаю. Она рассказала о своей недавней болезни и о том, что она страдает от нервической слабости. Она умоляла их проверить работу ее разума всеми доступными им способами, если у них такие вообще есть, и оценить ее по справедливости. Бедная девушка, мое сердце болело за нее! Я поняла там и тогда, что я всеми силами буду стремиться успешно выполнить свою задачу ради благополучия моих сестер по несчастью; и я покажу всем, что их запирают здесь без достоверных проверок. Без единого слова сочувствия и поддержки ее отправили назад к нам.

Миссис Луиза Шанц была вызвана следующей для встречи с доктором Кинером, приемным врачом.

— Ваше имя? — спросил он громко. Она ответила по-немецки, что совсем не говорит на английском и ни слова не понимает. Когда он прочел «Луиза Шанц», она ответила:

— Ja, ja.

Затем он пытался задавать другие вопросы и, выяснив, что она не может понять ни одного слова, как и сказать, он велел мисс Грюп:

— Ты же немка, поговори с ней за меня.

Мисс Грюп оказалась из тех, кто стесняется своего происхождения, и она отказалась, заявив, что знает лишь несколько слов на своем родном языке.

— Я знаю, что ты говоришь по-немецки. Спроси эту женщину, чем занимается ее муж. — и они оба засмеялись, словно над остроумной шуткой.

— Я знаю лишь немного слов, — воспротивилась она, но в конце концов выяснила род занятий мистера Шанца.

— Ну и зачем нужно было лгать мне? — спросил доктор, скрашивая грубость вопроса усмешкой.

— Я больше ничего не могу сказать, — заявила она и больше не переводила.

Таким образом, миссис Луиза Шанц была оставлена в приюте без возможности объясниться и быть понятой. Может ли что-то оправдать такую небрежность, когда можно без труда найти переводчика? Если бы ее поместили сюда лишь на несколько дней, кто-то мог бы усомниться в необходимости этого. Но эта женщина без ее на то согласия была заперта в сумасшедшем доме вдали от свободного мира, и она не могла убедить никого в том, что здорова; приговорена к нахождению в плену решеток приюта, вполне возможно, до конца дней, и никто даже не объяснил ей на ее языке, почему и как надолго. Сравните это с участью преступника, которому предоставляются все шансы доказать свою невиновность. Кто не предпочел бы быть убийцей с надеждой остаться в живых, чем быть признанным сумасшедшим и лишенным всякой надежды? Миссис Шанц на немецком умоляла объяснить ей, где она, и просила отпустить ее. Ее голос прерывался из-за рыданий, и без малейшей реакции со стороны доктора она была отправлена назад к нам.

Затем миссис Фокс прошла эту слабую неубедительную проверку и вернулась из приемной, будучи признанной больной. Мисс Энн Невилл была следующей в очереди, и я снова осталась напоследок. К тому времени я решила, что буду вести себя так же, как на свободе, с тем отличием, что я не скажу, кто я и где живу.

Глава 9

«Специалист» за работой

— Нелли Браун, доктор хочет видеть тебя, — сказала мисс Грюп. Я вошла в приемную и по приказу села напротив расположившегося за столом доктора Кинера.

— Как тебя зовут? — спросил он, не поднимая головы.

— Нелли Браун, — ответила я послушно.

— Где ты жила? — он записывал то, что я говорила, в толстую тетрадь.

— На Кубе.

— О! — выдохнул он с внезапным пониманием и обратился к медсестре:

— Ты встречала что-нибудь о ней в газетах?

— Да, — ответила она. — Я видела подробное описание этой особы в воскресном выпуске «Сан».

Доктор сказал:

— Проследи за ней, пока я схожу в кабинет и просмотрю ту заметку еще раз.

Он покинул нас, а мне велели снять шляпу и шаль. Вернувшись, он сообщил, что не смог найти нужный выпуск газеты, но он припоминает, что читал историю моего дебюта.

— Какого цвета ее глаза?

Мисс Грюп посмотрела и ответила, что они серые, хотя все говорили мне, что они карие или ореховые.

— Сколько тебе лет? — спросил он. Я сказала, что мне исполнилось девятнадцать в мае, а он повернулся к медсестре: — Когда ты в следующий раз уволишься?

Это, как я поняла, означало выходной.

— В следующую субботу, — ответила она с улыбкой.

— Ты поедешь в город? — и они оба засмеялись, когда она ответила утвердительно. Затем доктор велел:

— Измерь ее.

Мне приказали встать возле измерительного прибора, и планка была опущена, пока не прижалась к моей голове.

— Сколько там? — спросил доктор.

— Вы знаете, что я не могу понять, — сказала она.

— Ты можешь. Давай, какой у нее рост?

— Я не знаю. Тут какие-то знаки, я не могу сказать.

— Нет, можешь. Посмотри и скажи мне.

— Не могу. Посмотрите сами, — и они оба вновь рассмеялись. Доктор оставил свое место за столом и подошел, чтобы проверить лично.

— Пять футов и пять дюймов, разве не понятно? — сказал он, беря ее за руку и указывая на отметки.

По ее голосу я чувствовала, что она все равно не понимает, но это было не мое дело, так как доктору явно нравилось помогать ей. Потом я встала на весы, и она занялась ими, пока не привела их в состояние равновесия.