История болезни

Как оказалось, дядя был не просто строгих правил, а бывший министр какой-то там промышленности и дважды герой соцтруда. На родине воздвигли его бюст, как и полагалось. Но когда бывший дважды министр вышел на пенсию и окончательно заплыл жиром, то семейство решило отправить бюст и все остальные части тела героя в интернат. Дескать, дома все заняты, ухаживать за тобой, папуля, некому, а в интернате мы тебе отдельную палату устроим. Правда, забыли пояснить папе, что будет он там на общих правах... Короче, наш герой ударно обделался. И поднял дикий рев, поскольку лежать в дерьме он не привык. Матушка в бельевую сбегала, приходит в палату – мужик ее матом. Так твою и эдак, где ты шляешься, я тут уже охрип оравши. Маманя спокойно объясняет, что обрабатывала другого больного, что дядя на отделении не один и можно маленько потерпеть. А на будущее – судно под кроватью, мог бы и дотянуться.

Тут дядя раскрыл свое министерское хайло и начал орать, что он сейчас в Кремль позвонит, самому Леониду Ильичу и что от этого заведения камня на камне не останется. А лично тебя, паскуда ленивая, выпрут отовсюду и больше никуда не возьмут.

Эк, напугал. Матушка моя, составив многоэтажную конструкцию отборного мата, популярно объяснила, что это когда-то дядя был и министр, и герой, и обладатель бюста. А сейчас он ровно такой же больной, как и все остальные. И уж если угораздило обосраться, то не хрен тут выделываться, лежи и жди.

Дядя такой проповеди не ожидал никак, но не внял слову и потянулся было за палкой. Врезать решил. Ох, зря он это... Среди больных маманя была любимицей, в обиду никому не давали. Пара крепких мужичков матушку из палаты аккуратно выдворили и дверь закрыли. Минут пять из палаты только приглушенное кваканье раздавалось. Когда дверь открылась, дважды герой самостоятельно сидел на кровати и лепетал "Доченька, прости".

Мораль сей истории... Да не будет никакой морали. Министра этого по-человечески жаль, всю родню обеспечил, а когда стар стал и немощен – никому оказался не нужен, даже сиделку нанять побрезговали... Прожил он в интернате недолго, месяца через полтора умер – не выдержало сердце. Родня за все это время появилась только один раз, когда нужно было получать свидетельство о смерти.

А власть людей портит, что ни говори.

Ленечка

Несколько лет моя матушка работала санитаркой в психоневрологическом интернате. Если вы когда-либо проезжали по проспекту Ветеранов до улицы Пионерстроя, то наверняка обращали внимание на это здание.

Это и есть ПНИ-7. Всего пять отделений, по количеству этажей. На пятом, мужском, отделении и работала моя матушка. И был на пятом отделении парнишка, Леня. Абсолютно безобидное существо лет двадцати с интеллектом трехлетнего ребенка. Если кто Ленечку толкнет или обидит, он посмотрит своими чистыми глазами и провозгласит:

– Та-акой бальфой дувак!

Ребенок, что с него взять...

Каждые выходные к Лене приезжал отец – невысокий седой мужчина, доктор физико-математических наук. В один из таких выходных дежурила моя матушка, ну и меня с собой захватила – лучше пусть ребенок в сестринской на глазах, чем один дома... Так матушка Лениному отцу и объяснила.

Слово за слово, мать рассказала, как я висел на волоске между жизнью и смертью.

Отец Ленечки мою историю выслушал и поведал свое горе.

До семи лет Ленька был обычным пацаном, без всяких отклонений в развитии. Рано начал читать, когда Лене стукнуло пять лет пригласили учителя музыки – типичная судьба обычного ребенка из интеллигентной еврейской семьи. В семь лет пошел в школу... Первый класс оказался и последним.

Куда-то поволокли их класс – на экскурсию или просто прогулка была, не знаю. Затащили в парк, а дело поздней осенью было, дождь, кругом лужи. Леня подошел к учительнице и сказал, что у него промокли ноги. Попросил отпустить его домой, благо жил неподалеку. Классная дама велела не выдумывать глупости, а играть вместе со всеми. Домой Леня пришел уже с температурой.

Дальше – хуже. Банальная простуда вызвала массу осложнений, мальчика положили в больницу. В ходе обследований стало ясно, что в лобных пазухах скапливается гной, гайморит или что-то похожее... Не суть. Нужно было срочно делать проколы, откачивать гной. А медики решили иначе – назначили прогревание. Отец был против, но его мнение никого не интересовало. Через три дня Леня впал в кому.

Выводили его из комы неделю. Сделали проколы, откачали дрянь из пазух, напичкали антибиотиками... Все это время отец Лени молился – только бы не умер.

Через неделю Леня открыл глаза. Чистые глаза трехлетнего ребенка.

Тверская, 13

В центр Питера мы угодили совершенно неожиданно. До этого жили в Купчино, в служебной комнате от ЖЭК, где матушка работала дворником. Начальство ЖЭКа беззастенчиво обсчитывало работяг, лишая премий и надбавок, матушка молчать не стала, разгорелся скандал. Не дожидаясь увольнения по статье, мать написала заявление, устроилась санитаркой в психоневрологический интернат номер 7, что на углу проспекта Ветеранов и улицы Пионерстроя...

Раз площадь служебная, то пришлось выметаться. ЖЭК был готов выселить нас на улицу, не дожидаясь, пока ПНИ-7 предоставит жилплощадь. Чтобы не оказаться на улице, мать до прокурора города дошла... После вмешательства прокуратуры нас оставили в покое, а спустя какое-то время ЖЭК начали шерстить проверками.

Но я отвлекся. Смотровых было две: комнатушка в полуподвальном помещении у Финляндского вокзала, с окнами на трамвайные рельсы; вторая была в квартире номер 30 дома номер 13 по Тверской улице. Типичный доходный дом, двор-колодец, в комнате постоянный полумрак. Из преимуществ – школа под боком, два парка, тихая улица... Кроме того, дом скоро должны были расселить для капитального ремонта. В общем, матушка согласилась на эту комнату, только попросила отремонтировать проводку и выключатель, которые предыдущий жилец выдрал из стены.

Естественно, никто ничего не отремонтировал. За каким-то бесом начали красить пол, но краски хватило ровно до половины. Когда въехали, выключателя так и не было, ни одна розетка в комнате не работала. Поэтому холодильник и телевизор первое время обитали на кухне, чем сразу начали пользоваться соседи по квартире. Свет в комнате кто-то из соседей таки наладил, но с выдранной проводкой жили около полугода – ровно столько терпел ЖЭК неуплату квартирной платы...

Более-менее спокойно жили до 85-го года, когда начались расселения. К тому времени комната перестала быть служебной – перед смертью Брежнева провели указ, согласно которому служебная площадь оставалась за целой категорией граждан, в которую угодили и матери-одиночки. Я перевалил рубеж в 14 лет и по закону нам теперь полагалось две комнаты. Но матушке при выдаче первой смотровой заявили: "Не выступай. Получишь одну комнату, и только в Смольнинском районе". И выдали смотровой ордер на комнатушку где-то на Новгородской улице. А там ровно такая же история – мать-одиночка и взрослый сын, абсолютно законно требуют освободившуюся комнату. В квартиру не пустили, общались через закрытую дверь. Моя маманя с этим смотровым обратно в райжилотдел влетела как Мюнхгаузен верхом на ядре. Устроила там дикий разнос, потребовала аннулировать смотровой (по закону было – два на выбор, если не устроило, то в третий вариант силком заселят).

Какое-то время о нас не вспоминали, потом выдали смотровой на Ириновский проспект. Матушка съездила – а там только котлован начали рыть, дом лет через пять построят. Маманя опять дала прикурить начальнику райжилотдела. Про нас снова забыли.

Тем временем дом расселили практически полностью, жилых квартир осталось всего три. Мы в нашей квартире вообще жили как в отдельной трехкомнатной. И было бы зашибись, если бы какая-то тварь не отрапортовала, что дом расселен полностью. Несколько раз, приезжая из ПТУ, я обнаруживал, что двери подъезда забиты кровельным железом. Поэтому с собой всегда был гвоздодер. Потом вырубили газ, пришлось срочно искать электроплитку.

Примерно в январе восемьдесят седьмого в коридоре на потолке обнаружилась течь. Как оказалось – сгнил кран батареи центрального отопления в пустой квартире на шестом (!) этаже. Заявку на ремонт в ЖЭК не приняли – дом расселен. Доказывать, что я не призрак, и что в паспорте у меня настоящая прописка по этому адресу пришлось неделю. К этому времени вода с шестого на второй этаж лилась рекой, практически не остывая!!! Когда мне наконец удалось затащить сантехника, то он просто охренел от вида дома, у которого вся внешняя стена покрыта льдом.

Воду перекрыли. Из-за насквозь промокшей штукатурки вышибло пробки и на несколько дней мы остались без света. Как мы в этом леднике не сдохли – одному Господу известно. От горячей воды разбухла и перекосилась входная дверь, ремонтировать ее, конечно, отказались. Жилье наше несколько раз обнесли, но и в ментовку идти смысла не было. Ответ везде был один – дом расселен. А смотровой все не было...

И только в марте, через три месяца после потопа, мы бежали из проклятого дома в новостройку на проспекте Большевиков. Райжилотдел забыл про свои угрозы и выделил две комнаты в трехкомнатной квартире. Где не надо было ходить за водой в соседнюю прачечную, где в уборной тепло и работает смывной бачок, где в окне напротив свет люстры, а не отблески костра, который из обломков паркета развели бомжи...

Вот только к шуму воды в трубах я долго не мог привыкнуть. Все время казалось, что сейчас с потолка горячий ливень шарахнет...

Коммунальное счастье

Все чаще встречаются высказывания, что в советские времена люди жили дружнее, особенно в коммунальных квартирах. Как заявил один приверженец дела Ленина-Сталина: "Ведь есть же об этом прекрасный фильм – "Покровские ворота""...

В отличие от подобных младокоммунистов, я в коммуналках жил. И, смею уверить, что реальность разительно отличалась от красивой сказки Михаила Михайловича Козакова.

Впрочем, до коммуналки еще была общага. Из аварийного здания на улице Красного Электрика нас переселили в общежитие у платформы Фарфоровская. Комплекс дореволюционных еще домов, отчаянно нуждавшихся в капитальном ремонте, кое-как приспособили для жилья. Площадей катастрофически не хватало, поэтому одну комнату делили на две семьи. Нам в соседи досталась семейная пара по фамилии Буц.

Попробуйте себе представить: весьма небольшая комнатушка, поперек которой стоит платяной шкаф. По одну сторону шкафа койка Буцев, с другой матушкин диван-кровать и моя кроватка. Мне на тот момент и двух лет не было. Естественно, никаких дверей между половинами не было, чем Буц с Буцихой частенько пользовались. Сколько раз бывало: настирает матушка мое бельишко, высушит-выгладит и в шкаф уберет. Потом едет на Звенигородскую, где тогда располагались ясли Октябрьской железной дороги. Приезжаем из яслей, а на нашей половине сплошной кавардак: все выстиранное белье вывалено на пол, только что грязными сапогами по нему не прошлись.

Редкая неделя проходила без скандалов. Никак не могли Буцы примириться, что им досталась не вся комната, всячески старались выжить нас. Матушка и была бы рада съехать, да только куда? Вот и приходилось терпеть выходки Буца. Очень любил этот товарищ, крепко выпив после получки, доказывать матушке, что он пуп земли. Обычно речь сопровождалась демонстрацией партийного билета КПСС:

– Видишь, тварь? Я партийный! Я счас тебя с твоим приплодом по стене размажу, и мне ничего не будет! Потому что я – партия!

В свободное от пьянок и скандалов время Буцы обивали пороги многочисленных инстанций, выбивая себе отдельную квартиру. Общежитие стремительно ветшало, людей нужно было срочно расселять, вот Буцы и старались. Но и тут не срослось: выделили одну комнатушку в деревянном домике в поселке Петрославянка. Во вторую комнатушку заселили нас.

Что там было, я за малолетством не помню. Да и большую часть времени я тогда проводил в яслях на пятидневке. Знаю только, что несколько раз доходило до драки, как-то раз Буц схватился за нож и матушке пришлось защищаться. В итоге сам Буц и оказался пострадавшим, с колотой раной угодил в больницу. Из больницы соответствующий сигнал поступил в местное отделение милиции, пришел участковый. На матушкино счастье, милиционер молодой и еще не был испорчен отчетно-бюрократической системой. Ведь проще простого было все свалить на мать: есть пострадавший, есть нож и есть та, что этим ножом ударила. Правда, в справке из больницы была немаловажная приписка, что пациент доставлен в состоянии сильного алкогольного опьянения. Да и рана была пустяковая, не представляла опасности ни жизни, ни работоспособности.

Одним словом, участковый правильно понял, что именно произошло. После беседы с матушкой, милиционер вызвал Буцев к себе. Из отделения они вернулись притихшие. Что уж им там участковый сказал... Не знаю. Но вскоре матушкой со мной переселили в другой дом все в той же Петрославянке – недалеко от платформы и у самых железнодорожных путей. Подселили кого-то к Буцам или они заняли освободившуюся комнату, то мне неведомо. Но даже если и удалось отхватить жилплощадь, то радовались Буцы недолго. Спустя какое-то время Буцыха угодила под поезд, насмерть. Те, кто видел, рассказывали, что женщина была будто не в себе и нечто невидимое толкало ее на рельсы...

* * *

На Тверской первое время основные неприятности доставлял алкаш Толя Сизов. Кроме вездесущих тараканов Толя устроил в своей комнатенке рассадник клопов. Вытравить эту живность так и не удалось, так что я искренне не завидую жильцам соседнего дома номер 15. К слову: в этом доме, оказывается, в начале восьмидесятых жила Валентина Ивановна Матвиенко  со своим семейством и есть у меня подозрение, что я тогда же хорошо знал ее мужа и сына Сергея. Впрочем, не о них речь.

Летом 1981-го в первую от входа комнату въехала шумная компания кавказских гостей. Первые пару лет в этой комнате вообще непонятно кто был прописан. Судя по всему, комнату регулярно сдавали внаем – жильцы в ней менялись чуть ли не каждый месяц. Новые соседи прибыли из солнечной Грузии и сразу стали вести себя так, будто квартира их собственность. Могли запросто среди белого дня закрыть входную дверь на крюк, так что домой было не попасть. К счастью, я тогда дни напролет пропадал в игротеке Таврического сада, так что абсолютно без понятия, какие дела в это время творились в нашей коммуналке. Так было и в этот раз: я сидел в игротеке, время было часов шесть. Матушка была на дневном дежурстве в ПНИ-7 и скоро должна была приехать с работы. Поэтому я был несказанно удивлен, когда в зал вбежала перепуганная мама. Увидев меня, матушка малость успокоилась, велела сидеть в игротеке и ждать, когда она за мной придет.

Как потом рассказывала мама: по графику у нее дежурство закончилось в три часа. Приехала домой – в квартиру не попасть, дверь закрыта на крюк. Звонила, стучала в дверь – не открывают. В квартире несколько здоровых мужиков и, возможно, один пацан. Если сын в квартире, то остается только догадываться, жив ли он и что там с ним могут делать.

Матушка помчалась в ОПОП – опорный пункт охраны порядка, благо он был в доме через дорогу. Там застала местного участкового, майора Куклина, который только и ждал выхода на пенсию. По этой причине Куклин никуда идти не собирался и попытался спровадить беспокойную посетительницу. Матушка, не стесняясь в выражениях и не смущаясь сидевших тут же дружинников (ДНД, добровольная народная дружина, кто не застал – Интернет в помощь), объяснила, что он, Куклин, сюда назначен людей защищать, а не казенные штаны просиживать.

Куклин от неожиданности крякнул. Потом спросил:

– Если сын не дома, то где еще может быть?

– В Таврическом, в игротеке.

– Беги, проверь, там ли он. Если там, то пусть там и сидит. Потом пулей сюда. Сходим, посмотрим, что это за любители запираться.

Найдя меня в игротеке, матушка вернулась в ОПОП. В сопровождении Куклина и дружинников пошла домой. Дверь снова была закрыта на крюк. Куклин проорал "Откройте, милиция!", в квартире послышалась какая-то возня, потом тихонько, стараясь не шуметь, крюк сняли. Дверь открывать не стали, спрятались в комнате. Матушка достала ключи, впустила участкового и дружинников, сама ушла в свою комнату. Минут через пять Куклин постучал в дверь:

– Уткина, веди сына домой. Твои соседи уже съезжают.

И, хмыкнув, добавил:

– Только в следующий раз полегче языком. А то ведь и на сутки отправить могу.

Вскоре освободившуюся комнату выделили Надежде Александровне Кавелиной, почетной пенсионерке, члену КПСС с двадцатых годов... Жила она не одна, с сыном Алексеем.

Краем уха я слышал, что год назад Надежда Александровна пережила инсульт, но все обошлось. Для меня тогда все было едино, что ангина, что инсульт. Поболел и дальше побежал... Вот Надежда Александровна и бегала, несмотря на весьма солидный возраст. Как бы сказали в те времена: принимала активное участие в жизни Коммунистической партии. И по дому хозяйничала сама. Готовила отменно, некоторые премудрости готовки моя матушка у Надежды Александровны переняла.

К сожалению, продолжалось это недолго. Не знаю, что там было причиной – просто преклонный возраст или же перенесенный инсульт сказался. Просто однажды Надежда Александровна отправилась на свою прежнюю жилплощадь. И никак не могла понять, почему ей говорят, что она здесь больше не живет. Это был первый приступ, но не последний. То забудет про стоящую на плите кастрюлю. То поставит суп вариться, посолит и забудет, что посолила. Посолит снова. И снова... И снова... То выйдет в туалет, а обратно никак – не может найти свою комнату.

Как-то летом мы проснулись часов в шесть утра от какого-то писка. Мать была выходная, у меня каникулы. Пошли посмотреть что за писк. Оказалось, это Надежда Александровна включила телевизор, ждала начала трансляции с очередного съезда КПСС. А тогда телевидение в восемь утра начинало работать. На экране настроечная таблица и противный звук, который и сейчас иногда услышать можно...

Объяснили, телевизор выключили, ушли к себе. Где дядю Лешу носило, не знаю. А Надежда Александровна, не дождавшись телетрансляции, решила сходить за газетой. Обратно ее привели жильцы седьмого этажа. А мы на втором жили... Как потом Надежда Александровна сама рассказала: поднявшись на свой этаж, почему-то подумала что еще на первом. И поднялась на третий. Ключ к двери не подошел, Надежда Александровна опять решила, что она все еще на первом этаже. И пошла выше...

Через полгода Надежда Александровна умерла. Добил ее банальнейший приступ аппендицита.

* * *

После смерти Надежды Александровны, в ее комнату заселили молодую семью – Михаила и Галю, которая ждала ребенка. Вскоре родился Аркашка...

Миша был вполне нормальным мужиком, который в жизни сделал одну-единственную глупость – женился на Гале. Вернее, она его на себе женила известным бабским способом – вовремя дала, забеременела и поставила Мишу перед фактом. Как уж Галя шантажировала Мишу я не знаю, просто факт: замуж она вышла, штамп в паспорте и ленинградская прописка, а заодно смена неблагозвучной хохлятской фамилии на благородно звучавшую еврейскую. Возможно, Галя рассчитывала оттяпать кусок от большой квартиры Мишиных родителей, но там ждал облом: Мишина мама добилась выделения молодой семье комнаты в коммуналке. Галя к такому повороту событий явно не была готова, поскольку тут же развернула боевые действия по выживанию соседей. Алкаш и бывший водитель Толя Сизов почти сразу перебрался к очередной сожительнице и на своей законной жилплощади не появлялся до самого расселения.

Нам же с матушкой бежать было некуда. Поэтому едва ли не каждый день, когда матушка не была на дежурстве, Галя устраивала очередные склоки. Причины придумывались самые разные, пересказывать не хочу – противно. Первым же делом Галя оккупировала квартирный телефон. Миша подключил параллельный аппарат в своей комнате, после чего дозвониться к нам домой стало невозможно. Галя "висела" на телефоне круглыми сутками. У нас с матушкой было заведено: когда она на дежурстве, то звонила в семь часов вечера, проверяла дома ли я. Естественно, первой трубку всегда брала Галя, мне-то из комнаты в коридор бежать надо. Один звонок – меня не зовут. Второй – снова тишина. Третий, четвертый... Не дождался, уснул. На следующий день выяснилось: Галя брала трубку, на матушкину просьбу позвать меня отвечала "его нет дома". И только часам к одиннадцати, когда уже собиралась спать, сказала "Сережа давно спит!" Матушка тогда Гале чуть морду не набила, Миша остановил...

После смерти Брежнева служебная комнатушка осталась закреплена за нами. Матушка уволилась из ПНИ-7, перешла в трампарк имени Смирнова. И к дому поближе, и работа с семи до четырех, пять дней в неделю. Зимой я загремел в больницу с очередным обострением гломерулонефрита. Недели через две всех начали спешно выписывать или переводить в другие больницы – на отделении обнаружился пацан с гепатитом. Меня экстренно выписали, я позвонил домой. Матушка еще была на работе, я попросил Галю передать: меня выписали, пусть приезжает и забирает. Больница-то детская, без взрослых не отпустят...

Мать приехала только в начале девятого часа. Галя не потрудилась написать записку и "случайно вспомнила" про мой звонок часов в семь.

Чем бы все это закончилось, если бы наш дом не расселили? Не знаю. Галя все надеялась, что им выделят отдельную квартиру, но получили ордер на две комнаты в коммуналке. Что и как там было, то мне неведомо. Только в начале девяностых матушка случайно встретила у "Ломоносовской" Мишину маму и едва узнала – из дородной холеной дамы та превратилась сухую, сгорбленную старуху. Видимо, Галя до нее все же добралась...

Городской детский парк

До нашего переезда в дом на Тверской, я центр Ленинграда только по телевизору видел. Так что Смольный (институт и собор) я увидел только в конце семьдесят девятого, когда матушка взяла меня посмотреть наше будущее жилище.

И, поскольку самостоятельно передвигаться по городу я еще не привык, то главным местом времяпрепровождения для меня стал Таврический сад.

Первым открытием стал городок аттракционов и игровых автоматов. Он же стал и первым искушением – билет на автодром стоил аж 60 копеек, а лишних денег в семье не было. Однажды я таки спер из кошелька рубль, за что потом огреб нехилую взбучку.

Тогда я открыл для себя игротеку – заведение с настольными играми, которых дома не было и, самое главное, абсолютно бесплатное. Настольный хоккей, маленький биллиард, хокбилл (кто знает такую игру?), шахматы, шашки... Причем, большинство игр были сделаны местным мастером, я таких больше нигде не видел. Зимой в игротеке выступали артисты-кукольники, опять же – без всякой оплаты со стороны зрителей. Сейчас игротека вроде как снова открыта...

Еще была эстрада – полуоткрытая площадка, вроде той, на которой выступал куплетист Велюров. "Покровские ворота" смотрели? Каждые выходные на эстраде шло какое-то действо, от примитивных массовых гуляний до приезда зоопарка на колесах.

В помещении стадиона летом базировалась секция настольного тенниса и футбольная команда, зимой футбольное поле превращалось в каток, а здании разворачивались раздевалки, буфет и прокат коньков. Деньги нужны были только в буфете, коньки брали под залог – обычно оставляли обувь...

Летом на прудах парка работала лодочная станция. Опять же, некоммерческая. С девяти утра до полудня станция работала как секция любителей гребли – без всякой записи, как это было, например, в ДПШ. Хочешь – занимаешься, не хочешь – никто за тобой бегать не будет.

Первой закрылась лодочная станция. По привычке я забегал к старому деревянному домику, убеждался, что двери заперты на висячий замок. Не верил, что закрыли навсегда до тех пор, пока домик не снесли.

Потом закрыли игротеку. А летом восемьдесят четвертого парк формально закрыли на реконструкцию. То есть, гулять по нему было можно, но никакие секции не работали, только городок аттракционов продолжал вышибать деньги из посетителей.

После развала Союза парку присвоили статус музея. Из многочисленных детских площадок осталась только одна. Зато количество забегаловок резко увеличилось. Одно кафе разместилось прямо на эстраде. Городок аттракционов влачил жалкое существование дольше всех, его прибили совсем недавно, расчистив место для очередного газпромовского проекта.

Вместо каруселей в парке воткнули памятник Есенину и бюст Чайковского. На якобы музейных газонах парка с удовольствием загорают жители окрестных домов, периодически вляпываясь в собачье дерьмо. Детский парк стал местом выгула собак. Зато со статусом музея.

Враг всюду!