Я завел мотор, включил скорость, машина содрогнулась и стронулась с места, мотор надсадно выл, обода, пересчитывая булыжник, гремели и подскакивали, сотрясая машину.

К штабу мы тащились с полчаса. Чертыханов не выдержал тряски и соскочил на мостовую, зашагал вровень с кабиной.

— Ну ее к черту! Такая езда все кишки перепутает, как по нотам, ни один доктор не разберет, где начало, а где конец…

Я завернул за угол, на свою улицу. Прокофий забежал вперед машины и взмахнул автоматом. Я тут же выключил скорость.

— Ценный груз доставлен по назначению! — сказал Чертыханов, подойдя ко мне.

Я отсоединил зажигание и выпрыгнул из кабины. В радиаторе клокотала вода, из-под капота валил пар. Я приказал Чертыханову и Пете Куделину забрать из кузова мешки с деньгами и поставить еще одного часового: вдоль тротуара стояло уже до десятка машин и легковых и грузовых с грузом, укрытым брезентом: все они были надежно подготовлены для дальних перегонов…

15

В зале возле стеклянной перегородки стоял Браслетов и с необычным для него оживлением рассказывал о чем-то. Лицо его пылало, на переносье и на лбу вспыхивали капельки пота, даже мягкие завитки волос у висков были влажными, глаза блестели, выражая и удивление, и пережитый страх, и торжество. Он бросился ко мне, когда я вошел, и сжал мне руки выше локтей.

— Что сейчас произошло, капитан! — заговорил он, захлебываясь, глотая концы слов. Бойцы, находившиеся здесь, и задержанные внимательно слушали. Мы обходили квартал на Красной Пресне: я, сержант Мартынов, красноармейцы Середа и Седловатых… Поначалу все было тихо, мирно. Во дворы заглянем глухо, темно, одни дежурные у подъездов да на крышах девчушки, ожидающие налетов, чтобы тушить «зажигалки». И вдруг… — Браслетов даже присел, как бы от неожиданности. — В одном из переулков к нам подбегает женщина, очень встревоженная, на рукаве — повязка. Видать, дежурная. И говорит: «Вот в том пустом доме, что на днях разбомбили, в слуховом окне мелькают огоньки». «Какие огоньки?» — спрашиваем. «Какие? Сигнальные, — говорит. — В прошлую ночь тоже дежурила и тоже видела эти огоньки». Но тогда она подумала, что это ей просто показалось… Мы поспешили за женщиной. Она провела нас по переулку к тому дому. За ним начинался пустырь, а дальше шли корпуса фабрики… Ждем. И вдруг… — Браслетов опять присел, глаза округлились, он оглянулся, точно его подслушивали, и произнес почти шепотом: — И вдруг действительно зажглись огни, мигали фонарем: три раза коротких, один продолжительный и опять два отрывистых, точно высвечивали по азбуке Морзе… Огонь помигал, помигал и погас. Потом, через некоторое время, опять… Честное слово! Вот сержант Мартынов не даст соврать… — Браслетов повернулся к Мартынову.

Сержант, облокотившись на загородку, жевал булку с колбасой.

— Верно, товарищ капитан, — подтвердил он скупо и без особого интереса.

— Ну, а дальше, товарищ комиссар? — спросил Чертыханов, который любил рассказы о приключениях. Войдя, он швырнул на пол мешок с деньгами и уселся на него.

— Дальше было вот как, — еще более загораясь и волнуясь, заговорил Браслетов. — Я скомандовал: «За мной, ребята, только тихо. Мы его сейчас схватим…» Женщина подвела нас к дому, указала вход на второй этаж, на третий, а с третьего на чердак… Оказывается, днем она уже обследовала дом… То, что померещилось ночью, не давало покоя и днем. Ну, так… Браслетов смахнул со лба пот. — На чердак так на чердак!.. Полезли. Мартынов впереди, я за ним, а Середа и Седловатых за мной… Страшно было, капитан, честно говорю, сердце билось где-то возле самого горла, вот-вот выскочит наружу. Но лезу, сержант Мартынов не даст соврать… Потом Мартынов приостановился, схватил меня за плечо и потянул к себе. Я поднялся двумя ступеньками выше и встал вровень с ним. На чердаке что-то попискивало часто и ядовито, пронзительно. Послышались неразборчивые и отрывистые слова. Ничего не разобрать!.. Радио искажало голос… Вдруг мы отчетливо услышали, как один из находившихся на чердаке — а их было не меньше трех — сказал открыто и нагло: «Москва охвачена паникой, люди уходят из города. Сейчас самый удобный момент для захвата большевистской столицы. Ее можно взять голыми руками. Одним воздушным десантом, небольшим!.. Во что бы то ни стало прорывайтесь к городу, удачнее момент трудно придумать… Перехожу на прием». Слабый, искаженный голос опять что-то ответил… Я толкнул Мартынова локтем в бок: пошли… Он осторожно влез наверх, я за ним, потом Середа и Седловатых. Неизвестные были так увлечены своим занятием, что не заметили нас в темноте. А шум заглушала работа радиоаппаратуры… Я опять толкаю Мартынова: давай! Он как рявкнет своим нежнейшим голоском: «Руки вверх!» Те шарахнулись в стороны, в темноту. Но не растерялись, нет… О добровольной сдаче в плен не могло быть и речи, какое там! Схватились за оружие и давай палить. Нещадно! Двоих мы уложили на месте, третий пытался выскочить в слуховое окно. Еще секунда — и гоняйся за ним по крышам… Но Седловатых опередил его: ударил автоматом по башке. Свалил! Этого мы захватили живьем…

— Где он? — спросил я.

— Во дворе, — ответил Браслетов. — А передатчик с нами. — Он указал на рацию, стоявшую в углу.

Я отметил, что Браслетов — новый Браслетов — побеждал в себе самого себя, прежнего, и что победа эта воодушевляла и преображала его.

— Поздравляю вас с первым боем!

Он немного смутился, вытер лоб платком.

— Какой же это бой…

— Там, где стреляют по врагу, — бой, товарищ комиссар, — сказал я.

Мы зашли за перегородку. Тропинин положил передо мной и Браслетовым пачку документов.

— Я проверил, товарищ капитан. У большинства из задержанных документы и пропуска оказались поддельными. Им никто не давал разрешения на выезд. Они бросили занимаемые посты, производство самовольно, показывая этим самым дурной пример для других… А в общем, все они жулики, трусы и стяжатели, мелкие или крупные. Есть и провокаторы. Есть среди них и такие, у которых не оказалось документов…

Прежде чем разбираться в документах каждого, я попросил Тропинина:

— Позвоните майору Самарину, пусть пришлет людей, чтобы забрать мешки с деньгами…

16

Ночью был налет вражеской авиации, самый продолжительный и самый тяжелый. В районе Красной Пресни было разрушено четыре дома… Взвод лейтенанта Кащанова до самого рассвета тушил загоревшиеся здания, откапывал и вытаскивал из-под обломков, из подвалов, из заваленных убежищ женщин, ребятишек. Тут же оказывали первую помощь, отправляли в госпитали. Бойцы вернулись на Малую Бронную усталые, измазанные сажей, измученные страданиями людей, сразу же, как подкошенные, повалились спать…

Майор Самарин позвонил, когда на дворе было еще сумеречно: заметно ли с наступлением дня движение людей из города, многих ли нарушителей порядка, провокаторов и «прочей нечисти» мы еще задержали и многих ли расстреляли? Да, расстреляли!..

Я доложил, что задержанных около трехсот человек. Но что за день их наверняка прибавится, хотя паника, охватившая людей, идет на убыль. И что убито в перестрелках одиннадцать человек.

— Всего одиннадцать? И в перестрелках? — Вопрос прозвучал настолько резко и возмущенно, что я не узнал майора, всегда такого доброго, рассудительного и чуть-чуть усталого. Его как будто подменили. Он спрашивал меня об этом уже третий раз, и с каждым разом голос его делался все нетерпеливей и повелительней. — Товарищ капитан, приберегите ваш гуманизм для более подходящего времени. Для мирного! Зачем вы держите этих людей? Для коллекции? Вы читали приказ? Так выполняйте!..

— Слушаюсь, товарищ майор! — ответил я и медленно положил трубку.

И комиссар и начальник штаба смотрели на меня испуганно и вопросительно. Браслетов мгновенно побледнел. Я сказал ему нарочито спокойно и даже небрежно:

— Николай Николаевич, отберите несколько человек. Надежных, с крепкими нервами.

Он побледнел еще больше, лоб покрылся испариной, пальцы, перебиравшие бумажки на столе, задрожали.

— Сейчас отберу, — ответил он, поняв, зачем мне нужны были надежные бойцы. — Сейчас, сейчас, — повторил он и вышел из-за перегородки в зал.

— Товарищ лейтенант, — обратился я к Тропинину, — проследите, чтобы все было так, как надо. Полный боекомплект.

Тропинин выпрямился, нервным, торопливым жестом расправил гимнастерку под ремнем, огромные бледно-синие глаза его взглянули на меня смятенно, с нескрываемым ужасом и болью. Не проронив ни слова, он удалился вслед за Браслетовым.

Я отодвинулся к окну.

Во дворе, в зеленоватых вязких сумерках, люди зябко жались друг к другу. Они выглядели сейчас трусливыми и жалкими и вызывали во мне новый прилив злости и отвращения.

В тот час, когда землю отцов постигает смертельное бедствие и эта земля может исчезнуть в огне, в крови, в страданиях, а будущим поколениям угрожает рабство, на защиту Отечества встают стеной ее сыны, плечом к плечу. А все эти люди поступили как предатели перед обществом, перед бойцами, поливающими кровью московскую землю; для предателей же война не знает пощады!.. И еще: быть справедливым и беспощадным намного тяжелее, чем быть добреньким, покладистым и всепрощающим…

Лейтенант Тропинин, подойдя ко мне, произнес холодно, чуть запинаясь:

— Группа бойцов подготовлена и ждет ваших распоряжений.

В зале вдоль стены были выстроены красноармейцы — человек двенадцать. Я приблизился к Прокофию Чертыханову, первому в строю.

— Ефрейтор Чертыханов, — сказал я, и Прокофий, вскинув подбородок, вытянулся — весь внимание. — Вы готовы расстрелять труса, предателя, бандита и стяжателя, который своими действиями помогает врагу овладеть столицей нашей Родины Москвой?

— Так точно! — ответил Чертыханов, и глаза его как будто сразу запали внутрь, в них проглянула вдруг — в глубине, за решимостью — глубочайшая человеческая скорбь. И я кивнул ему, как бы напоминая, что он сейчас дает тон всем остальным. Он понял меня, встрепенулся, напрягаясь, отчеканил громко: — Готов, товарищ капитан!

Я остановился перед сержантом Мартыновым.

— Сержант Мартынов… — и повторил свой вопрос.

— Так точно, готов! — ответил сержант.

— Красноармеец Куделин?..

— Так точно, готов!

— Красноармеец Гудима!..

— Так точно, готов!..

Я прошел вдоль строя и каждому задал свой вопрос, затем скомандовал:

— За мной!

Мы прошли во двор. Люди, находившиеся здесь, зашевелились, выжидательно глядели на нас, медлительно приближающихся к ним, молчаливых, вооруженных и неумолимых. Все они разом шатнулись и стали пятиться к кирпичной стене, будто догадываясь, что сейчас я прикажу им встать именно к этой стене.

Низкое небо скупо роняло тусклый свет, и лица людей казались серыми, вылинявшими от бессонницы, от студеной ночной сырости и тревоги.

Окинув взглядом толпу, я чуть не вскрикнул от изумления и ужаса: рядом с крикливой женщиной, задержанной с двумя окороками, стояла Ирина Тайнинская, съежившаяся, озябшая, жалкая. Ирина прошептала что-то беззвучно и тряхнула головой, должно быть, не верила, что перед ней нахожусь я…

А перед моим мысленным взором в одно мгновение пронеслись воспоминания, связанные с этой женщиной: радость, отчаяние и жгучая, нестерпимая душевная боль.

«Как она очутилась здесь, — поражался я, — где ее муж?» Я перевел взгляд. Конечно же! Сзади Ирины находился Анатолий Сердобинский. Он тоже глядел на меня жадно, смятенно и с недоумением.

Чертыханов вдруг грубо сдавил мне локоть.

— Смышляев! — прошептал он, задрожав от охватившего его волнения. Товарищ капитан, Смышляев!

— Где?

Чертыханов, рванувшись с места, оторвал от стены человека. Да, это был Смышляев: бесцветные глаза убийцы, вороночка на подбородке, точно сделанная хорошо отточенным карандашом, — предатель, выдавший немцам Ивана Заголихина, Нину, Никиту Доброва. А сколько он предал после, каких людей обрек на смерть!

Смышляев молча и угрюмо смотрел на меня, не мигая.

— Где он взят? — спросил я.

Браслетов ответил:

— На чердаке. Это он передавал информацию немцам. Ранил красноармейца Седловатых. — Комиссар кивнул на Смышляева. — Вы его знаете?

— Был командиром взвода в моей роте, — сказал я. — Перебежал к фашистам… Вот как они тебя использовали… — Я с глухой злобой оглядывал Смышляева: был он в куцем пиджачке, в сапожках с коротенькими голенищами, в кепочке, насунутой на самые брови; бледные губы кривились в улыбке.

— Расстрелять, — приказал я удивительно спокойно, как будто речь шла о чем-то обычном и естественном.

Чертыханов толкнул Смышляева дулом автомата в плечо.

— Иди.

Смышляев небрежно сплюнул, пытаясь скрыть свой страх и выказать презрение к нам и к смерти.

— Все равно песенка ваша спета, — сказал он и, насвистывая, пошел впереди Чертыханова.

Прокофий завел Смышляева за угол здания. Прошло несколько секунд, показавшихся всем изнуряюще длинными. Глухо прозвучала в рассветном сыром сумраке короткая автоматная очередь.

Толпа ахнула и притихла.

Чертыханов возвращался тяжелым — как под грузом — шагом, хмурый и спокойно мудрый, привычным рывком плеча поправляя автомат; молча встал в строй.

Лейтенант Тропинин принес список: двадцать шесть человек, самовольно оставивших свои посты. Выкрикивая имена этих людей, Тропинин отводил их от толпы в сторону.

Затем он прочитал постановление Государственного комитета обороны. Когда дошел до пункта, где было сказано: «Нарушителей порядка немедля привлекать к ответственности с передачей суду Военного трибунала, а провокаторов, шпионов и прочих агентов врага, призывающих к нарушению порядка, расстреливать на месте…» — я едва заметно кивнул, и бойцы щелкнули затворами автоматов.

— Вы будете расстреляны, как прямые пособники врага… Армия истекает кровью, а вы думаете о своей шкуре, о наживе! Вам не будет пощады!..

Напряжение бойцов достигло предела. У Пети Куделина высохли губы, и он, облизывая их языком, все время сглатывал слюну. Браслетов отступил за мою спину, и я слышал, как он, сняв фуражку, вытер платком лоб.

Ирина Тайнинская, закрыв глаза, ткнулась виском в сырую стену из красного кирпича.

— Как попала сюда эта женщина? — спросил я, указав на Ирину.

Она не пошевелилась: должно быть, не слышала моего вопроса.

Лейтенант Тропинин выступил вперед.

— С мужем, товарищ капитан.

— Что за «подвиг» он совершил?

— Его, по-моему, захватили с чулками…

— С чем?

Лейтенант полистал толстую, бухгалтерского образца книгу.

— Участие в разграблении галантерейной палатки. У этого гражданина, фамилия его Сердобинский, обнаружили узел с дамскими чулками, — доложил Тропинин, захлопывая книгу.

Я с изумлением посмотрел на Сердобинского: зачем ему понадобилось столько чулок? В такой-то момент! Все это смахивало на нелепый анекдот…

Сердобинский упорно искал моего взгляда. Автоматы, направленные ему в лицо, лишили его дара речи.

— Принесите узел с чулками, — попросил я.

Один из бойцов притащил в охапке огромный белый сверток. Он бросил его на землю у моих ног; из свертка вывалились связки чулок. Я поднял растрепанную связку и подошел к Сердобинскому.

— Тебе нужны чулки? На, возьми. Бери, бери, не бойся…

Сердобинский обеими руками отталкивал от себя чулки. Не брал. Тогда Чертыханов, направив на него автомат, прикрикнул:

— Бери, коль приказывают!..

И Сердобинский стал хватать у меня из рук чулки и торопливо засовывать себе за пазуху, в карманы, не сознавая того, что делает. И говорил, говорил при этом, жалко, просительно улыбаясь.

Кто-то из бойцов, стоящих сзади меня, тихо засмеялся.

— А теперь выходи, — сказал я Сердобинскому.

Он замер, спиной прижавшись к стене.