КУПИП

Предсказав таким образом печальную капитанскую судьбу, она занялась хозяйством.

Между тем Люся и Устрицын, забравшись неподалеку в тесный проход между угловатыми глыбами розового кораллового известняка, обсуждали неожиданно возникший перед ними вопрос. Дело в том, что Люся, на все устрицынские предложения — или побежать к морю, или влезть на пальму и «осмотреть» местность, или даже сделать на ноге печку из влажного прибрежного песка, — отвечала почтительными и робкими отказами. Большими глазами она с восторженной грустью взирала на вихры Николая Андреевича и не соглашалась.

— Ах нет… Устрицын, — печально говорила она. — Разве можно печку? Ах, что вы, Устрицын!.. Как же, вам уж теперь нельзя на пальмы лазить…

Наконец Устрицыну стало непереносно.

— Да что ты, Люсилья? — сердито закричал он. — Что это ты расскучнилась-то? Пальмы нельзя, печки нельзя… Почему это нельзя печечку?..

Люсины глаза стали еще больше и круглее.

— Как же можно нам теперь печки?.. — дрожащим голосом чуть слышно промолвила она. — Как же можно теперь нам в глупые игры играть, когда вы теперь уже — герой…

Несколько мгновений Устрицын, открыв рот, с недоумением разглядывал девочку. Потом, круто повернувшись на месте, он без единого слова понесся сквозь быстро сгущающийся тропический мрак туда, где, полыхая красным светом, горел костер и где двигались вокруг него силуэты мамы, Левы и профессора Бабера.

— Мама! Ну, да мама же! — с негодованием взывал он. — Ну, мамочка же! Ты послушай только, что эта твоя Люська противная говорит…

Мама не сразу ответила на его вопли. Мама пребывала в разнеженном и довольном состоянии.

— Удивляюсь, профессор, — рассуждала мама, помешивая ложкой в кастрюльке, — как это на таком архипелаге — и ни одного дома отдыха? Ведь экая же красота! А запах-то какой! Сразу видно, ужасно здоровый климат. Пахнет-то как?! Морем, песком. Прелесть! Неужели эти острова и всегда были такими необитаемыми?.. Или тут нечем жить?

— Что вы, что вы, дорогая мама! — отвечал ей рокочущий баберовский басок. — Что вы! Отнюдь! Острова Устрицына принадлежат, полагаю я, к тем самым островным группам, которые издавна называют страной золотого века, земным раем. Превосходный климат! Богатейшая растительность! Видели вы большой лесистый островок по соседству? Я уверен — там мы найдем бананы, кокосы, саговые пальмы, хлебное дерево… Море изобилует рыбами, ракообразными… Да, ракообразными, достопочтенная мама! Было время, — все острова в этих морях были плотно заселены… Первые европейцы уверяли даже, что их население занимается только пением и плясками. Ничем больше…

— Как так плясками и пением, профессор? — удивилась мама. — А еще что-нибудь надо же делать?.. Работать-то?..

— Зачем же, дорогая мама, зачем же? В лесу росли готовые плоды. Море оставляло на отмели рыб, моллюсков — вкусную и сытную пищу… Вы представляете себе хлебное дерево, мама? Отличное дерево, прекрасное дерево, превосходное! На нем растут… м-м-да… Как бы это определить точнее? М-м-да, м-м… Да — булки, дорогая мама… Готовые булки… На днях я вам это покажу.

— Ой, что вы, профессор? — ахала мама. — Да не может же быть! Это — прямо как в сказке. Почему же теперь я тут никого не вижу? Куда же они делись все… обитатели-то?.. Неужели куда-нибудь уехали?

— Вымерли, достопочтенная гражданка мама… — отвечал профессор, озабоченно вглядываясь в показания какого-то необыкновенного инструмента. — Вымерли. Как, уехали, куда? Зачем? Отнюдь! Они — вымерли…

— Вымерли? — ужаснулась мама. — Почему вымерли? Отчего?

— От голода, дорогая мама. От голода. Да, да. Так, несомненно. Причиной был голод. По-немецки — «хувгер». По-французски — «фэн». По-болгарски — «глад». На всех языках — плохо. Противно. Отвратительно!

— Как от голода, профессор? Да что вы говорите? А хлебное дерево как же? А рыбы? А эти… булкообразные-то?.. Ведь это же земной рай…

Тут профессор Бабер поднял на лоб очки и пытливо оглядел маму.

— Ах, дорогая гражданка мама, дорогая мама! — сказал он. — Какая наивность! Как вы не понимаете? Все это было тут, было когда-то! И рыбы, и кокосы, и ракообразные. Все было, да, может быть, и сейчас есть. Но пришли белые люди, белые, да, бледнолицые. Ты слышишь. Устрицын? — Бледнолицые! Купцы, солдаты, монахи… Они захватили и землю, и воду, и лес, и отмель. Они стали торговать той рыбой, которая сотни лет ловилась бесплатно. Они огородили заборами старые хлебные деревья… Здешние коричневые люди были некультурны… Да, некультурны. Они не умели воевать, не умели бороться. Они не умели и лгать, мама…. Да, не умели лгать. Странно, поразительно: совсем не умели… Умели петь прекрасные песни в честь чужеземцев, умели украшать гостей цветами. И вот они вымерли, мама. Вымерли. От голода под густолиственными хлебными деревьями… Старики и дети, мужчины и женщины. Все. А потом… потом на многих островах завоеватели выловили всю рыбу, вырубили драгоценные деревья в лесах, обломали лучшие кораллы рифов и ушли. Да, — ушли. Остался пустой песок да заброшенные старые могилы. Да, дорогая мама, это так. Вы правы, — это ужасно!

Пока профессор говорил, мама так и порывалась вскочить с места. Маленькие крепкие кулаки ее сжимались, глаза загорелись.

— Профессор! — опять вскричала она. — Так что же мы? Да я бы… Да я бы этих негодных… купчишек-то этих… Да попадись они мне! Да кто же им позволил это?.. Почему не следили? Их выгнать надо было отсюда!..

— Погодите, погодите, дорогая мама! — перебил ее профессор Бабер. — Погодите. Терпение! Это и случится… Рано или поздно. Наука уверена в этом, мама. Да, наука. Настоящая, точная наука в этом убеждена. Но — терпение! По-французски — «пасьянс». По-немецки — «гедульд». Терпение и выдержка. Выдержка и борьба. На всех языках есть и эти слова. На всех! Имейте это в виду, дорогая товарищ мама!

Мама хотела сказать еще что-то, но как раз в это время Устрицын, изловчившись наконец, со всех сил дернул ее за локоть.

— Мама! Ну, мама же! Ты только послушай! — кипятился он. — Ты смотри, что мне Люська говорит. Какие гадости! Говорит, что со мной теперь нельзя никак играть. Что печки нельзя из песку строить, говорит. Говорит, что я — герой. Да разве с героями играть-то нельзя? Разве герои такие скучные? Разве они все время сидят и так — пыжатся, пыжатся? Я так не хочу!

— Герой? Какой ты еще там герой? — вдруг возмутилась мама. — Ну и что же из этого, что он герой? Да что ты, Люсенька, выдумала? Что ты к нему привязалась? Подумаешь: герой! Ха-ха! Да он самый обыкновенный герой. Вон он какой — ребенок, как ребенок… Двадцать четыре кило и с наушниками. Почему же это с ним играть нельзя? И нечего ему голову забивать: герой, герой! У нас дома все ребята такие герои. Сегодня ты — девочка, а завтра поезд спасешь и станешь героем. Я сегодня — мама, а завтра, надо будет, возьму винтовку и лучше всякого героя пойду… Очень просто!

— Мама! — не унимался Устрицын. — Да нет же, мама! А играть-то с героями можно? Возиться-то можно с героями? Ты ей скажи, а то она на меня глаза выпучила, точно я какая-то ондатра! Можно героям по песку валяться?..

— Валяться? По песку? В воде? Необходимо! — вдруг загремел из мрака бодрый голос капитана Койкина. — Гельман! Лева! Э-эй! Держи конец! Причаливай лодку! Что ты там на берегу, как Паганель, зря бодрствуешь? Герои все должны делать, Устрицын! Все! Возиться, кататься, играть, бегать… Я героев на своем веку десятки перевидел. Сотни! Самый милый народ, ей-ей! Уж я-то их знаю… Я и сам-то в случае чего…

Он откашлялся и вдруг без всяких предупреждений грянул громовым голосом:

Настоящий герой Не хандрит за игрой И над книгой никак не соскучится. Он в пустынях живет. Он на полюс плывет, Но и дома играет и учится.      Рикки-тикки-тикки-тикки.      Рикки-тикки-тикки-чк! Чтоб рекорды держать, Чтоб врага отражать. Чтоб машиной владеть и винтовкою, Будь героем везде — В облаках и в воде, И в игре, и за школьной диктовкою.      Рикки-тикки-тикки-тикки      Рикки-тикки-тикки-чк!

Аплодисменты и крики «ура», которыми было встречено это неожиданное выступление, разбудили птиц, задремавших во мраке на пальмах. С тревожными криками закружились они в розоватом свете костра.

— Ну, Баберище! — говорил между тем старый моряк, закручивая усы, снимая шлем и удобно садясь к костру. — А ну, профессор… Уверял я тебя: со мной не пропадешь! Гляди-ка, что я нашел? — И он небрежно швырнул на песок перед профессором с полдюжины пустых жемчужных раковин.

— Как! Жемчужные раковины?! Пластинчатожаберные моллюски! Семейство Lambellibranchiata? Род Meleagrina? Жемчуг! Да где ты их взял, капитан, где ты взял эти створки? — так и метнулся к нему профессор Бабер.

— Там их пропасть, — равнодушно ответил Койкин. — Целые кучи. Наверное, раньше их там сотнями ловили. А ну-ка, Люся, дай мне бутербродика… Да нет, зачем один? Дай штук восемь… Я посмотрел: там в воде и живых много… ням, ням, ням! Только глубоко… Пустяки: завтра слазаю, погляжу… тям, тям, тям! Вот видишь, Бабер, ты еще про меня: то, се, пятое, десятое… А я жемчуг уже — хлоп, и нашел… Хотел тебе заодно и ондатру поймать, да стемнело. Не стоило возиться. А их там сколько угодно. Ползают по пальмам… Значит, и радий ваш где-нибудь поблизости валяется. Дело в шляпе, Баберище. Ну-ка, мама, дай мне еще штучки четыре… Да нет, с икрой, с икрой…

— Ондатры? По пальмам? Здесь? — испуганно и смущенно отшатнулся от него профессор. — Не может быть! Ты уверен, что это были ондатры?

— Ну вот! — махнул рукой капитан. — Да что я, ондатр твоих не видал? Ты меня, может быть, с Устрицыным спутал или с мамой? Вот завтра пойдем, я нырну за жемчугом и поищу там, где этот ваш несчастный радий лежит… Только мне смешно: стоило за каким-то полкило такую даль лететь… Меня, например, жемчуг почему-то больше интересует… чем ящерицы эти…

— Гм, гм! Дорогой капитан Койкин… — уже не слушая его, бормотал Бабер, то снимая, то надевая очки и внимательно изучая раковины. — Гм! Да… но нет… Ничего не поделаешь… Это — Meleagrina. Ты прав, мой бравый капитан! Ты прав. Но ведь там глубоко? Метров пять? Как же ты нырнешь? У нас нет водолазного костюма. Я не предвидел этого… Да, не предвидел. Не предусмотрел…

— Подумаешь! — не задумавшись ни на миг, ответил Койкин. — Очень мне нужен твой костюм. Я, брат Бабер, по способу Койкина нырять буду. Возьму с собой дирижабельный баллон с кислородом — раз. Надену высотный воздухоплавательный скафандр — два. И плюх в воду — три. Баллон чертовски тяжелый; значит, я — камнем на дно. Наберу ракушек, захвачу уже и радий этот ваш, если попадется. Схватил, и марш назад.

— Да как же ты выплывешь, Койкин, с таким грузом? Или тебе позволят баллоны внизу бросать? Ведь они, небось, дорогие! — усомнилась мама.

Но капитан Койкин взял какую-то сухую травинку и начал небрежно чистить ею зубы.

— Эх, мама, мама! — высокомерно произнес он. — Сколько раз я тебя учил: не суйся ты, восхитительное создание, в наши морские дела. Ничего ты в них не понимаешь. Баллоны! Ну зачем я буду баллоны на дне бросать? Сделал свое дело, открыл кран, напустил полный костюм кислорода и — марш наверх. Раздует меня, я и всплыву… И с баллоном… Сообразила?

Вдоль маминого лба пробежали морщинки.

— Н-нет, ничего я еще не сообразила, капитан ты недопустимый. Как же это так? Если бы тебе газ сверху накачивали, я бы поняла. А то ведь ты и в воду хочешь с газом лезть, с баллоном-то. И из воды вылезать опять с тем же газом? Так ведь ты его из того же баллона напустишь. Почему же ты вдруг легче станешь? То тебя с газом вместе ко дну тянуло, то вдруг — всплывешь? Профессор, он, по-моему, что-то выдумывает.

Но, как на беду, профессор в этот миг весь ушел в изучение раковин. Он скреб их, ломал, растирал, нюхал. Ему было не до маминых вопросов. Он проворчал что-то невразумительное, не то: «закон Архитрава!», не то: «закон Магомета!».

Капитан же Койкин преисполнился вдруг необычайной важности.

— Ну, мама, — без всякого снисхождения процедил он наилучшим профессорским баберическим тоном. — Познания твои в объеме шестого класса средней школы довольно неудовлетворительны. Пиши лучше в «Костер», мама; запроси хитроумных ленинградских ребят. Пусть они разрешат наш спор: поднимусь я или не поднимусь? Да, пусть они разрешат — иначе где же их хитроумие? А теперь — спать! Спать мама! Бабер! Спать. Шляфен. Дормир.

И все пошли спать.

* * *

Наступил день, следующий за посадкой дирижабля. Утро вспыхнуло сразу горячей красивой зарей. Как ни торопилась мама, солнце в этих широтах поднималось быстрее, чем она. Какао еще не закипело, печенья «Мария» и «Альберт» еще не были раскупорены, а огромное тропическое светило уже взлетело над горизонтом, как великолепный ослепительный стратостат.

Капитан Койкин первым после мамы выбрался из своей палатки: Не сказав ни здравствуй ни прощай, он незамедлительно поднял такую волну в зеленых, ласковых водах внутренней лагуны, что разбудил весь экипаж дирижабля. Испуганные воздухоплаватели заметались по каютам, уверенные, что приближается тайфун.

Однако, искупавшись, добрый моряк смирнехонько сел на песок возле костра. Выражение его глаз тотчас стало столь умильным, что мама подумала-подумала, да и поставила на огонь еще одну, самую большую кастрюлю.

— Вот-вот, мама! — одобрительно пробормотал капитан. — Вот-вот! Правильно! Бункеровка, так бункеровка. Грузиться, так грузиться. Да и пора, брат ты мой мама! Скоро мы пойдем с тобой за жемчугом! Нырять буду для твоего удовольствия. Считаю своевременным разбудить членов Купип. А? Зарядочку-то сделать? Потом ты с ними — чистописание или что у вас там… Потом Баберище чем-нибудь этаким хитроумным с ними подзаймется… Потом…

Но мама отрицательно закачала головой.

— Не надо! Не надо! Не буди! Пусть их спят, глупые, достопочтенные. На сегодня не будет занятий. Сегодня день-то какой? Забыл? 31 декабря! Новый год ведь встречать будем. Сегодня я им позволю до самой полуночи не спать. Так пусть хоть с утра высыпаются.

— Ну что ж, и то дело! — согласился покладистый Койкин. — Это отлично. А я, и верно, — забыл, что сегодня Новый год. Да что — новый! У нас теперь, мама, каждый месяц новый. Неделя каждая — опять новая. День! Клянусь швартовом, штирбортом и шлюпкою! А впрочем — я пошел…

Он и впрямь пошел готовиться к предстоящим водолазным работам. Несколько минут можно было наблюдать, как он хлопотливо таскает какие-то предметы из купипских палаток в свою лодку, не упуская, однако, при каждом таком походе случая хоть на миг окунуться в воду. Но после второго или третьего оборота он вдруг поднял из лодки голову и прислушался: «Что это? Мама зашумела!»

— Койкин! — взволнованно звала мама. — Койкин! Иди скорей сюда!.. Да скорее же, тихоход ты несчастный!.. Смотри, смотри! Это что еще за новости?.. Я скоро с ума тут сойду!..

Быстро подоспев на выручку, славный капитан проницательно, как подобает моряку, осмотрелся вокруг, но не увидел нигде ничего подозрительного. Тем не менее мама, стоя над дымным костерком, широко открытыми глазами вглядывалась в розовый песок возле собственных сандалий.

— Ну что? Что случилось-то? А? — окликнул ее Койкин.

— Тень! — трагическим шопотом прошипела мама. — Смотри: тень! Ты видишь тень, капитан?

— Тень? Вижу тень! Обыкновенная тень. От дирижабля… Да что это с тобой, мама?

— Обыкновенная? Ну, нет! Хороша обыкновенная! Обыкновенная тень… Койкин, а мне это не мерещится? Обыкновенной-то тени как, по-твоему, полагается итти? Простой, солнечной тени? А? Разве не справа налево? Вон оттуда сюда. Я нарочно тут и костер развела. Вот, думаю, солнце будет подниматься, меня и накроет тенью. Все честь-честью. А она — смотри: уходит! Да нет, ты посмотри, посмотри, капитан! Ах, батюшки, что же это такое? Солнце-то, солнце шиворот навыворот идет… Ах, буди скорее профессора… Ух, ужас какой!

Капитан Койкин открыл было рот, хотел запротестовать, возмутиться, но вгляделся в движение тени и недоуменно передвинул свой пробковый шлем козырьком на глаза: да, сомнений не было! Солнце, вынырнув из моря правее пальмы, поднялось теперь уже довольно высоко и впрямь стояло гораздо левее ее стройного, чешуйчатого ствола.

— Вот тебе и на!.. — изумился видавший виды мореплаватель. — Действительно, мамочка, ничего себе штучки! Это называется — залетели! Клянусь!..

Он сделал шаг к баберовской палатке — большая черная мангуста была нашита на ее полотнищах, — но дверь палатки приоткрылась сама.

— Дорогая товарищ мама! — тотчас же торопливо сказал подернутый приятной утренней хрипотцой бархатный профессорский бас. — Всеми уважаемая гражданка мама! И ты, мой бравый капитан! Окюн пер! Кейн ангст! Ничего страшного! Перед вами обыкновеннейший географический феномен. Элементарный факт. Азы науки! Да, да! Просто я забыл предупредить вас. Но вы — наблюдательный человек, превосходная наша мама! Значит, вы заметили, что солнце доныне двигалось над вами всегда слева направо? Вот так?

— Ну еще бы, профессор! — все еще взволнованно и в некоторой растерянности оправдывалась мама. Как же не заметить? Само собой. Бывало утром как встану, сейчас оно у меня взойдет — где тебе? Почти над Октябрьским вокзалом. А потом, глядишь — вот оно, уже правее, над Обводным… Мне из окна все видно… вся астрономия…

— Ничего, ничего, мама! — профессорская рука успокоительно легла на мамино плечо. — Это ничего не значит. Ровно ничего. Па дю ту. Нихтс!

— Ни бум-бум! — убежденно произнес Койкин.

— Вот именно: ни бум-бум… — подхватил профессор. — То есть как это, впрочем, ни бум-бум? Это на каком же языке «ничего» значит — «ни бум-бум?» — вдруг запнулся он. — Я вовсе не говорил: ни бум-бум. Может быть, это ты — по-зулусски, Койкин? Объяснись! Что ты хотел выразить этими словами?

Но капитан столь небрежно махнул рукой — э, мол, пустое! — что Бабер, успокоившись, продолжал:

— Будьте уверены, дорогая мама: это тут так и должно быть. Мы напрасно (о, совсем напрасно!) думаем, что солнце всегда и всюду ходит слева направо по небу. Это не так! Да, не так! Это неверно! Это столь же неверно, как если бы я стал бессмысленно утверждать, будто солнце всегда встает на востоке! Или что оно садится только на западе. Это же чушь! Нет, не ахайте, не ахайте, дорогая мама! Не надо ахать! Я не сказал ничего странного! Подите сюда. Я вам все объясню на ухо. Я только не хочу, чтобы это слышали члены Купипа. Это — недопустимо! Невозможно! Отнюдь! Они должны дойти до этого сами. Лица старше 15 лет, к сожалению, часто бывают невеждами в области географии. С этим, увы, приходится мириться! Но члены Купипа обязаны знать эту науку назубок!..

Тут Бабер склонился к мамину уху. Капитан Койкин хотел было тоже прислушаться к объяснениям, но, повидимому, сообразил, что его возраст превышает указанную профессором цифру, и скромно удалился к своей лодке. Должно быть, объяснения оказались блестящими. Ибо несколько минут спустя совершенно успокоенная мама торопливо накрыла герметическими крышками одни свои кастрюли, слила в термосы содержимое других и вдруг тоже бегом припустилась туда же, к надувной капитанской лодке. Два или три мощных взмаха весел, окрик капитана… И вот они уже скрылись из глаз за излучиной берега…

В тот же миг из палатки снова вышел профессор Бабер с блокнотом и карандашом в руке и через очки с досадой оглядел берег.

— Уехали! — огорченно сказал он. — Жаль! Очень жаль! Ах, как жаль! Да! Прискорбно! А я хотел записать это странное выражение. Как, бишь, он сказал? «Ни дзынь-дзынь?» Нет, как-то иначе! Вероятно, это язык каффров. Или, может статься, древневерхненемецкий… Они близки между собой в некоторой степени, все эти первобытные языки!..

* * *

Мама и Койкин отсутствовали в тот день довольно долго; их всецело увлекло стремление добыть для экспедиции побольше жемчужных раковин. Они не видели, поэтому, как просто и легко растолковали хитроумные члены Купипа профессору Баберу кажущуюся странность в движении солнца. Дело, по их словам, объяснялось тем, что стоянка экспедиции лежала на этот раз в южном полушарии Земли. Только этим. Солнце в праве ходить тут шиворот навыворот. Оно и ходит. Койкин и мама не присутствовали и при торжественной церемонии называния островов, проливов, рифов и бухт архипелага Устрицына; только позднее капитан нанес их все на прилагаемую здесь карту. Без них профессор произвел и свои астрономические наблюдения; выяснилось при этом, что через пролив, отделяющий остров Мамы, тот, на который опустился дирижабль, от соседнего, более возвышенного, густо поросшего тропическим лесом острова Бабера, как раз и проходит один из самых замечательных меридианов земного шара. Но, главное, в их отсутствии знаменитый ученый, собрав вокруг себя всех членов Купипа, долго и заботливо сговаривался с ними о чем-то и наконец, повидимому, к общему восторгу, договорился.

Немедленно после этого весь Купип был вооружен сачками, банками, губчатыми мореходными туфлями. Вот почему, когда мама и Койкин, плывя на тяжело нагруженной надувной лодке, добрались наконец до места стоянки дирижабля, все члены достославного ученого общества, во главе с его председателем, засучили штаны и брызгались выше голов теплой водою. Это они с наслаждением занимались научно-исследовательской работой по коллекционированию фауны внутренних лагун атоллов.

Мама правила лодкой свободно и уверенно. Легкое судно, скользя по тихой влаге, подплыло к самым ногам Бабера.

— Профессор! — возбужденно кричала уже издали мама. — Не понима-а-ю! Так-таки ничего я все-таки и не пойму! Объясните мне: как он выныривает? Всякий раз выныривает! Кто? Да он, Койкин! Кинется в воду и — вынырнет! Почему он тонет — это я понимаю: еще бы, вон кислородный баллон какой тяжелый! Ну, пусть в нем пятьдесят кило, пусть сто; все равно — груз. Понятно, что тонет. А почему выныривает? Что ж баллон над водой легче делается, что ли?

Капитан Койкин ударил себя ладонью по затылку.