Экономика Сталина

Система планирования подталкивала предприятия к тому, чтобы не вскрывать, а скрывать резервы повышения эффективности и снижения себестоимости, т. к. это позволяло им выполнять планы без напряжения. Планирование крайне слабо учитывало возможности научно-технического прогресса. Были предложения вводить в набор плановых показателей такие, которые бы учитывали народнохозяйственный эффект от перехода к выпуску новых видов продукции, особенно машин и оборудования (группа отраслей А). Вместо этого на всех уровнях действовал примитивный принцип пересмотра плановых показателей – от «достигнутого» (т. е. от фактического уровня предыдущего планового периода). Все это выглядело более чем странно на фоне того, что в 1960-е гг. уже появились электронно-вычислительные машины, которые могли серьезно усовершенствовать процесс планирования.

Впрочем, были альтернативы реформе Косыгина-Либермана. Можно вспомнить, в частности, идеи инженер-полковника А И. Китова, который в 1958 г. выступил с обоснованием широкого использования электронно-вычислительных машин в управлении народным хозяйством. Идеи А. И. Китова легли в основание созданной позднее Общегосударственной автоматизированной системы учета и обработки информации (ОГАС). Эстафету А. И. Китова подхватил академик В. М. Глушков. Начиная с 1962 г. он стал разрабатывать программу тотальной информатизации экономических процессов с применением системы ОГАС, которая, в свою очередь, должна была базироваться на создававшейся Единой государственной сети вычислительных центров (ЕГС ВЦ).

Во второй половине 1960-х – 1970-е гг. реформа Косыгина-Либермана подверглась критике со стороны группы ученых – авторов так называемой «системы оптимального функционирования экономики» (СОФЭ). Руководителем этой группы был директор Центрального экономико-математического института Академии наук СССР (ЦЭМИ) академик Н. П. Федоренко. Авторы СОФЭ в качестве альтернативы реформе предложили создать конструктивную экономико-математическую модель социалистической экономики. Будучи альтернативой описательной политической экономии, СОФЭ должна была полностью вытеснить товарное производство, заменив его системой экономико-кибернетических операций. Впервые СОФЭ была представлена на научно-теоретической конференции Института экономики АН СССР в 1967 г. Отношение к СОФЭ в академических кругах, Госплане, правительстве, аппарате ЦК КПСС было неоднозначным. Авторов обвинили (небезосновательно) в левом уклоне, а именно в том, что они предлагали полностью отказаться от товарно-денежных отношений, включить в централизованное распределение не только промежуточную, но и конечную продукцию (предназначенную для личного потребления). Тем не менее, активность группы СОФЭ позволила начать активные дискуссии по пределам товарно-денежных отношений при социализме и способствовала выявлению негативных сторон реформы Косыгина-Либермана, ускорила ее сворачивание.

Снижение эффективности советской экономики частично компенсировалось и камуфлировалось усилением сырьевой ее ориентации и наращиванием экспортной выручки от вывоза нефти, металла, леса, золота. По данным официальной статистики, экспорт нефти и нефтепродуктов из СССР вырос с 75,7 млн. т в 1965 г. до 193,5 млн. т в 1985 г. При этом экспорт за свободно конвертируемую валюту составлял соответственно 36,6 и 80,7 млн. т. Выручка от экспорта нефти и нефтепродуктов, составлявшая в 1965 г. порядка 0,67 млрд. долл., к 1985 г. увеличилась в 19,2 раза и составила 12,84 млрд. долл. Кроме того, в значительных объемах с 1970-х гг. экспортировался природный газ. Добыча газа в этот период увеличилась со 127,7 до 643 млрд. куб. м. Практически вся новая добыча золота также шла на мировой рынок. Согласно зарубежным оценкам, в 1970–1979 гг. Советским Союзом было экспортировано более 2000 т золота[25]. Большая часть валютной выручки тратилась на импорт продовольствия и закупку товаров народного потребления. Страна начала жить за счет природной ренты.

Сталинская модель экономики и новый человек

Мы перечислили лишь некоторые причины развала сталинской модели экономики, которые можно назвать причинами политического и организационно-управленческого характера. Были и другие причины.

Во-первых, причины внешнего порядка. Западом велась постоянная подрывная работа против СССР, мы существовали в условиях «холодной войны». Старшее поколение, которое не понаслышке знало, что такое война, понимало серьезность внешних угроз. То поколение, которое пришло на смену «старикам», уже воспринимало внешние угрозы крайне абстрактно. Те правильные слова, которые содержались в партийных и государственных документах СССР о военном противостоянии социализма и капитализма, не доходили до сознания молодого поколения. Состояние успокоенности притупляло бдительность, порождало беспечность и даже тайные мысли, что Запад, мол, не так плох, как его рисуют. Бытовала шутливая фраза: «Капитализм загнивает, но как пахнет!». Среди интеллигенции (особенно той, которой удавалось вырваться за «железный занавес») велись разговоры, что наша экономика – «совковая»; что, мол, «их» рыночная экономика нам просто жизненно необходима. Так что призывы Горбачева и Ельцина строить в СССР рыночную экономику и «рыночный социализм» находили поддержку в среде наших интеллектуалов.

Во-вторых, причины, если так можно выразиться, антропологического характера. В нашем обществе возникло серьезнейшее противоречие. Модель экономики, созданная Сталиным, требовала нового человека – готового больше давать, чем брать. Человека, который общественный интерес ставил бы выше личного. Человека, который бы к труду относился не как к вынужденной обузе, а как к жизненной потребности. Человека, который бы труд из механического процесса мог бы сделать творчеством. Сталин прекрасно понимал диалектику сочетания личных и общественных интересов, материальных и моральных стимулов труда. Сталиным в разных работах и выступлениях была сформулирована триединая задача построения коммунизма (на XXII съезде КПСС, где была принята новая Программа КПСС, нацеленная на построение коммунизма к 1980 г., она была лишь озвучена). Фактически это были три взаимосвязанные задачи:

1) всемерное развитие производительных сил, создание материально-технической базы коммунизма;

2) постоянное совершенствование производственных отношений как средства устойчивого развития производительных сил;

3) формирование нового человека.

В реальной жизни приоритетное внимание уделялось первым двум задачам. А решение третьей задачи явно отставало, прежде всего, по той причине, что марксизм был материалистическим учением. В марксизме человек воспринимался, прежде всего, как средство достижения материальных целей. Сам человек, согласно марксизму, также был ориентирован на достижение материальных целей. Правда, всегда говорилось, что истинным мерилом общественного прогресса является свободное время, которым может располагать человек для своего развития, самосовершенствования (со ссылками на Маркса). Говорилось даже, что истинно сталинская экономика с ее противозатратным механизмом неизбежно будет сокращать необходимое время (время участия человека в общественном производстве). И что она будет способствовать увеличению фонда свободного времени. Собственно это будет уже коммунизм – общество, лозунг которого: «От каждого – по способностям, каждому – по потребностям». И в этой формуле подсознательно все вращается вокруг материального начала. Как будет самосовершенствоваться человек – не знали толком ни Маркс, ни Ленин, ни их продолжатели в СССР. Судя по всему, не знал этого и Сталин.

«Материалистический человек» не мог раскрыть потенциала сталинской модели экономики. Ее успехи в немалой степени были порождены тем, что у советского человека на некоторое время появились «надэкономические» цели и ценности. Прежде всего, это цель защиты отечества от внешнего врага. Задачи формирования в человеке «вечных» «надэкономических» целей и ценностей большевики не ставили.

Парадокс заключается в том, что сталинская модель экономики может проявить в полной мере свой потенциал лишь в обществе, где цели и ценности личной и общественной жизни определяются Христианством. Сталин начал постепенно отходить от догматов марксизма (хотя старался это не афишировать, продолжая использовать привычную лексику марксизма-ленинизма). И в этом была его сила. Но он не сумел прийти к Православию (по крайней мере, как государственный деятель). Ему не удалось стать ни вторым Константином Великим, ни вторым Князем Владимиром. А мог бы – для этого были все условия и предпосылки. И в этом его слабость.

Лишь в Христианстве последовательно обосновывается и практически претворяется в жизнь модель действительно нового человека, у которого материальная составляющая жизни подчинена высшим духовным целям и ценностям, носящим не временный, а вечный характер. Кстати, именно Христианство глубоко понимает, что такое коллективизм, что такое солидарность, что такое общее дело. Между прочим, «литургия» в переводе с греческого языка означает «общее дело». А без общего дела не может и быть непосредственно общественного характера труда, о котором говорилось в учебнике по политической экономии социализма. Между тем этот постулат следует постигать не только умом, но и сердцем. Современное Православие достаточно настороженно относится к сталинской экономике – не потому, что эта модель сама по себе плоха, а потому, что она ассоциируется у православных иерархов и мирян если не с гонениями на Церковь, то, по крайней мере, с атеизмом. Таковы парадоксы нашего времени. Это недоверие и противоречие можно и нужно преодолевать, отделяя зерна от плевел сталинской эпохи.

К сожалению, все, что связано у нас со Сталиным и сталинской эпохой, всегда воспринимается крайне эмоционально. Хочу быть правильно понятым: я сейчас обсуждаю не Сталина, не все его мировоззрение, не его жизнь и образ мыслей. Мне в этих вопросах не все понятно. Да и вряд ли найдется человек, который, положа руку на сердце, скажет, что ему все понятно. Моя задача гораздо более скромная: разобраться в машине, которую сконструировал Сталин (естественно, не только он) и которая называется сталинской экономикой. Было бы странно, если бы кто-то сказал, что он не желает этого делать на том основании, что, мол, эта машина сконструирована деспотом, диктатором, большевиком (ряд можно продолжить, все зависит от личного отношения человека к Сталину). Если бы, предположим, такую позицию занимал Сталин после Второй мировой войны, то ему следовало бы отказаться от оборудования и технологий, которые остались на территории Германии, занятой Красной Армией, на том основании, что, мол, они были созданы в фашистской Германии, руководимой Адольфом Гитлером.

Сталин был прагматиком (этого у него не отнимешь) и четко понимал разницу между идеологией и материальной культурой, техникой. Так и мы, независимо от наших мировоззренческих оценок эпохи Сталина, должны прагматично и трезво подойти к изучению сталинской экономики как организационной системы и машины управления производством, обменом, распределением и потреблением. Машина эта разительно отличалась от того, что было известно человечеству до этого. Машина сложная, эффективность которой могла проявиться лишь при наличии гораздо более совершенного человека и организованного на новых принципах социума. Машина была создана, а вот нового человека и нового социума создать не удалось, поэтому машина вскоре и стала давать перебои…

Думаю, что из того, что мною изложено ранее, вытекает вполне очевидный вывод: СССР рухнул в начале 1990-х гг. не по «чисто экономическим причинам», не потому, что административно-командная экономика доказала свою экономическую неэффективность. Он рухнул по причине того, что человек не удержался на той высоте, под которую была создана конструкция сталинской экономики. Восстанавливать сталинскую экономику есть смысл лишь в том случае, если в России появится новый человек, не отягощенный предрассудками марксизма, ленинизма, материализма и прочих «измов». Эту задачу может, должна решать в первую очередь Православная Церковь. Марксизм не только не в состоянии ее решить, он не в состоянии даже ее осмыслить. И если эта задача будет решена (или, по крайней мере, начато ее решение), тогда и могут потребоваться чертежи машины под названием «сталинская экономика».

Глава 4. Сталинская индустриализация: импорт машин и оборудования

В учебниках по отечественной истории авторы самых разных убеждений и взглядов на удивление стереотипно подходят к ответу на вопрос об источниках индустриализации в СССР. Они говорят, что таким источником был труд советских людей – крестьянства и рабочего класса.

О роли и месте «живого труда» в индустриализации

Некоторые авторы относятся к этому феномену крайне негативно, называя труд советских людей рабским, а советское государство – коллективными эксплуататором, дополняя эту трактовку подробными описаниями ГУЛАГа, где использовался бесплатный труд заключенных. При этом они отрицали существование в СССР социализма, говоря, что это был то ли азиатский способ производства, то ли государственный капитализм, то ли еще неведомая человечеству модификация феодализма.

Другие, наоборот, утверждают, что впервые в истории человечества в Советском Союзе труд стал истинно свободным, т. к. средства производства стали общенародными. Другими словами, исчезла основа для эксплуатации человека человеком. В качестве аргументов приводятся стахановское движение, социалистическое соревнование, движение рационализаторов и изобретателей и т. п. Именно такая (позитивная) трактовка источников индустриализации присутствовала во всех советских учебниках.

А вот сомнений в том, что за какое-то десятилетие (1930-е гг.)[26] в СССР можно было действительно с помощью труда десятков миллионов рабочих и колхозников построить около 9 тыс. предприятий (таковы официальные данные), почти ни у кого не возникает. Людей, которые сомневаются в таких трактовках источников индустриализации, крайне мало. Среди них – и автор данной публикации. В чем суть сомнений?– Поясню кратко.

Любое предприятие представляет собой совокупность активных и пассивных элементов основных фондов, т. е. состоит из машин, оборудования, других средств производства (активные элементы) и зданий, сооружений, некой инфраструктурной сети (пассивные элементы). В стоимостном выражении пропорции активных и пассивных элементов основных фондов на предприятиях разных отраслей сильно варьируют. Но грубо говоря, эту пропорцию в масштабах всей экономики можно представить как 50:50.

Можно предположить, что трудом советских людей можно было создать ту часть основных фондов 9 тыс. предприятий, которую мы назвали пассивными элементами. Для этого по минимуму нужны цемент, кирпич, бетон, пиломатериалы, металлическая арматура, кровельное железо, гвозди, другие строительные материалы. Кроме того, нужна хотя бы самая примитивная строительная техника и инструменты: тачки, лебедки, кувалды, лопаты и т. п., а также рабочая сила. Причем часть рабочей силы должна иметь хотя бы среднюю квалификацию. С трудом, но можно допустить, что пассивные элементы основных фондов были действительно созданы трудом исключительно советских людей, прежде всех тех, кто трудился непосредственно на строительных площадках, а также кто производил строительные материалы и хотя бы самую примитивную строительную технику. Косвенно в этом участвовало все население страны, т. к. государство с помощью налогов, прибегая к внутренним займам и используя эмиссию необеспеченных денег, перераспределяло рублевую денежную массу в пользу ударных строек первых пятилеток.

О валютных издержках индустриализации

Но вот с активными элементами основных фондов ситуация сложнее. Никто не оспаривает того очевидного факта, что машины и оборудование (средства производства) были импортными, приобретались в экономически развитых странах Запада, и до Первой мировой войны производство средств производства в России находилось в зачаточном состоянии, а после революции и гражданской войны в стране возникла разруха. Полностью ее преодолеть не удалось и к концу 1920-х гг., когда началась индустриализация. Производство средств производства в СССР в это время находилось на крайне низком уровне.

Машины и оборудование для индустриализации приобретались не на рубли (они не были уже к началу первой пятилетки конвертируемой валютой), а на иностранную валюту – доллары, фунты стерлингов, марки, франки. В нашей литературе называются оценки валютных затрат на индустриализацию. В долларовом эквиваленте чаще всего они варьируют в диапазоне от 2 до 4 млрд. тогдашних долларов. Чтобы понять, сколько это в нынешних долларах, к указанным цифрам надо приписать как минимум два ноля, т. е. от 250 до 500 млрд. долл.[27]

Ситуация с оценками дополнительно осложняется тем, что некоторые авторы дают оценки в долларах, не уточняя – каких долларах. Дело в том, что время от времени менялся курс рубля по отношению к доллару, прежде всего, по той причине, что менялось официальное золотое содержание доллара США. До 1934 г. была пропорция: 1 тройская унция золота = 20 долл. (округленно). В начале 1934 г. американский президент Ф. Рузвельт объявил об изменении этой пропорции: 1 тройская унция = 35 долл.[28] Следовательно, 1 «старый» доллар = 1,75 «рузвельтовского» доллара.

Думаю, что приведенные выше цифры (2–4 млрд. долл.)– весьма консервативные оценки. Из различных источников мы узнаем, что для крупных объектов социалистической индустриализации типа Днепрогэса, Горьковского автомобильного завода или Сталинградского тракторного завода объемы закупок исчислялись десятками миллиардов золотых рублей (расчетная единица). Сметы новых объектов и отчеты о выполнении проектов составлялись обычно в рублях. В период с 1924 г. (тогда была завершена денежная реформа в СССР и введен так называемый «золотой червонец») и до начала 1934 г. (когда в США было понижено содержание золота в долларе) один советский рубль был эквивалентен 0,5 долл. США (округленно). По нашим оценкам, на одно новое крупное предприятие валютные затраты составляли в среднем 15–25 млн. долл. Среди 9 тыс. построенных в СССР предприятий к категории крупных можно отнести не более 5%. Валютные затраты на создание других предприятий были скромнее. Но даже если предположить, что средние валютные затраты на один объект социалистической индустриализации были равны 1 млн. долл., то получается, что на всю индустриализацию потребовалось валюты на сумму 9 млрд. долл.

Чтобы читатель имел некоторое представление о валютных затратах на индустриализацию, приведу следующий пример. В 1929 г. правительство СССР заключило контракт с американской фирмой известного проектировщика Альберта Кана «Albert Kahn, Inc» на строительство 530 предприятий на сумму 2 млрд. долл. Сумма выражена в «старых» долларах. В «рузвельтовских» долларах будет примерно 3,5 млрд. А ведь это оплата только за 530 предприятий, или менее 6% общего количества объектов социалистической индустриализации.

Попытаемся найти ответ на вопрос о валютных издержках индустриализации в официальной советской статистике. В статистическом сборнике «Внешняя торговля СССР за 1918–1940 гг.»[29] в советском импорте выделяется та его часть, которая называется «импорт средств производства». В современной терминологии это называется «импорт инвестиционных товаров». Следует иметь в виду что понятие «импорт средств производства» – более широкое, чем «импорт машин и оборудования». Кроме машин и оборудования в него включаются также металлы, различное промышленное сырье, химикаты, полуфабрикаты, инструменты и все то, что не может непосредственно потребляться человеком. Мы далее будем использовать статистику именно по импорту средств производства.

Стоимостной объем импорта средств производства (инвестиционных товаров) в первом приближении можно считать валютными затратами на индустриализацию в СССР (см. табл. 6).

Таблица 6. Импорт средств производства в СССР, млн. руб. (по курсу 1950 г.)[30]

Источник: Внешняя торговля СССР за 1918–1940 гг. (Статистический обзор). – М., 1960.

Получается, что за период 1929–1940 гг. (12 лет) импорт средств производства составил 19,131 млн. руб. Напомним, что импорт выражен в рублях 1950 г. В указанном году специальным постановлением правительства золотое содержание советского рубля было определено в 0,222 г чистого металла (округленно). Учитывая, что золотое содержание доллара США с 1934 г. определено в 0,888 г (округленно), получаем, что в долларах образца 1934 г. импорт средств производства составил 4,783 млн. долл.

Примем 5 млрд. долл. в качестве самой минимальной оценки валютных затрат на индустриализацию в 1930-е гг. Еще раз подчеркнем, что речь идет о «рузвельтовских» долларах, которые появились в 1934 г. Другими словами, в современных долларах не менее 500 млрд. В среднем в расчете на год получается 500 млн. тогдашних долларов. За период 1929–1940 гг. в СССР было построено около 9 тыс. предприятий. Таким образом, получается, что в среднем на одно предприятие валютные затраты составили 531 тыс. долл.

Это много или мало – 500 млн. тогдашних долларов в год?– Если сравнивать с сегодняшним днем, то, как мы ранее сказали, надо приписать два ноля. Получится около 50 млрд. нынешних долларов. В принципе это не очень много. Сравним с сегодняшней Российской Федерацией. В 2012 г. на продукцию общего и специального машиностроения в импорте РФ пришлось 103 млрд. долл. (32,5%); еще 56 млрд. долл. (17,5%) пришлось на транспортные средства. Итого на инвестиционные товары пришлось 159 млрд. долл., или половина современного российского импорта[31]. В принципе это достаточно впечатляющие масштабы импорта инвестиционных товаров. Вместе с тем никакой индустриализацией в нынешней России даже не пахнет. Как же большевики могли провести индустриализацию с помощью гораздо более скромных валютных затрат?

Индустриализация как импортозамещение

Важнейшим признаком экономической отсталости России, а затем СССР в 1920-х гг. была зависимость от импорта очень широкого круга товаров – как потребительских, так и инвестиционных. В 1926–1928 гг. потребности в металлорежущих станках, прессовом оборудовании и паровых турбинах удовлетворялись за счет импорта на 60–90%. В 1928 г. удельный вес импортных станков в машиностроении составлял 66%[32]. Потребность в машинах для текстильных фабрик за счет внутреннего производства страны была удовлетворена в 1926–1927 гг. только на 35%. В 1927 г. добыча нефти в СССР превзошла уровень 1913 г. в значительной степени за счет использования американских технологий на нефтепромыслах Грозного и Баку: бурения скважин с помощью вращающегося бура, применения «глубоких насосов» для извлечения нефти из скважин и установок для улавливания естественного нефтяного газа и переработки его на бензин и т. п.[33] Но даже в 1928 г. из-за небольших объемов экспорта СССР смог обеспечить лишь половину импорта оборудования по сравнению с дореволюционной Россией. И чтобы добиться этого, пришлось пожертвовать импортом предметов потребления, который сократился по сравнению с довоенным уровнем в 10 раз[34]. В общем, партия и правительство взяли курс на развитие импортозамещающих производств, чтобы в дальнейшем избавиться от необходимости постоянно искать валюту и приобрести независимость от западных стран. Это в перспективе. А на ближайшие годы валюты требовалось в разы больше по сравнению с тем, что СССР зарабатывал или имел.

Важно отметить, что основы промышленности были заложены в СССР уже к середине 1930-х гг. Можно было бы предположить, что далее индустриализация могла бы сама себя обеспечивать валютой – естественно, при условии, что вновь созданные предприятия начинают работать на экспорт. Но советская индустриализация не была ориентированной на экспорт. Ее задача заключалась в создании экономики, независимой от внешних рынков. А как могло быть иначе, если партия провозгласила курс на строительство социализма в отдельно взятой стране, когда социалистическая страна будет существовать в условиях враждебного капиталистического окружения? Курс был взят на импортозамещающее развитие и создание единого народнохозяйственного комплекса, поэтому объемы советского экспорта в конце 1930-х гг., рассчитанные по курсу рубля соответствующих лет, не намного превышали уровень конца 1920-х гг. и даже не дотягивали до уровня Российской Империи в 1913 г. Примечательно, что в самые «жаркие» годы советской индустриализации (1932–1935 гг.) экспорт СССР, рассчитанный по текущему курсу рубля, был примерно в два раза ниже, чем в 1928–1929 гг.

Впрочем, положительное воздействие индустриализации на внешнеторговый баланс СССР проявилось уже во второй половине 1930-х гг.: начал действовать эффект импортозамещения, т. е. имела место экономия валюты. За период 1929–1937 гг., согласно официальным статистическим данным, производство машин и оборудования в стоимостном выражении увеличилось в 13 с лишним раз (в постоянных ценах 1926/1927 г). А импорт машин и оборудования в стоимостном выражении (в текущих ценах) уже в 1933 г. составил лишь 56,7% по отношению к 1929 г. В 1937 г. импорт машин и оборудования по отношению к 1929 г. снизился до 32,8%[35].

По некоторым промышленным товарам в результате индустриализации уже после двух первых пятилеток произошло почти полное прекращение импорта. Это тракторы, автомобили, чугун, сельскохозяйственные и текстильные машины, швейные машины, магнезит, асбест, химические удобрения, цемент и т. д. По некоторым из названных товаров СССР успел даже превратиться в экспортера. Например, в 1929 г. СССР ввез из-за границы автомобилей (и частей к ним) на сумму 54 млн. руб. В 1937 г. СССР уже вывез автомобилей на 24 млн. руб. По химическим удобрениям в 1929 г. был импорт на 50 млн. руб., а в 1937 г. имел место экспорт на сумму 29 млн. руб. и т. д.[36].

Хотя и медленно, но под влиянием индустриализации товарная структура советского экспорта стала меняться. В 1913 г. доля машин и оборудования в экспорте Российской Империи составляла всего 0,2%. В 1928 г. этот показатель был и того меньше – 0,1%. А в 1938 г. уже 5% советского экспорта приходилось на машины и оборудование[37]. Отметим, что в полной мере созданный промышленный потенциал страны проявился в товарной структуре экспорта СССР лишь после Второй мировой войны. В 1950 г. доля машин и оборудования в экспорте была равна уже 16,3%, а в 1954 г. поднялась до 21,5%[38].

В целом, благодаря индустриализации Советский Союз становился все более самообеспеченной, не зависящей от мирового капиталистического окружения страной. Согласно официальной статистике, в 1930-е гг. наблюдалось постепенное снижение доли производившейся народным хозяйством СССР продукции, которая шла на экспорт. Привожу данные об отношении стоимости экспорта СССР ко всей валовой продукции народного хозяйства СССР за годы первой и второй пятилеток (%): 1929 г. – 3,2; 1930 г. – 3,5; 1931 г. – 3,0; 1932 г. – 2,5; 1933 г. – 2,2; 1934 г. – 1,8; 1935 г. – 1,3; 1936 г. – 0,8[39].

Валютная ситуация в России накануне индустриализации

Ситуация с валютными поступлениями и валютными резервами накануне первой пятилетки была крайне напряженная. Государство постоянно занималось поиском дефицитной валюты:

– во-первых, для закупки потребительских товаров – от некоторых видов продовольствия до одежды и медикаментов;

– во-вторых, для поддержания работающих предприятий. Советской промышленности постоянно нужны были закупки за границей станков, запасных частей, специальных инструментов и даже металла.

В период 1924–1928 гг. внешняя торговля СССР была преимущественно дефицитной. За указанное пятилетие суммарное сальдо внешней торговли было равно минус 933 млн. руб. И это, следует заметить, при благоприятной конъюнктуре на рынках товаров, которые традиционно были экспортными для нашей страны (зерно, лес, нефть и нефтепродукты и др.). Валютных резервов у государства для покрытия импорта было максимум на срок два месяца. Так, на 1 января 1928 г. золотовалютные резервы Госбанка СССР равнялись 304,3 млн. золотых рублей. Через год их величина осталась на прежнем уровне[40].

А ведь у государства кроме задачи поддержания минимального уровня импорта были и другие задачи. Так, по данным И. Б. Орлова, к началу 1929 г. СССР был должен только американским фирмам порядка 350 млн. долл.[41] Согласно другому источнику, на момент начала первой пятилетки (1 октября 1928 г.) внешний долг СССР был равен 485 млн. золотых рублей[42], т. е. в полтора раза превышал золотовалютные резервы Госбанка.

Парадоксы внешнеторговой статистики

В таблице 7 приведены сводные данные об экспорте и импорте СССР как в стоимостных, так и физических показателях. Нам эта таблица потребуется для дальнейшего анализа.

Таблица 7. Внешняя торговля СССР за отдельные годы (млн. руб.; по курсу рубля 1950 г.)[43] [44] [45]

Источник: Внешняя торговля СССР за 1918–1940 гг. (Статистический обзор). – М., 1960.

Как видно из таблицы 7, подавляющая часть всего советского импорта приходилась на средства производства (остальное приходилось на потребительские товары). Средства производства преобладали уже в импорте дореволюционной России (73% в 1913 г.). Их удельный вес в пятилетии, предшествовавшем индустриализации (1924–1928 гг.), был равен 81%. В период индустриализации (1929–1940 гг.) доля потребительских товаров в импорте СССР уменьшилась до 9%, а доля средств производства возросла до 91%. В отдельные годы периода индустриализации она доходила до 95%. В общем, индустриализацию страны лишь за счет изменения структуры импорта провести было нельзя, поскольку доля предметов потребления в импорте была ужата до предела.

Данные таблицы 7 можно дополнить статистикой машин и оборудования (табл. 8). Если доля средств производства в импорте была достаточна устойчивой, то доля машин и оборудования была подвержена достаточно серьезным колебаниям.

Таблица 8. Импорт машин и оборудования СССР в 1920-1930-е гг.[46] [47]

Источник: Внешняя торговля СССР за 20 лет. 1918–1937 гг. Статистический сборник. – М., 1939. – С. 18; Внешняя торговля СССР. 1938–1966. – С. 26–29.

Накануне старта индустриализации (1927–1928 гг.) доля машин и оборудования в общем объеме импорта СССР была равна 30%. С 1929 г. этот показатель стал быстро расти, однако уже в 1934 г. он вышел на уровень, предшествовавший началу индустриализации. Самый «ударным» с точки зрения стоимостных объемов закупки машин и оборудования был пятилетний период 1928–1932 гг., когда в общей сложности было импортировано оборудования на сумму 9694 млн. руб. В долларовом выражении это было почти 5 млрд. долл.

Серьезным парадоксом является стоимостная динамика внешнеторгового оборота СССР. Она никак не соответствовала гигантским планам социалистической индустриализации. Экспорт за 1929–1933 гг. увеличился всего на 19%, а импорт – на 17%. Во вторую и третью пятилетки стоимостные объемы экспорта и импорта даже упали по отношению к уровню пятилетнего периода 1924–1928 гг. Среднегодовые стоимостные объемы импорта средств производства за весь период индустриализации (1929–1940 гг.) были ниже, чем среднегодовой показатель в 1924–1928 гг.

Спрашивается: каким образом можно было проводить индустриализацию сначала при весьма умеренном росте импорта машин и оборудования, а затем при его достаточно резком падении? Попробуем сравнить среднегодовую сумму импорта инвестиционных товаров в 1930-е гг. с тем, что имел СССР до начала индустриализации. Суммарный импорт средств производства за пятилетний период, предшествовавший индустриализации (1924–1928 гг.), был равен 9850 млн. руб. Импорт средств производства за годы первой пятилетки (1929–1933 гг.) составил 13 056 млн. руб., т. е. получается, что за годы первой, «ударной» индустриальной пятилетки за границей было закуплено средств производства всего на 32,5% больше, чем в предыдущее пятилетие. Эти факты не впечатляют и заставляют усомниться в достоверности официальной статистики, потому что 1500 промышленных объектов, начатых в первую пятилетку,– это, как говорится, «медицинский факт», который никто не оспаривает. Еще интереснее дела со второй пятилеткой (1934–1938 гг.). Импорт средств производства за это пятилетие составил 4396 млн. руб. По отношению к доиндустриальному пятилетию это всего 44,6%.

Для объяснения причин столь скромных объемов импорта инвестиционных товаров в годы индустриализации мы предлагаем следующие два взаимодополняющих друг друга объяснения.

Первое объяснение. В годы, предшествовавшие индустриализации, цены на машины и оборудование, которые закупались Советским Союзом, были крайне завышенными. И это объясняется не только конъюнктурой мирового рынка, но и субъективным фактором. Этот фактор в сегодняшней России всем хорошо известен. Речь идет о коррупции чиновников, принимающих участие в различных государственных закупках, в т. ч. импортных. О субъективном факторе 1920-х гг. я читал у нескольких авторов. Так, исследователь сталинской эпохи А. Б. Мартиросян анализирует действия Л. Троцкого – главного чиновника, отвечавшего в те далекие годы за закупки машин и оборудования за рубежом. Он пишет: «Именно после пребывания „беса“ (так автор называет Л. Троцкого. – В. К) за рубежом Запад взял за моду „принцип“ так называемых „джентльменских соглашений“ по усилению ограбления России за счет неимоверно задранных цен на промышленную продукцию, особенно на электрогенераторы и тяжелые электромоторы, без которых ни электростанций, ни заводов не построить. Кто из тех, кто тогда пребывал за границей, кроме главы Главконцесскома, мог знать истинные масштабы потребности СССР именно в этой продукции, срыв поставок которой из-за высокой цены непосредственно означал бы провал всей политики индустриализации Советского Союза, против чего Троцкий выступал с особой яростью?! Между тем, по упомянутым „джентльменским соглашениям“ цены рекомендовалось завышать минимум на 60–70%, а как правило – в 2–2,5 раза. А Троцкий, к слову сказать, в то время обладал еще и правом первой подписи по внешнеторговым договорам, в т. ч. и по поставкам оборудования. Естественно, в рамках задранных до небес цен появилась возможность для столь хорошо знакомого всем „отката“ в пользу все того же „беса“. Благодаря разведке были установлены даже перечни оборудования, на которые распространялся принцип „джентльменских соглашений“. Но кто мог столь точно подсказать Западу эти перечни?!»[48]. А. Б. Мартиросян далее отвечает на свой же риторический вопрос: Л. Троцкий.

Второе объяснение. Индустриализация осуществлялась в период, когда мировая капиталистическая система вошла в фазу кризиса. Цены на все виды товаров на мировом рынке стали падать, в т. ч. на машины и оборудование. Многие исследователи утверждают, что это было крайне благоприятное время для проведения индустриализации. Мол, поэтому и стоимостные объемы импорта машин и оборудования не изменились существенно по сравнению с периодом 1920-х гг. Мол, большевики умело воспользовались экономическим кризисом и за бесценок скупали на мировом рынке машины и оборудование (действительно, по некоторым видам машин и оборудования доля СССР в мировом импорте доходила до половины). А капиталисты при этом были несказанно рады хоть что-то получить от своих классовых врагов за свой залежавшийся товар.

Глава 5. Откуда Сталин брал валюту на индустриализацию?

В предыдущей главе мы рассмотрели очень непростую картину импорта машин и оборудования Советским Союзом в годы индустриализации. Одним из важных выводов этого рассмотрения можно считать тот факт, что для оплаты этого импорта требовались громадные валютные средства, которых у страны накануне великого перелома не было. Каковы источники валюты для индустриализации? Есть несколько вариантов ответа на этот вопрос. Ни один из них, по моему мнению, не обладает полной убедительностью. Проанализируем наиболее убедительные версии. Большинство из них в том или ином виде уже рассматривались другими авторами. Но некоторые являются редкими, а некоторые выглядят как фантастические.

Версия 1. «Советский экспорт»

Суть версии в том, что СССР проводил индустриализацию исключительно за счет валюты, получаемой от своего экспорта. Заметим, что во второй половине 1920-х гг. общий объем экспорта из СССР составлял от 300 до 400 млн. долл. За счет экспорта обеспечивался импорт преимущественно потребительских товаров, которые не производились в стране. Их ввоз нельзя было сильно сокращать в пользу машин и оборудования. Между прочим, во второй половине 1920-х гг. торговый баланс сводился с дефицитом, который покрывался остатками золота.

Разновидностью версии Советский экспорт является версия Экспорт зерна (хлеба). Многие серьезные исследователи сталинской экономики даже не сомневаются, что именно хлебный экспорт и позволил провести индустриализацию. Авторитетный специалист в области советской экономики М. Антонов пишет: «Но откуда брать эти огромные деньги, причем не просто рубли, а золото и валюту, на которые можно приобрести необходимые для индустриализации машины и оборудование? Их можно было получить только от экспорта, а на вывоз Россия могла предложить только один товар – хлеб. И хлеб, и деньги можно было взять только у крестьян. И Сталин решает обложить крестьянство налогом, чем-то вроде дани, какую взимают победители с населения захваченной колонии»[49]. Авторы этой версии утверждают, что СССР осуществлял форсированный экспорт зерновых, прежде всего пшеницы, которая имела хороший спрос на мировом рынке. Таким образом утверждается, что индустриализация была проведена за счет крестьянства, которое сначала в индивидуальных хозяйствах, а затем в колхозах выращивало хлеб. Затем государство разными способами экспроприировало хлеб, направляя его на экспорт и обращая в валюту. Мол, на этой почве и произошел «голодомор», который сегодня ставится в вину Сталину.

Для начала отметим, что когда начиналась индустриализация, зерно было далеко не главной статьей советского экспорта. В 1928 г. самой крупной статьей была пушнина, на которую пришлось 17% всего объема экспорта. Далее следовали: нефть и нефтепродукты (16%), лес и пиломатериалы (13%), масло (7%). На зерно (хлеб) в 1928 г. приходилось лишь 7% советского экспорта[50].

Напомним, что в 1929 г. в капиталистическом мире начался так называемый кризис перепроизводства. Зерна на мировом рынке в это время было в избытке, цены на него стремительно падали. В Америке даже зерно сжигали в топках паровозов. На зерне трудно было заработать большие деньги. Тонна пшеницы на Чикагской бирже в 1930 г. упала с 65–68 долл. за тонну до 8-12 долл. Спрос и цены упали и на другие товары традиционного экспорта из России – пушно-меховые товары, лес и пиломатериалы, лен, масло и т. д. Статистика показывает, что основная часть продукции колхозов шла на внутренний, а не на внешний рынок. Приоритетным был внутренний рынок. Выгоднее и важнее было обеспечить рабочих на действующих и строящихся заводах хлебом, чем продавать его за копейки на мировом рынке.

Конечно, машины и оборудование на мировом рынке также дешевели. И на эту сторону кризиса обращают внимание историки, которые пытаются доказать, что индустриализация в СССР осуществлялась за счет экспортной выручки. Но они забывают, что при этом дешевел и советский экспорт, снижалась его покупательная способность. Попробуем разобраться: что быстрее дешевело: машины и оборудование, импортировавшиеся Советским Союзом, или сырье и продовольствие, которое экспортировал СССР?

Обратимся к следующей таблице, которая составлена на базе таблицы 7.

Таблица 9. Индексы цен экспорта и импорта СССР в 1929–1938 гг.[51] [52] [53]

Источник: данные таблицы 7.

Как видно из таблицы 9, начиная с 1929 г. (когда разразился мировой экономический кризис) происходило одновременно снижение покупательной способности советского экспорта и удешевление товаров, импортируемых Советским Союзом. Однако индексы цен советского экспорта, состоящего из промышленного сырья и ряда продовольственных товаров, падали быстрее, чем индексы цен советского импорта, состоящего преимущественно из средств производства. Другими словами, для СССР в 1930-е гг. имели место «ножницы цен», которые осложняли проведение индустриализации. Действительно, индустриализация осуществлялась ценой сильного перенапряжения всех сил и мобилизации всех ресурсов. Если среднегодовой физический объем экспорта в период 1924–1928 гг. составлял 7,86 млн. т, то в период 1929–1940 гг. он увеличился до 14,43 млн. т, т. е. почти удвоился. А в 1930 и 1931 гг. он достиг рекордных значений – соответственно 21,3 и 21,8 млн. т. Данную версию правильнее назвать «форсированный советский экспорт», т. е. СССР многократно увеличил физические объемы вывоза своих товаров за границу.

Правда, в конце 1930-х гг. физический объем экспорта стал быстро снижаться: в 1939 г. он составил 4,3 млн. т, а в 1940 г. – 4,6 млн. т.

При всем напряжении и перенапряжении сил СССР суммарное сальдо внешней торговли за годы индустриализации 1929–1940 гг. оказалось положительным, составило плюс 123 млн. руб. (табл. 7). Из этого можно предположить, что закупки импортного оборудования для целей индустриализации в целом за двенадцатилетний период были обеспечены валютными поступлениями от советского экспорта. Конечно, в отдельные годы внешняя торговля СССР имела очень крупное отрицательное сальдо. Рекордное отрицательное сальдо было зафиксировано в 1931 г. (минус 1024 млн. руб.). В такие годы дефицит торгового баланса СССР покрывался либо за счет иностранных кредитов, либо за счет золотовалютных резервов (могла быть комбинация обоих методов). Но в целом официальная статистика внешней торговли СССР не дает нам усомниться в версии, которая идет под номером 1.

Но не будем спешить. Действительно ли официальная внешнеторговая статистика отражает истинный уровень валютных затрат на индустриализацию?

Сомнение первое. Да, было падение цен на машины и оборудование в 1930-е гг. под влиянием экономического кризиса. Но специфика данной группы товаров заключается в том, что на машины и оборудование нет справочных цен – таких как, скажем, на нефть, пиломатериалы, зерно или иные биржевые товары. Не могло ли там быть «теневых» цен, «откатов» и других злоупотреблений? Не были ли цены на машины и оборудование заниженными в контрактах и, как следствие этого, в официальной статистике? Может быть, несмотря на существование валютной монополии государства, часть валютных платежей по контрактам шла не со счетов Госбанка СССР и/или Внешторгбанка, а из зарубежных банков, где находилась валюта, которой могли распоряжаться только Сталин и его ближайшее окружение?

Сомнение второе. Официальной статистикой могли быть приукрашены данные о реальной экспортной выручке. На это также обращают внимание некоторые авторы. Товары вывозились за границу фиксировались на таможне и во внешнеторговой статистике, а реальной выручки не поступало. Товары лежали на консигнационных складах за границей месяцами и даже годами. Следует напомнить, что ранее мы рассматривали статистику торгового баланса, т. е. статистику движения товаров, а не выручки от продажи товаров. Чтобы знать реальную картину движения денежных средств, нам нужна статистика платежного баланса. А ее в начале 1930-х гг. в СССР перестали публиковать.

Сомнение третье. Следует также иметь в виду что внешнеторговая статистика СССР отражала валютные затраты лишь на покупку машин и оборудования. Но были еще услуги, связанные с проектированием, авторским надзором, обучением кадров и т. п. По разным оценкам, в программе индустриализации СССР принимали участие около 30 тыс. иностранных инженеров, мастеров и даже простых рабочих. На новейших экскаваторах и подъемных кранах работали исключительно рабочие из Бельгии и Италии, т. к. подобных им по квалификации в Советском Союзе рабочих просто не было. Как отмечает С. Сухобок, такие иностранные работники зарплату получали в иностранной валюте, причем из внебюджетных источников[54].

Дополнительное сомнение. Хотя Запад переживал кризис, он, тем не менее, продолжал оказывать экономическое давление на СССР. Политические цели уничтожения или, по крайней мере, ослабления Советского Союза превалировали над целью скорейшего выведения капиталистической экономики из кризиса. Об этом свидетельствовали многие экономические акции США и европейских стран. Вспомним, что еще в 1925 г. Запад объявил золотую блокаду против СССР. Советскому Союзу было запрещено приобретать любые товары, включая машины и оборудование, на золото. Это можно было сделать лишь посредством продажи Западу своих природных ресурсов, включая зерно. Позднее Запад запретил импорт из СССР леса и пиломатериалов, нефти и нефтепродуктов, оставив лишь зерно. В 1930 г. ограничения на импорт из СССР ввела Франция, в 1930–1931 гг. – США. 17 апреля 1933 г. эмбарго на 80% советского экспорта объявляет Великобритания[55]. Как мог СССР при сочетании таких двух неблагоприятных факторов, как падающие цены на сырьевые товары (включая зерно) и западный бойкот советских товаров, поддерживать хотя бы на прежнем уровне стоимостные объемы экспорта? Я не исключаю, что СССР в форсированном порядке наращивал физические объемы продукции для экспорта и даже вывозил ее за пределы СССР (для хранения на складах). Но у меня есть сомнение, что эта продукция реализовывалась и обеспечивала необходимую валютную выручку.

Следовательно, советский экспорт традиционных товаров мог не покрывать всех валютных затрат по индустриализации. В дополнение к обычным экспортным доходам могли быть и другие (не афишируемые или даже засекреченные) источники.

Фактически индустриализация осуществлялась за счет сверхплановых заданий по импорту. Так, в январе 1929 г. на Политбюро был утвержден на очередной 1929/30 хозяйственный год план экспорта и импорта. Однако в дополнение к этому плану в указанном году были совершены сверхплановые импортные закупки на сумму 1,5 млрд. золотых рублей (примерно 750 млн. тогдашних долларов).

На это обращают внимание некоторые авторы. Так, С. Сухобок пишет: «В январе 1930 г. ВСНХ (Всесоюзный совет народного хозяйства) поручает Внешторгу СССР закупить дополнительно сырья, оборудования и материалов для реализации планов индустриализации… И это при том, что бюджет на 1930 г. был сверстан и никаких дополнительных денег в нем не предусматривалось. Тем не менее, закупки на эту сумму произвелись. И что более удивительно, эта операция никак не отражена во внешнеторговом балансе… Но что самое замечательное – такие постановления ВСНХ, а затем Политбюро ЦК ВКП (б) издавались каждый год с 1929 по 1933 г. по пять-восемь раз. И всегда на сумму, близкую к миллиарду долларов. И ни разу эти суммы не вошли в официальную статистическую отчетность внешнеторгового баланса (курсив мой. -В. К.)»[56].

Таким образом, анализ версии 1 вызывает сомнения, что импорт машин и оборудования в годы индустриализации покрывался исключительно доходами от обычного экспорта. Перейдем к анализу других версий.

Версия 2. «Операция „Эрмитаж“»