Спасти человека. Лучшая фантастика 2016 (сборник)

Спасатель тоже размышлял на эти темы, во всяком случае, он непрерывно бормотал, нечленораздельно обращаясь не то ко мне, не то к несуществующим информационным массивам. Объединяла этот бред рефреном повторяемая мысль, как бы нам отправиться в заросли вместе, раз уж он один не смог дойти.

Наконец я не выдержал.

– Что тебе неймется? Видишь же, там нет дороги для таких, как ты. Зачем тебе обязательно идти?

Ответ заставил меня удивиться.

– Потому что я мужчина.

Сказанное ничуть не походило на логические диалоги с Карьером. На вопрос «Зачем?» – спасатель ответил: «Потому что». Значит, это не столько ответ мне, сколько результат его собственных долгих размышлений. Уж такие вещи я понимаю.

– Я много читал древней литературы, и современную хронику я тоже смотрю, хотя и с десятикратным замедлением. Мужчина должен быть сильным, а ты даже среди изнеженных современников будешь слабаком. Сам подумай, ты не смог есть малину, которой лакомятся все, кто угодно. Твой удел – питательные кашки. Какой же ты мужчина? Мужчина – это я.

Кажется, он засмеялся. Не знаю, как иначе интерпретировать звуки, которые он издал.

– Сила вовсе не в том, чтобы поднимать тяжести. Любой автопогрузчик делает это лучше, чем ты. Сила во владении информацией, в способности воспринимать, перерабатывать ее и принимать решения. Для этого приходится многим поступаться, в том числе способностью переваривать малину и бегать босиком.

– И много тебе помогла твоя информация? Тупой медмех слопал тебя вместе со всеми твоими знаниями.

– Я столкнулся там с неизвестным, неизученным явлением. К сожалению, результаты погибли. Из-за того, что неподалеку работал излучатель, я не смог передать их в центр. Но я помню, что там было неизведанное, а это самая важная информация. Частности можно будет легко восстановить. Настоящая беда в том, что я не смог выручить человека. Значит, я должен идти снова. Потому что я мужчина.

Ничего не скажешь, характер у человечка был железный. Вот только железо в зарослях ржавеет очень быстро.

– Мужчина должен знать границы своих возможностей и не мешать тому, кто может больше. А я могу больше. Я пойду к месту катастрофы один и доберусь туда, хотя и не владею всей информацией. Как ты только что сказал: «Потому, что я мужчина».

– Да какой ты мужчина? Даже с точки зрения биологии мужчина это не переразвитые мышцы, а первичные половые признаки, о которых твоя любимая древняя литература стесняется писать. В своем нынешнем состоянии я не могу судить, что тебе известно по этому поводу, но должен тебя огорчить: ты не мужчина.

Это был удар ниже пояса. Очень хотелось встряхнуть мешок, чтобы захребетник умолк, но я лишь сжал зубы и ускорил шаг.

Станцию уже было видно. Последние полкилометра я преодолел рысью, стараясь только не слишком растрясти нежного мужчинку. Еще на ходу стащил с плеч мешок, а оказавшись в изолированном помещении, не раскрывая, поставил его в угол. Словно там не живое существо, а добытые в зарослях образцы растений. Дал задание Карьеру, затем активировал колыбельку, много лет пребывавшую в забвении, подогнал ее к мешку. Отлепил клапан, выпуская спасателя на волю. Указал на створки колыбели:

– Полезай.

– Сначала надо получить координаты…

– Как ты их получишь? У тебя ни одного разъема не осталось целого.

– Осталось. И потом, можно голосовой связью воспользоваться.

– Ишь, о чем вспомнил… А маршрут тоже будешь голосовой связью прокладывать? Полезай. На станции это единственный механизм, с какими ты привык иметь дело. Здесь тебе хотя бы первичный набор чипов восстановят.

Спасатель вздохнул и, по-червячьи извиваясь, заполз в колыбель.

Вот так. Колыбель не выпустит его наружу, пока не залечит все травмы, не восстановит и не протестирует все контакты. Колыбель действует основательно и неторопливо, она запрограммирована на обслуживание младенцев, а не пострадавших спасателей.

Пять минут ушло на сборы, еще столько же – чтобы выделить и переписать на отдельный носитель массив информации, касающийся недавней катастрофы. Координаты я уже получил, остальное будет адаптироваться к моему режиму восприятия по дороге к месту аварии. Даже если пыль сожрет носитель прежде, чем я узнаю все, что там записано, координаты мне известны, и их из моей памяти не выест никакой медмех.

Уходя, я оглянулся на колыбель. Спасатель что-то призывно бормотал, но я не стал вслушиваться. Обида слишком сильно жгла грудь. Тоже мне мужчина нашелся, с первичными половыми признаками… Это что, висюлька, что у него промеж ног болтается, – первичный признак? Как же, пусть кому другому рассказывает.

Прежде мне не доводилось идти по зарослям и одновременно считывать не предназначенную мне информацию. Но ничего, вроде бы справлялся.

Дорога практически совпадала с той, по которой я шел в прошлый раз, ведь тогда я следовал за спасателем, перевшим прямиком к цели. Пару раз я обходил неприятные места – прямой путь не всегда самый быстрый, – да крюк ради малины не пришлось делать. Ночь, уже третью подряд, провел на Каменном бугре. Этак скоро там хворост кончится, придется сидеть без огня, греясь возле одинокого термопатрона. В прошлые ночи термопатроны тоже пришлось тратить, иначе хворост не разгорится, поскольку из облаков продолжало моросить. Эх, кончится спасательская эпопея, вернусь домой, высушусь как следует и все экскурсии буду совершать только в пустыню. Целый месяц в заросли носа не покажу.

Информационный блок тем временем нашептывал в ухо данные об упавшей капсуле. Нет чтобы сначала сообщить все, что известно о пассажире. Пассажирская капсула – это не лайнер и не космолет. Величиной она меньше даже стандартной грузовой капсулы и рассчитана на одного человека. Ею пользуются, если надо очень срочно пройти каким-то непопулярным маршрутом, где и один пассажир – редкость. Путешественник ложится в капсулу и засыпает или смотрит фильм с эффектом присутствия, а часа через три оказывается там, куда нужно попасть. Хотелось бы быстрее, но нуль-транспортировки покуда не изобрели и, судя по всему, вряд ли изобретут в обозримом будущем.

Но эта капсула разительно отличалась от обычной транспортной. Вместо стандартных систем жизнеобеспечения в ней имелась прорва дополнительного оборудования, в котором я, при всем желании, не мог бы разобраться. Вернее, мог, но на это ушли бы годы. Поэтому всю мусорную информацию я пропускал мимо ушей, стараясь вычленить главное. И я понял, в чем там дело! Это была медицинская капсула для перевозки тяжелобольных людей!

Человеческий организм невероятно сложен, сложнее всех спасателей и медмехов вместе взятых. В нем случаются поломки, с которыми тяжело справиться ординарной медицине. Таких больных отправляют в специализированные центры. Казалось бы, три часа – и ты там… Но вмешивается катастрофа, и больной, если он жив, лежит запертый в медицинском отсеке.

Вот об этом спасатель мог бы сообщить. Хотя бы предупредить, какие лекарства взять с собой. А он только порадовал, что пассажир может умереть с голоду. И я тоже хорош: разглагольствовал черт знает о чем – о долге, о мужестве, но не о деле. И ушел, не дослушав, а ведь спасатель кричал мне вслед что-то. Мало ли, что тихо кричал, громко он не умеет, глотка не так устроена.

Возвращаться назад поздно, остается идти и быть готовым ко всему на свете. В том числе и к тому, что больной может умереть с голоду.

Характеристик пассажира я так и не узнал. В наушнике защелкало, затем включилась и тут же оборвалась музыка. Пара тактов, по которым невозможно угадать мелодию. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, в чем дело. Инфоблок не вынес непрерывных атак кибернетической мелочи, произошла разгерметизация разъемов, и теперь всякая лягва могла считывать с блока информацию и записывать туда свою, несомненно, весьма интересную, но совершенно неосмысленную. Невооруженный глаз не мог различить места разгерметизации, но я увидел, что на коробочке инфоблока устроился москит. Кажется, он подключился прямо на корпус и теперь вдохновенно транслировал отрывок чего-то, некогда доставшегося ему от давно погибшего прибора. Не исключаю, что это и впрямь было нечто музыкальное, и москит делился со мной двумя тактами песни, что была популярна лет триста назад. Но мне была нужна не музыка, а диагноз пострадавшего и способ лечения!

Чертыхнувшись, я отключил инфоблок и зашвырнул его в кусты на пожрание лягвам.

Никогда мне не приходилось двигаться по зарослям с такой скоростью. Здесь уже не было никаких тропинок, так что я бежал по прямой и даже место гибели спасателя не стал огибать. Разумеется, на кучу мусора, что еще была видна среди выжженных кустов, я не полез, но пробежался по краю медмеха, хотя обычно такие образования стараюсь обходить.

Капсула упала километрах в двух от края медмеха, то есть спасатель не дошел до цели совсем немного. Не хотелось бы представлять, что было бы, спикируй капсула прямо на киберзверя. А так местность оказалась относительно спокойной, медмех выел всех мелких разборщиков.

Долго искать капсулу не пришлось, так или иначе эта штуковина полсотни метров длиной и в диаметре почти десять метров. Такую в зарослях не спрячешь – видна издалека. Сразу было видно, что капсула не разбилась, а совершила посадку достаточно мягкую, чтобы защитные гравитационные поля спасли пассажира от удара. Значит, жив. Представляю, сколько он натерпелся, лежа в замкнутой камере. Ведь четвертые сутки идут. А человек тяжело болен, иначе полетел бы в обычной пассажирской капсуле.

Вода, воздух – все это в любой капсуле имеется в избытке, а вот с едой напряженно даже в капсуле медицинской. Лететь ей два-три часа, не больше. На такой срок серьезных запасов не нужно даже особым больным.

Очутившись на месте катастрофы, я порадовался, что погибший инфоблок успел познакомить меня с устройством капсулы. Бегал бы сейчас кругами и не знал, как проникнуть внутрь. А так через пять минут я уже подключил сохраненный коммуникатор к выводам медицинского оборудования. Сразу лезть к человеку я не решился. Не зная диагноза, больного можно убить просто по неосторожности. И без того я из-за ненужной торопливости натворил дел.

Здесь не было данных об оборудовании, сразу пошла информация о больном.

Вместо имени стоял прочерк, а затем какой-то идентификационный номер. Пол – мужской. Возраст – семь дней. Диагноз: отторжение основного набора чипов, обеспечивающих социальную адаптацию. Показана срочная операция по насильственному вживлению чипов…

Последние слова я воспринимал на автомате, просто потому, что не мог выдохнуть и отключиться от проклятой машины.

Возраст – семь дней! Из них четверо суток ребенок заперт в этой душегубке. Да, его чистят, дают водички, поворачивают с боку на бок… какое-то время кормили, пока не кончился скудный запас питания. Но он был заперт совершенно один, а это понимает даже недельный младенец.

Удивительно, сколько мыслей может просквозить в голове, пока руки спешно вскрывают медицинский бокс. Сейчас не мешало бы иметь чип, позволяющий открыть бокс автоматически. Но чего нет, того нет.

Ребенок был жив. Кажется, он спал, но едва створки бокса раскрылись, он открыл глаза. Он не плакал, он ждал.

Я выдернул из гнезда баллончик с водой, кинул в мешок. Затем взял на руки малыша, прижал к себе, спрятав его под куртку. Там, во всяком случае, тепло и не проникает надоедливая сырость.

Младенец завозился, тыркаясь в меня мордашкой. Зря стараешься, малыш, ничего там не найдешь, одна видимость. Спасатель отказал мне в праве называться мужчиной, но и женщиной он меня не назвал. На руках у женщины ребенок не будет голодным, а у меня… зачем мне грудь, если в ней ничего нет?

На этот раз в заплечном мешке были не только самодельные сухари и пеммикан, но и несколько брикетов с питательной смесью, которой можно было бы накормить малахольного спасателя. Но для новорожденного такая смесь не годится, даже если разболтать ее в воде.

Заросли тянулись нескончаемой чередой. Где посуше, где совсем топко. Всюду прорва съедобных растений. Съедобных для меня, но не для ребенка.

Ржавая вода расплескивалась под ногами, дыхание начало сбиваться, в боку закололо. А ведь пройдена ничтожно малая часть пути. Туда, двигаясь налегке, мне пришлось потратить тридцать часов. Сколько времени я буду бежать обратно?

Несколько тяжеловесных церосидов заметили меня и, проламывая кусты, кинулись наутек. Если постараться, одного из них можно завалить, но мальчика не накормишь ни жеваным мясом, ни теплой кровью. Ему нужно молоко, которого у меня нет.

Малыш снова завозился, тихонько захныкал.

«Не донесу, – мелькнула мысль. – Просто не успею».

Под ногами неглубоко, всего по колено, но вязкое месиво не позволяет бежать. Чуть в стороне – каменные увалы, расщелины, непролазные кусты. Пройти там почти невозможно, а ноги сломать – запросто.

Но именно оттуда потянуло острым, издавна знакомым запахом.

Узкая расщелина, нависающий карниз, образующий подобие пещеры, тьма, в которой непривычный взгляд ничего не различит. Но мне было видно все. Из глубины логова медленно поднялся зверь. Белоснежные клыки, черная с серебром густая шерсть, глаза с вертикальным зрачком отблескивают изумрудом. Хозяин зарослей, единственный, кто здесь сильней меня.

Я опустился… нет, я опустилась на колени, протянула малыша:

– Амма, накорми. Он умрет без тебя.

Долгую секунду амма стояла неподвижно, потом тяжело повалилась на бок. Острой мордой растолкала своих котят, освободив набрякший сосок. Малыш сразу вцепился в него, громко зачмокал. Амма осторожно лизнула нового котенка.

Я стояла на коленях, смотрела и думала, что с этой минуты моя жизнь обрела смысл. Я никому не отдам этого ребенка, мы с аммой сами вырастим его. Собственных родителей у него нет, слабосильные человечки, умеющие прекрасно обращаться с информацией, не способны сами родить ребенка, зачать и выносить его. Малыша зачали в пробирке и вырастили в инкубаторе, и значит, те, чьи гены он носит в себе, не слишком в нем заинтересованы и легко утешатся. Делать операцию по насильственному внедрению чипов я тоже не позволю. Мой сын будет таким же, как и я.

И еще. Я постараюсь найти настоящего мужчину, а если таких в мире не осталось, я обойдусь без него, но у меня непременно будут дети. Им никто не посмеет в первый день внедрять в мозг чипы, зато в гости к амме они будут ходить, как к себе домой.

Спасатель сказал, что я не мужчина. Что же, он прав, тут не на что обижаться. Но пусть только он попробует сказать, что я не женщина.

Леонид Алехин

Допустимая самооборона

В полуденный час Барлоу по своему обыкновению скрывается от жары под навесом бистро «У Энцио», что на главной и единственной улице городка Тихая Миля. Здесь аккуратной рукой хозяина расставлены три маленьких столика, к каждому прилагается пара плетеных стульев. На безупречно белых скатертях с крохотной монограммой хозяина стоят маленькие деревянные подставки с солонкой и перечницей и двумя изящными бутылочками из коричневого и зеленого стекла – оливковое масло и бальзамический уксус. Здесь же комплимент хозяина гостям – бутылка с минеральной водой из местной скважины и бутылка белого вина с самодельной этикеткой. Вино, как и многое другое, попадает к Энцио не самым законным путем в трюмах контрабандистов, с которыми, как выражается сам хозяин, у него «есть связи». Связи предприимчивого толстяка еще одна причина, кроме спасительной тени, по которой Барлоу каждый день навещает бистро и сидит за столиком лицом к улице, приветствуя редких в этот час прохожих. Энцио знает вкусы своих постоянных клиентов, поэтому на столике Барлоу дожидается графин домашнего лимонада и, что самое главное, отменная контрабандная сигара. Как само собой разумеется, миниатюрная серебряная гильотина, изящная пепельница в виде черепашки с откидным панцирем-крышкой и, по настроению, графинчик граппы или превосходного коньяка. Сегодня Барлоу настроен ограничиться лимонадом и чашечкой фирменного эспрессо, который Энцио приносит ему вместе с сигарой. Некоторое время они болтают в основном о погоде, мол, лето скоро кончится, жара спадет, многие жители возобновят верховые прогулки, да и для рыбалки наступит самое подходящее время. Заручившись у хозяина обещанием добавить в осеннее меню жареного карпа, Барлоу наконец отдает должное сигаре. Понятливый Энцио оставляет гостя одного, ведь как говорит сам Барлоу – курение сигары, как любовь и война, истинно мужское занятие, не терпящее спешки, отвлечения и болтовни. А Барлоу похож на человека, знающего толк в мужских делах.

Барлоу высокий костистый мужчина в зрелых годах. Его худое лицо можно было бы назвать неприметным, если бы не глаза. Серые или, скорей, бесцветные, будто выцветшие, они всегда остаются холодными, слегка прищуренными, даже когда Барлоу улыбается. А улыбается он много и охотно, при этом верхняя губа у него приподнимается над крепкими желтоватыми зубами и забавно двигаются аккуратно подстриженные пшеничного цвета усы под слегка крючковатым носом. В дневное время, когда Барлоу выбирается на прогулку из своего загородного дома, он обычно одет в свободный белый костюм из тонкого льна, сорочку и мягкие туфли на босу ногу. Седые коротко стриженные волосы и намечающуюся лысину на затылке Барлоу прячет под плетеной шляпой. Знакомых мужчин он приветствует, касаясь полей шляпы кончиками указательного и среднего пальцев правой руки, перед дамами Барлоу галантно приподнимает головной убор, за что слывет в Тихой Миле, городке, чего уж скрывать, донельзя провинциальном, женским угодником и изрядным сердцеедом. «Ах, эти его усы, – говорит о нем Милена Карро, хозяйка парикмахерской, в которой, как и все мужчины Мили, стрижется и бреется Барлоу. – Не какие-то там вульгарные заросли, как у нашего шерифа, господин Барлоу мужчина утонченный. И причесан всегда волосок к волоску». «А руки, руки… – подхватывает ее сестра Лиза, маникюрша и главная сплетница городка. – Руки как у музыканта, такие пальцы длинные, тонкие, как увижу, каждый раз в дрожь бросает». «Жаль, – подводят итог дамочки, – господин Барлоу не соглашается перенести обслуживание на дом». По общему их мнению, у много повидавшего холостяка (а Барлоу не носит кольца ни на левой, ни на правой руке) есть на сердце незаживающая рана, с которой он и прибыл в свое время в Тихую Милю. Так это в точности или нет – неизвестно. О прошлом Барлоу не распространяется, что в Тихой Миле скорее правило, чем исключение. Здесь любят безобидные сплетни, но превыше всего ставят право каждого жителя на неприкосновенность собственного маленького мира. Наряду с другими качествами – это то, что привлекает Барлоу в Тихой Миле.

Ему нравится сидеть вот так запросто, ни о чем не думая, пускать клубы ароматного дыма, за которые в местах, где с законом построже, можно запросто оказаться в наручниках. Нравится здешняя незамысловатая архитектура – сплошь крашеные дощатые стены и двускатные черепичные крыши, единственные два здания, построенные из камня, – ратуша на центральной площади и пассажирский терминал, через который он сам прибыл в свое время в Милю. Нравятся люди, такие как ленивый толстяк Энцио, мастер варить кофе и проворачивать сомнительные сделки с запрещенными товарами, шериф Хаген, оплот закона и порядка в городе, где нет преступности, или, вот, вдова полковника Бигли, вечно сидящая напротив бистро в кресле-качалке на веранде собственного дома. Несмотря на жару, ноги старушки укрыты клетчатым пледом, в левой руке дымится сигарета в длинном мундштуке, правой вдова чешет между ушей откормленного полосатого кота с нахальной мордой грабителя. Кот стоически терпит, косясь зеленым глазом в сторону пустой тарелки для корма. Барлоу сочувственно улыбается коту, а так как вдова принимает улыбку на свой счет, салютует ей поднятием бокала с лимонадом. Старушка расцветает, игриво поправляет выбившийся из-под чепчика огненно-рыжий крашеный локон и принимается нашептывать что-то в настороженно повернутое ухо четвероногого пленника. Возможно, сетует на годы, бездарно потраченные замужем за полковником Бигли, сухарем и грубияном.

До ушей Барлоу доносятся ужасный грохот и лязг. Сразу затем оказывается травмировано и его обоняние – жуткой токсичной смесью выхлопных газов, горелого машинного масла и чего-то совсем неописуемого вроде испарений метана. Посреди главной улицы, распугивая редких прохожих, ползет чудовище – ржавое, древнее и уродливое. Подобно монстру Франкенштейна, сшитому из частей тел мертвецов, этот плод больной механической фантазии собран и сварен на скорую руку из останков отживших свое машин. Шаровые катки исследовательского вездехода, кабина трактора, необъятный кузов военного грузовика с закрепленным в нем краном-манипулятором. И в довершение громадный бульдозерный отвал впереди с торчащими зубьями, как вывернутая нижняя челюсть дракона. В кабине, где для вентиляции были выбиты стекла и вырезана дыра в крыше, счастливо улыбаясь, сидел, дергал за рычаги и вообще производил впечатление человека всячески довольного жизнью городской механик, он же по совместительству мусорщик, он же кандидат на первый в истории Тихой Мили суд Линча – Махо. Махо, которому Барлоу втайне симпатизирует, парадоксальным образом сочетает в себе черты деревенского дурачка и гения-изобретателя. Все время, свободное от уборки мусора или починки очередного сгоревшего тостера, Махо проводил за редкими в своей смелости экспериментами, плоды которых ползали, летали, ездили и часто взрывались, до смерти пугая особо впечатлительных горожан. Раз в месяц происходил сбор подписей за то, чтобы запретить Махо кататься по главной улице на своем чудовищном вездеходе-бульдозере, раз в полгода собирали петицию с требованием выселить мусорщика подальше за город. Каждый раз у безумного дурачка-гения находилось достаточно сторонников, чтобы отстоять его право громыхать под окнами и взрывать самодельные бомбы по выходным.

– Опять в Карьер поехал, – раздался за спиной Барлоу голос Энцио. – За деталями.

Повернувшись, Барлоу увидел хозяина бистро в дверях. В одной руке тот держал пугающих размеров нож для разделки мяса, вторую машинально вытирал о замызганный фартук. Взгляд, которым толстяк провожал вонючий гремящий агрегат, загородивший вид на дом вдовы Бигли, тяжелый, из-под насупленных бровей, очень не вязался с круглым, всегда добродушным и приветливым лицом весельчака и балагура. В сочетании с ножом в руках вид у Энцио выходил весьма угрожающий. У каждого из нас свои демоны, как сказал бы шериф Хаген, любитель доморощенной философии и настоянного на перекати-грибах самогона.

– Все ему неймется, – продолжал какую-то свою давно начатую мысль Энцио. – Допросится он когда-нибудь.

И словно спохватившись, виновато улыбнулся Барлоу и тут же убежал обратно в помещение. Барлоу, на которого угрозы Энцио не произвели особого впечатления, вернулся было к ленивому созерцанию улицы, как вдруг снова раздался грохот. В первую секунду можно было подумать, что произносимые вслед Махо проклятия возымели действие, и несчастный механик взлетел на воздух вместе со своей адской телегой. Но реальность оказалась милостива к мусорщику. Рев, от которого грозили повылетать все до единого стекла в городе, издавали двигатели снижающегося корабля.

Корабль шел опасно низко, как будто пилот выискивал место для посадки прямо на улице. Бредовая затея, хоть корабль был и совсем небольшим, не фрегат и не эсминец, все же это было судно межзвездного класса, сесть он мог разве что на центральной площади, разгромив монумент Первооткрывателей и единственный городской фонтан. Хорошо, что у Тихой Мили есть свой собственный космодром, единственный на планете, как и город. Барлоу задумчиво разглядывал корабль, такие знакомые обводы – будто птица-оригами из подвижных матовых пластин, «Конкордия-Венатор» в конфигурации атмосферного полета. Он не узнал модель сразу, больше привык к тому, как меняющий форму корабль выглядит в открытом космосе, темный кристалл-многогранник с хищно заостренным носом, драгоценность, красивая и опасная, для настоящих ценителей, не привыкших экономить. Обвес несерийный, сканер тахионного следа, дополнительные излучатели Штайнера на корме, курсовой гигаваттный пробойник «Мьельнир», гразеры в бортовых спонсонах. Серьезная экипировка, не для мелких разборок с зарвавшимися пиратами. Пара таких «птичек» вскроет орбитальный форт третьего класса, как консервную банку, да и одна наделает бед. Бреющий полет – это не попытка прочесть вывески на домах, это демонстрация силы. Силы, которую не замедлят применить.

– Гости пожаловали, – сказал Энцио, вновь появляясь в дверях. – Давно гостей у нас не было, да, сеньор Барлоу?

– Давненько, – согласился Барлоу и затушил половину сигары в пепельнице. Он всегда курил так, не больше половины. Говорил, что удовольствие тоже должно быть в меру.

– Корабль по виду сойдет за торговый, – рассуждал Энцио вслух. – Как думаете, сеньор, торговать они к нам прилетели?

– Торговать, – медленно произнес гость Энцио. Повторил задумчиво. – Торговать…. Не думаю, мой друг. Очень не уверен.

Энцио глубоко вздохнул, но больше задавать вопросов не стал. Стал в дверях, провожая взглядом корабль, отправившийся наконец в сторону космодрома. Между густых бровей хозяина бистро залегла непривычно глубокая морщина. Из задумчивости его вывел голос Барлоу, просившего счет.

– С вас как обычно, сеньор, – сказал Энцио и вдруг просиял, хитро усмехнулся. – Или сыграем в «вдвое или ничего»?

Барлоу, уже достававший бумажник, замер на секунду, подумал и кивнул.

– Сыграем, – он отпил глоток лимонада, причмокнул, прикрыл на секунду глаза. Сухое его лицо сделалось отрешенным и задумчивым.

– Смелей, смелей, – подбодрил его Энцио. Черные глаза толстяка сверкали от предвкушения, он и думать забыл про сулящий неведомые хлопоты корабль.

– Имбирь, – предположил Барлоу, и Энцио взорвался радостным хохотом.

– Нет, сеньор, нет, – возвестил он. – Сегодня не угадали! Платите вдвое.

Делая вид, что очень огорчен и даже немного ошарашен, Барлоу рассчитался. С прошлого раза, когда он отгадал секретный ингредиент лимонада, вынудив Энцио бесплатно угостить его обедом и сменить рецепт, прошло не так много времени. Только дилетант стремится выигрывать всегда. Ведь тогда с ним перестанут играть.

Однажды в местах весьма удаленных от Тихой Мили Барлоу позволил себе сыграть слишком хорошо. Хозяева тех мест восприняли тот случай настолько всерьез, что ни время, ни расстояние, похоже, не умеряли их желания рассчитаться за давнишний проигрыш.

Как бы то ни было, изменять заведенному распорядку дня Барлоу не стал. Покинув бистро, он направился на площадь, где несколько минут наслаждался свежестью и прохладой возле фонтана. Здесь его сердечно поприветствовали Кингсли, помощник мэра, с супругой, возвращавшиеся с обеда на работу, в ратушу. От фонтана путь Барлоу лежал к лавке семьи Белквистов. Там Барлоу оставил список продуктов и некоторую сумму денег, с тем чтобы его заказ доставили домой к вечеру. Мамаша Белквист одарила его спелым яблоком, каковое Барлоу с благодарностью принял и тут же с хрустом угостился гордостью лучшего в городе сада.

Далее Барлоу отправился в парикмахерскую сестер Карро, закупив по дороге два одинаковых букетика фиалок у торговца цветами флорианина Нерза, одного из немногих в Тихой Миле нелюдей. Флегматичный и вечно страдающий от жары гуманоид пожаловался Барлоу на скудный урожай перекати-грибов, составлявших его основной рацион, на сухость кожи и мусорщика Махо, чья пристроенная к дому мастерская-лаборатория (по совместительству самогонный цех) отравила всю землю и воду в городе ядовитыми испарениями. Барлоу выразил Нерзу искреннее сочувствие, возмутился ситуацией с испарениями и оставил глазастого уроженца туманной и влажной планеты страдать под фиолетовым зонтиком.

В парикмахерской Барлоу вручил букеты сестрам, сдобным и круглым, как пончики с сахарной пудрой. Не уставая кланяться и приподнимать шляпу, он оделил своим вниманием всех клиенток парикмахерского салона, купил два флакона травяного шампуня («Помогает от облысения», – доверительно сообщила ему Милена) и тюбик крема для рук («Кожа будет как бархат», – нежно шепнула Лиза). Овеянный приторным запахом духов, с легкими ожогами от многообещающих взглядов Барлоу вырвался из сетей сестер Карро и бодрым шагом двинулся в сторону окраины.

Солнце, яростный белый гигант спектрального А-класса, жгло вовсю, несмотря даже на развернутую на орбите защитную сеть. В небе не было ни облачка, так что в бирюзовой вышине можно было разглядеть мерцание шестиугольных сегментов сети, а если напрячь глаза, то и исполинское кольцо орбитальной боевой станции проекта «Гибралтар», построенной еще во время Войны Поколений и пятьдесят лет назад переведенной в режим автономной консервации. Какое-то время ходили слухи, что планету откроют для новой волны поселенцев, а станцию переделают в транспортный терминал, но потом все как-то заглохло. Тихая Миля оставалась единственным поселением, а триста с небольшим ее обитателей единственными представителями человечества в этом секторе Галактики. Барлоу, как и других, это более чем устраивало. Жару и другие мелкие неудобства, связанные с жизнью в удаленной провинции, вполне можно было терпеть, пока Тихая Миля оставалась действительно тихой.

На окраине Барлоу миновал лавку городского похоронных дел мастера Луки де Вриса. Господин де Врис вопреки жаре был, как всегда, одет в черный костюм-тройку, мешком висевший на его тощем долговязом теле. Он приветствовал проходившего Барлоу, стоя в дверях с неизменным выражением скорби и участия на узком как нож лице с глубоко запавшими щеками. Про де Вриса говорили, что он большой знаток своего дела, не только высококлассный гробовщик, бальзамировщик, камнерез, мастер высокохудожественной ковки и посмертного макияжа, но и творец проникновенных эпитафий. Желающим убедиться в том, что молва не лжет, достаточно было пройти всего сотню шагов до городского кладбища, полюбоваться прекрасными надгробиями и памятниками, прослезиться над полными скорби строфами, которыми Лука де Врис провожал своих любимых клиентов в последний путь, высекая их в камне или оставляя на память поколениям в витках бронзы.

Раскланявшись с поэтом гробовой доски, Барлоу миновал наконец городскую черту и быстрым шагом поднялся на холм, где шесть лет назад приобрел участок и построил скромный деревянный дом в духе первых колонистов. С облегчением он окунулся в кондиционированную прохладу жилища, где не замедлил избавиться от одежды и принять холодный душ. С большой тщательностью он намылил голову новоприобретенным шампунем, особо старательно втирая его в те места, где волосы предательски поредели. После душа Барлоу переоделся в тонкий халат, наполнил графин ледяным чаем и отправился на веранду с книгой из своей небольшой, но тщательно подобранной библиотеки, предпочтение в которой, несомненно, отдавалось толстым монографиям по психологии Чужих рас и историческим исследованиям.

Следующие пять часов Барлоу провел за чтением, прервавшись один раз, чтобы скачать и посмотреть выпуск сетевого альманаха галактических новостей, перекусив в то же время парой тостов. Около восьми Бобби Белквист привез ему заказ из лавки, получил от Барлоу на чай и выслушал пару занимательных историй времен первых межзвездных экспедиций, почерпнутых хозяином дома из свежепрочитанной книги. Наказав мальчишке быть внимательней на дороге и не попасть колесом велосипеда в яму, Барлоу отпустил младшего Белквиста и принялся готовить ужин. Готовка для такого закоренелого и непритязательного холостяка, как он, заключалась в основном в выборе программы кухонного автомата и загрузке нужных продуктов. К приготовленному автоматом мясу по-серенийски и салату из молодых помидоров с галлирским сыром (еще один контрабандный привет от всемогущего Энцио, снабжавшего также лавку Белквистов) и золотым луком Барлоу откупорил бутылку красного вина. Много пить не стал, ограничился бокалом за ужином и еще одним на веранде, где в подступавшей к дому темноте под светом лампы он дочитывал книгу и слушал, как поют местные насекомые, которых за неимением другого слова в Тихой Миле называли цикадами. Уютно мерцал зеленый абажур, на столе тихо гудел маломощный генератор поля, закрывавшего веранду от местных комаров, загадочно переливалось вино на донышке бокала. Был один из тех безмятежных вечеров, которые он так полюбил, обосновавшись на Тихой Миле. Злое солнце наконец покинуло небеса, уступив место освежающему холодному блеску звезд. Заброшенная боевая станция, когда-то символ борьбы человечества за место под этими самыми звездами, сверкала в лишенном лун небе, как забытое богами ожерелье.

Он допил вино. Выключил имитатор книги, создающий визуальное и тактильное ощущение печатного издания. В задумчивости взял со стола салфетку, на которую ставил бокал с вином, и начал складывать ее так и эдак, словно головоломку-оригами. Закончив возиться с салфеткой, Барлоу жестом выключил лампу и некоторое время сидел один в темноте во власти мыслей и воспоминаний. Перед тем как вернуться в дом, почистить зубы и лечь спать, как всегда рано, он перевел генератор поля в сторожевой режим – любой предмет крупнее теннисного мяча, проникший сквозь границу незримого купола, поднимет тревогу. Жители Тихой Мили не закрывали окна и не запирали двери, но сегодня на планету прибыли гости, которым нет дела до местных обычаев. Осторожность не помешает.

Впрочем, чутье и опыт подсказывали Барлоу, что свой первый ход гости сделают завтра. Завтра, когда они закончат собирать информацию и планировать начальные шаги. Завтра станет ясно, что привело их в Тихую Милю. Сегодня же можно просто спать, не думая о спрятанном под кроватью тайнике, о прошлом, которое подобно бумерангу возвращается к нему снова и снова.

Вытянувшись во весь рост на прохладной простыне, Барлоу сомкнул глаза и моментально погрузился в сон, глубокий и спокойный. За окном его спальни скрипели неугомонные цикады, гремел вдалеке тягач механика, возвращаясь доверху груженным из Мусорного Карьера, катилось по звездному небу колесо оставленной экипажем станции. На столике на веранде лежала забытая фигурка из бумаги, похожая на птичку модель-оригами «Конкордии-Венатор», дорогой и смертоносной межзвездной машины, любимого корабля наемных убийц и охотников за головами.

Барлоу спал, и неизвестно, какие призраки прошлого посещали его во сне.

* * *

Он проснулся, как всегда, в шесть утра. За неплотными занавесками вовсю полыхало солнце. Некоторое время Барлоу лежал в постели, разглядывая дощатый потолок. Ни о чем особенном не думал, просто лежал, вдыхая свежий утренний воздух, наслаждаясь простыми вещами – своим еще не старым крепким телом, пением птиц за окном, узором трещин на рассохшейся краске. День обещал быть прекрасным, как и любой другой день, когда ты жив, и в светлой безмятежности утра смерть кажется чем-то ненастоящим, не страшным. Тем, что никогда не случится с тобой и теми, кого ты любишь.

Барлоу легко поднялся с постели, потянулся и вышел на веранду. Намокшие доски пола приятно холодили ступни, да и сам воздух еще не успел прогреться, дувший с востока ветерок ободряюще касался обнаженного торса. Тело Барлоу было смуглым и худым; когда он делал глубокий вдох, не в силах надышаться утренней свежестью, можно было легко пересчитать выпирающие ребра. Но в его худобе не было ничего болезненного, Барлоу был жилист и гибок, нагнувшись, он без труда коснулся костяшками кулаков пола. Тут же выпрямился, неуловимо быстро изменил положение ног, перетек в боксерскую стойку. Нанес невидимому противнику хлесткий, быстрый прямой правой, левой, хук правой, ушел в защиту, встретил наступающего соперника свингом. И вдруг уронил руки, с душераздирающим хрустом вывернул плечевые суставы назад, потом вперед, весь сжался, согнул колени, поднял нечеловеческим образом перекрученные руки ладонями вверх, пряча за ними лицо. Такую дикую, чуждую человеческой анатомии стойку диктовали правила на-кхакра-аири, «искусства причинять смерть» – рукопашного боя расы гроф. Барлоу потратил в свое время немало денег, сил и времени, чтобы овладеть на-кхакра-аири, ведь если в чем гроф и были вне конкуренции, так это в причинении смерти.

Из верхней стойки Барлоу не перешел, провалился в нижнюю, столь же нечеловечески извращенную. Выстелился вдоль пола, бросил руки вперед в атакующем выпаде, взлетел, нанося удар коленом, локтем, лбом, окаменевшими, сомкнутыми в щепоть пальцами, ребром ладони, стопой. И застыл в базовой стойке, с щелчками и хрустом вышел из нее, распрямился, свободно свесил руки вдоль тела. Усилием воли замедлил пульс со ста десяти ударов до восьмидесяти, восстановил ритм дыхания, расслабил мышцы. Смуглая кожа блестела от пота. У Барлоу не было шрамов, татуировок, родимых пятен, ничего, что можно было отнести к особым приметам. Если он был когда-то киборгизирован, то тщательнейшим образом позаботился скрыть следы имплантаций. И если три минуты назад не наблюдать, как Барлоу демонстрировал стиль боя, известный в лучшем случае двум сотням людей во всей обитаемой Галактике, можно было счесть его просто немолодым человеком в хорошей форме, делающим утреннюю зарядку на веранде своего загородного дома. Обычным жителем городка Тихая Миля на безымянной планете, затерянной где-то в рукаве Лебедя.