Хозяйка Травы

А он и сам старается изо всех сил. Намыл кучу золота выше головы, а все мало ему, все киркой машет. Только нет уже прежней силы в руках, ноги дрожат, подкашиваются. И не камень летит из-под кирки, а искры рассыпаются во все стороны.

Опустил старик кирку, дух перевести, тычет его пальцем Золотая Песчинка:

— Ты что! Пришел служить, так служи!

Взмолился Рыбак:

— Сил моих больше нет. Мне бы только золото с собой унести.

Топнула ногой Золотая Песчинка, так что гул подземный пошел.

— Никто еще отсюда золото не уносил. Гляди! — и рукой вокруг повела.

Огляделся Рыбак — сколько видит глаз, груды золота светятся вокруг, и лежат возле них кости человеческие.

Ждала Ясное Пятнышко мужа два дня — не идет Рыбак домой. На третий день говорит она дочке своей Акканийди:

— Не послушался меня старый — видно, стряслась с ним беда. Пойду его выручать. Либо выручу, либо сама пропаду. Если не вернусь до завтрашнего утра, — открой сундук, достань солнечный наряд. Сбрось меховую рубаху, надень шелковый печок, сбрось кожаные чулки, надень алые канежки. Иди в том наряде к каменной горе, поднимись на ее голую вершину, разожги там костерок из травы и мха и сожги на нем пальчик, что я тебе дам.

Отломила Ясное Пятнышко мизинчик с левой руки и дала дочке своей Акканийди.

— Останется в огне белая косточка, спрячь ее под левую пятку в алую канежку. Прилетит тут Пейвальке — Солнечный Луч, станет тебя спрашивать. Ничего ему не отвечай, проси только, чтобы взял тебя с собой, когда домой полетит.

Так сказала Ясное Пятнышко, простилась с дочкой и пошла по береговой тропке прямо к каменной горе.

Ждала Акканийди свою мать день и ночь до самого утра — все глаза проглядела. Не вернулась Ясное Пятнышко домой. Открыла Акканийди сундук, достала солнечный наряд, нашла. Все ей в пору пришлось — и блестящий печок, и алые канежки. Пошла Акканийди по той же тропке, что мать ушла, по ее следочкам. Дошла до каменной горы, взобралась на голую вершину и костерок разожгла. Положила она заветный мизинчик в огонь, и когда осталась белая косточка, спрятала ее под левую пятку в алую канежку.

Тут Пейвальке — Солнечный Луч прилетел поглядеть, кто тут костерок жжет на голом месте? Увидал Акканийди, обрадовался. Говорит:

— Ты ли это. моя сестрица Ясное Пятнышко? Откуда ты гут взялась?

Не отвечает ему Акканийди, как мать велела. Просит только:

— Возьми меня с собой, Пейвальке — Солнечный Луч, когда домой полетишь!

— Что же ты, сестрица, неужто летать разучилась?

Не отвечает ему Акканийди, просит только: возьми да возьми!

Подхватил Пейвальке девушку на руки, вознес над землей и полетел с нею к отцу своему Солнцу.

— Смотри, — говорит, — отец, вот меньшая твоя дочь Ясное Пятнышко!

Посмотрело Солнце на Акканийди, головой покачало. Спрашивает:

— Кто ты, девушка, на Ясное Пятнышко похожая?

— Я — Акканийди — матери своей дочка. Ушла моя мать в каменную гору отца выручать, да там и пропала. А мне велела надеть солнечный наряд и отнести тебе все то, что от нее осталось.

Сняла Акканийди канежку с левой ноги, подала Солнцу. Увидело Солнце родную косточку, догадалось, что нету уже на свете Ясного Пятнышка. Застонало оно, стало звать детей своих Ветры, Гром и Тучи. Примчались Ветры, затянули Тучи небо, грянуло, грохнуло, затрещало. Расколол Гром огненным рогом надвое каменную гору. Видит Солнце — стоит в проломе Золотая Песчинка, со страху двинуться не может. А вокруг нее лежат кости человеческие.

Долго смотрело Солнце на Золотую Песчинку. Под гневным оком его расплавился ее золотой печок, стали копытами рубиновые каньги. Изогнулся хребет горбом, голова в плечи вошла, и все тело ее обросло бурой шерстью. Куда только красота девалась?

— Так ты выполнила мою волю? — наконец молвило Солнце. — Не дочь ты мне больше. Отныне ты — подземная старуха злая и ненасытная по имени Вагахке. Пусть же все видят твою черную душу, пусть страшатся и бегут от тебя люди.

— А ты, Акканийди, останешься со мною, будешь Ясным Пятнышком, моею дочкой нежной и кроткой. Сделаю я тебя бессмертной, научу летать и согревать своим теплом все живое.

Сказало так Солнце и поехало в своей карете дальше по небу. Поспешил за отцом сын Пейвальке — Солнечный Луч с девушкой Акканийди, полетели Гром и Тучи.

А Вагахке топнула со злости копытом, да так, что гул прошел по земле, и гора над нею сомкнулась...

Когда это было? Давно, так давно, что никто не упомнит. Только с той поры рыщет по свету ненасытная Вагахке в поисках добычи. Бегут от нее люди, не то схватит и унесет в свою каменную гору.

А хитрая старуха Оадзь живет на болоте, как велело Солнце. Поет она по ночам свою песню, заманивает прохожих. Кто заслушается, подойдет поближе — того схватит жабьими лапками и утащит в трясину. Днем хоронится болотная старуха в тине, чтобы ее никто не увидел. Боится она Солнца, боится Солнечного Луча-Пейвальке, а пуще всего боится нежного взгляда Ясного Пятнышка — Акканийди.

Видишь, вон меж еловых веток девичье личико круглое и румяное теплом дышит? Это она — Акканийди — Ясное Пятнышко, это ее печок блестит шелковый паутинкой, ее канежки из ягод морошки в траве алеют. Жаркими глазами смотрит она на землю. Любит она все живое, всех жалеет, всех согревает — матери своей дочка.

Хозяйка Травы

Вольно ходят по широкой тундре дикие олени. Мать-важенка,[7] Хозяйка Травы, деревья, ягель[8] и травы охраняет, в Синь-озере воду сторожит, чтобы вволю было еды и питья зверям, птицам и людям. Сынок Олешка — Золотые Рожки то скачет-носится по зеленому раздолью, то в небо взлетит — светит месяцем молодым. Наставит на мать золотые рожки — вот-вот забодает. Она тронет его замшевыми губами за бочок, он прижмется к ней, глаза закроет и сосет-сосет материнское молоко.

Шел как-то мимо по лесному болоту Тала-Медведь.[9] Сел на кочку, увидал сквозь ельник Хозяйку Травы, сам себя пожалел:

— Ой, бедный я! Померла моя Талахкне, ушел от меня сын Tалашка! Один живу, как старый пень. Мне бы в жены Хозяйку Травы, — и облизнулся.

Пошли по болоту пузыри — пых-пых, заворочался кто-то под кочкой, забрюзжал:

— Брю-брю! А мне бы Олешку — Золотые Рожки для дочки моей Остроглазки!

— Это кто там голос подает? — взревел Тала и на месте подскочил.

— Это я, Оадзь — болотная старуха. Сиди, сиди Тала-Медведь, гостем будешь!

Вылезла Оадзь из болота, вся в зеленой тине. Лапки тоненькие. глаза выкачены, рот до ушей. Паук не паук, кузнечик не кузнечик, жаба не жаба. Одно слово — кикимора.

— Брю-брю, — говорит. — Близко ходит Хозяйка Травы, а попробуй возьми ее, Тала-Медведь. Живо примчится муж ее — огнерогий олень Мяндаш-Гром. Весь белый, черная голова воздета высоко. На невидимых крыльях летит. Топотом копыт оглушит, рогами-молниями ослепит, ливнем небесным зальет. Будешь слеп, глух и нем.

Почесал Тала в затылке. Хоть и не простой он медведь, а дух лесной, но с Громом небесным ему не тягаться.

— Хва-хва, — смеется Оадзь, — испугался? Не робей! И на Гром небесный управа найдется. Подставляй ухо!

Шепчет Оадзь, учит Талу, как огнерогого оленя хитростью взять, тина у нее изо рта брызжет. Велит затаиться, ждать пока прилетит с грозою Мяндаш-Гром. Будет он в небе играть, огненными рогами сверкать, копытами греметь, а как прольется дождем - всю свою силу земле отдаст. И падет он тогда на вершину Зеленой Вараки и заснет богатырским сном. Тут уж, Тала-Медведь, смотри не зевай!

Сказала так и бултых в трясину, только пузыри пошли. Поплелся Тала-Медведь домой, залез на печку, брюхо греет, лапу сосет, ждет. Тут взыграла гроза, загремел гром, засверкали молнии. Вскочил Тала, схватил вангас,[10] схватил цепи железные, побежал к Зеленой Вараке. Взобрался на вершину, засел за елкой, ждет, пока весь дождь прольется.

Затих дождь, громыхнул последний раз Мяндаш-Гром, прыгнул с неба на вершину Вараки и спать повалился. Лежит на земле, спит, ничего не слышит.

Подобрался к нему Тала-Медведь, вангасом белую шею ему стянул, цепями ноги опутал, взвалил на спину и понес домой.

Проснулся огнерогий олень, рванулся, цепями загремел, а вырваться не может. Втащил его Тала в бревенчатый амбар, свалил у стены, дверь закрыл и пудовый замок повесил.

Лето миновало, зима прошла, весеннее солнце выехало на небо в своей кереже, огненным оком землю палит. Самое время Грому загреметь, дождю пролиться. Но не летит, не гремит Мяндаш-Гром. Все глаза проглядела Хозяйка Травы не видать, не слыхать огнерогого оленя. А ежели Гром не гремит дождь не идет, дождь не идет — земля не родит, земля не родит — трава не растет, лист на деревьях сохнет. Худо всему живому.

Прибежали к Хозяйке Травы полевые мыши, плачут:

— Все-то мы былинки изгрызли, все корешки сжевали. Чем теперь деток кормить, не знаем. Выручай, Хозяйка Травы!

Прискакали из лесу белки, плачут:

— Все-то мы шишечки посбивали, все орешки пощелкали. Чем теперь деток кормить, не знаем. Выручай, Хозяйка Травы!

Прилетели со всех сторон птицы, плачут:

— Все-то мы зернышки пособрали, всех мошек поклевали. Чем теперь деток кормить, не знаем. Выручай, Хозяйка Травы!

Рада бы Хозяйка Травы выручить всех, да не может. У самой зеленой травинки во рту не было давно. И Олешка-сынок не скачет, не играет, взобрался на небо, опустил понуро золотые рожки, ждет материнского зова. А Хозяйка Травы только вздыхает — нет у нее молока для любимого сына.

Вот говорит она Олешке:

— Пойду-ка я к людям попрошу у них еды и питья. Спрошу, может знают они, где отец твой огнерогий олень Мяндаш-Гром. А ты тут дожидайся.

Припала она грудью к земле и стала молодицей саамской. Заплелись рога в длинные косы, вместо шкуры на теле замшевая рубаха с узором, на ногах беленькие каньги.

Пошла Хозяйка Травы к людям. Вот рядами стоят человечьи вежи. Только меж ними не то что людей, а и собак не видно. Заглянула Хозяйка Травы в одну вежу, в другую — лежат пластом старики и малые дети, словно тени, бродят молодые. Очаги в вежах не горят, дымок не вьется, варевом не пахнет. Нет у людей ни еды, ни питья. Голод.

Тихим голосом спрашивают люди:

— Не слыхала ли ты, молодица, скоро ль гром грянет, дождик прольется? Не можем мы долго ждать, мало в нас жизни осталось.

Услыхала такие слова Хозяйка Травы, залилась горькими слезами. Пошла прочь и дорогу сквозь слезы не видит. Тут-то и подстерег ее Тала-Медведь. Выскочил из-за камня, кричит:

— Побежишь — съем, не побежишь — съем! Выходи за меня замуж!

— Как же я пойду за тебя замуж? — отвечает Хозяйка Травы. — Жду я огнерогого оленя Мяндаш-Грома. Прилетит он, худо тебе будет.

Захохотал Тала-Медведь во все горло:

— Ты не жди, — кричит, — своего Грома. Не видать тебе его вовеки. Одолел я его в богатырском бою. Один я знаю, где его косточки белеют. Ну, как, пойдешь за меня? Хозяйкой в моем доме будешь?

Задумалась Хозяйка Травы: хвалится Тала-Медведь или вправду знает, где Мяндаш-Гром? Говорит Медведю:

— Ладно, пойду я в твой дом хозяйкой, домовничать буду. А когда сломаешь эту железную паньгу,[11] тогда и свадьбу сыграем, — и дала Медведю паньгу, которую сам Мяндаш-Гром ковал.

Схватил Тала-Медведь паньгу, схватил Хозяйку Травы, перекинул через плечо и побежал что есть мочи в лесную чащу, домой.

Ждал-ждал Олешка — Золотые Рожки свою мать Хозяйку Травы, не идет она, не несет ему молока. Еще ниже опустил он свои рожки, хотел в Синь-озеро поглядеть, воды напиться. Не тут-то было, высохло Синь-озеро до самого дна. Совсем запечалился Олешка, глаза закрыл, голову на сухую землю склонил.

Тут слышит он, зовет его кто-то тонким голосом:

— Брю-брю! Иди к нам в болото, Олешка — Золотые Рожки! У нас хорошо! У нас сыро!

Одной ногой шагнул к болоту Олешка, остановился — материнский наказ вспомнил. А голос зовет:

— Иди, иди! Брю, брю, не бойся! Мы тебе дадим напиться!

Второй ногой шагнул Олешка, снова остановился. А голос все выпевает:

Иди, иди. Ждет тебя здесь твоя невеста.

Забыл тут Олешка материнский наказ, прыгнул с неба и всеми четырьмя копытцами угодил в трясину. Еще ладно совсем не провалился — рожки в еловых ветках застряли. Однако и с места стронуться не может. Скачет вокруг него Оадзь, лапками мельтешит, то тину ему к губам подносит, то болотную жижу.

— Ешь, — говорит, — пей. Ты теперь будешь нашей породы Вон идет твоя невеста Остроглазка. Ну, чем вы не пара? У тебя рожки золотом блестят, а она вся светится синим светом.

Посмотрел Олешка — и вправду, синим облачком плывет Остроглазка, то в одну сторону покачивается, то в другую, огоньками-глазками посверкивает. Поклонилась она ему, кругом обошла и впереди встала — пусть любуется.

— Ну, как, хороша, брю-брю, моя дочка? — спрашивает Оадзь Олешку.

— Хороша! — отвечает Олешка.

— Так зачем дело стало? Давай играть свадьбу.

Стала Оадзь верещать, гостей на свадьбу созывать. Вылезли из болота жабы да мокрицы, приползли ужи и гадюки, прилетели комары и оводы. Стали они веселиться — жабы на нее голоса голосят, оводы в трубы гудят, комары — в сверестелочки, а ужи с гадюками под их музыку пляшут, извиваются. Пели они, пели, плясали, плясали, тут Оадзь лапку подняла, закричала:

— Дорогие гости, пора и за угощенье!

Накинулись гости друг на дружку — жабы мокриц глотают, ужи жаб хватают, гадюки за ужами гоняются. А оводы на Олешку напали — жалят его, кусают. Бегает вокруг Олешки Остроглазка, хворостиной оводов отгоняет.

— Пошли вы! — кричит. — Всю кровь из него высосете! А нам что останется?

Скачет среди гостей старуха Оадзь, и кто попадется — в рот запихивает. Такая пошла драка, что не увидел никто, как Солнце на небо выехало. Глянуло оно жарким оком, что там за шум на болоте?

Испугались жабы, нырнули в болото, расползлись по норкам ужи и гадюки, разлетелись оводы с комарами. Схватила Оадзь свою дочь Остроглазку, тащит в трясину.

— Идем с нами, — зовет она Олешку, — у нас ни холодно ни жарко, темно и мягко, Солнце не палит и ветер не дует. Хорошо тебе будет с невестой твоей Остроглазкой!

Смотрит Олешка, где же его невеста? Почему не светится синим светом, почему глазками не сверкает? Видит, держит в лапках Оадзь свою дочку Остроглазку — трухлявую болотную гнилушку.

Рванулся Олешка прочь, а вырваться из трясины не может.