Трудный сезон

И вот на следующий день, нагрузившись, что говорится, под завязку, ринулся в поход. Со страху взял такой темп, что через три часа отмахал все расстояние, идя при этом все время по целине. Шел, как говорится, закусив удила. Наст залегал под свежим снегом, на приличной глубине, так что попахать пришлось вволю. Даже Мальчик не выдержал и, после нескольких безуспешных попыток обогнать меня, смирился с участью арьергарда. Избу занесло основательно. Завалило и палатку с дровами, и подходы к избе слоем примерно в 60 сантиметров. Быстро расчистив все, затопил печку и принялся готовить пищу. Но голод, я ощутил лишь к вечеру. Психологический настрой был таков, что я мог бы пройти еще столько же. Однако выложился основательно. После спада нервного напряжения я почувствовал это хорошо.

Все-таки здорово я натерпелся от коварств природы в прошедшем году, то есть до Нового года. Помучила и попугала она меня так, что я стал бояться ее, чего раньше за мной не наблюдалось. Хорошо это или плохо? В меру — хорошо. Раньше, уверенный в себе, я лез напролом, пренебрегая любой опасностью. И это, скорее всего, была не уверенность, а самоуверенность, ибо природная стихия всегда сильнее человека, тем более одинокого. Теперь я буду предусмотрительнее и осторожнее.

Однако и здесь надо соблюдать меру. Чрезмерная осторожность — это уже нерешительность и трусость. Запуганный человек — моральный калека, и на незаурядные поступки он уже не способен. Очень важно поэтому не перейти грань между трезвой осторожностью и панической трусостью. Если человек это понимает, он не допустит, чтобы горький опыт сделал его нерешительным. Наоборот, опыт должен способствовать достижению поставленной цели, помогая избегать досадных ошибок.

Что касается меня, то я наполовину преодолел свой психологический барьер. Теперь осталось сходить до балагана и совсем вылечусь от последствий предыдущих ударов судьбы. Надо действовать по принципу: клин вышибается клином.

Но только не все сразу.

Полезный атавизм

Первый обход мы начали с Мальчиком с того путика, где еще в начале зимы он водил меня по забытым тропам, а потом прихватил первого соболя. Не проверял я этот путик два с лишним месяца, то есть с середины ноября. Естественно, лыжня давно исчезла. Но я теперь шел по засечкам, сделанным зимой. Поэтому все старые капканы нашел быстро, а в одном из них обнаружил соболя. Похоже, ожидал он меня здесь более месяца. В другом месте я не увидел на установке капкана. Вероятно, ушел соболь, отвинтив проволоку. Досадно. В прошлом году у меня сорвалось таким образом шесть соболей, из которых четырех я все-таки нашел по следам (не без помощи Мальчика, разумеется). Но тогда и соболей было в десять раз больше. Сейчас же каждый соболь для меня очень важен, так как пора отдавать долги промхозу. Не могут же они меня бесконечно авансировать. Хорошо, хоть один остался. В прошлом году такого не произошло бы. По лесу тогда ходило много всякого голодного зверья — волки, росомахи, песцы, лисы, наконец, сами соболя, которые быстро управлялись с незадачливыми жертвами капканного промысла. Я не успевал носиться по путикам. Так у меня пропало еще восемь соболей. Но в этом году тайга будто вымерла. Ни жертв, ни хищников. Спокойно можно оставлять капканы на несколько месяцев и быть уверенным, что никто не снимет до тебя твою добычу.

Вообще-то я так и хотел сделать, убеждая охотоведа отпустить меня на зимние каникулы. Вернулся бы я в конце февраля и снял бы того же соболя. Ждал он меня месяц, подождал бы и два. И никаких мучений и риска для жизни. Но разве втолкуешь человеку, который не хочет отступать от заведенного порядка и не желает понять, что год на год не походит? Если бы мы были уверены, что убедим охотоведа, то так поступили бы и Андрей с Володей. Но они заранее знали исход разговора, поэтому-то и уехали насовсем, рассторожив все свои капканы.

В этот день я сделал для себя еще одно открытие. Дело в том, что, желая удлинить путик, я продолжил его в прошлый раз и проставил добавочно еще пять капканов. Затесов, как обычно, я не делал, полагаясь на лыжню. Как теперь найти эти капканы? Продолжая путик, я в тот раз не пользовался компасом. По солнцу не ориентировался, так как погода была пасмурная. Шел наугад. И вот теперь, постояв в раздумье у последнего капкана, двинулся вперед, полагаясь прежде всего на свое чутье. Выбрать в безбрежном лесу правильное направление, где все деревья одинаковы, и не отклониться ни на секунду, пожалуй, дело мудреное. И что же? Я вышел к следующему капкану, как будто меня вели за руку, а ведь установка находилась в 350–400 метрах. Это меня даже обескуражило немного. Ведь я-то себя знаю. Мне ничего не стоит заблудиться в лесу. Уже проверено. Я начинаю кружить, отклоняясь от прямолинейного направления. А тут выйти дерево в дерево! Да, есть над чем призадуматься.

Зараженный азартом, двинулся дальше. И нашел еще два капкана! Ну, это просто непостижимо. Случайностью уже такое быть не может. Вдохновленный, отправился искать последние два капкана. Но на этот раз сколько ни куролесил, так и не нашел их. Вероятно, в прошлый раз я по обыкновению кружил и, боюсь, повернул в обратную сторону, в то время как в этот раз старался выдержать азимут, благо небо было ясное. Поэтому, вероятно, и не нашел других капканов. Ну да ладно. Беда невелика. Главное — я воскресил в себе еще одну способность, которую цивилизованное человечество постепенно утеряло. Я имею в виду ориентирование на местности, где нет заметных примет. Дикие животные, например, прекрасно находят дорогу, руководствуясь интуицией. А вот о домашних этого уже не скажешь. Они хоть и не утеряли окончательно этой способности, но все-таки притупили. Даже собаки теряются в тайге. Правда, кошки этот инстинкт лучше сохранили. Кошка осталась более дикой и менее одомашненной, несмотря на длительное сожительство с человеком. Что же касается людей, то, чем сильнее развита урбанизация населения, тем меньше сохраняется в нем эта способность. Наоборот, об исконных жителях тайги этого не скажешь. Они на протяжении всей своей эволюции не разлучались с дикой природой. О себе могу сказать, что я типичный городской житель, давно порвавший с диким окружением. Поэтому тем удивительнее для меня было это открытие. Конечно, я вполне отдаю себе отчет, что тут могла быть и случайность. Так что в тайгу я все-таки не отважусь впредь ходить без компаса и карты. Полагаться на интуицию рановато — слишком мал мой практический опыт. Однако что ни говори, а сдвиги есть, и я думаю, что наблюденное мною явление — все-таки не случайность, а следствие тренировки организма в условиях первозданной природы. Значит, не все порвано у человека с природой. При желании можно и восстановить утраченные способности.

Наш тандем в действии

«24 января. Все идет по закону: солнце — на лето, зима — на мороз. Только вчера температура держалась на —30°, а сегодня утром мороз дошел до -48°. Обычно днем суточный ход немного повышает температуру, но на этот раз столбик крашеного спирта остался на месте. Значит, ночью врежет за —50°».

Чувствуя что предстоит опять возлежать в бездействии, я решился пока не «врезало за −50°», сбегать еще на один путик. Это тоже радиальный, то есть идущий перпендикулярно к реке и я рассчитывал на нем обнаружить добычу. Согласно моим предположениям, соболь в этом году пошел не с севера как в прошлом, а с востока. Следовательно, брать я буду соболей в основном с радиальных путиков, расположенных фронтально к его миграционному пути. И мне не терпелось проверить правильность своего предположения.

Оделся я на этот раз не так плотно, как в первый переход по такому морозу: все-таки в лесу теплее, чем на реке. Мальчик, как обычно, почувствовав по сборам, что предстоит идти на охоту, выражал нетерпение, пока я надевал лыжи. Раньше он не выдерживал пытки моего копания и уносился в направлении, выбранном им самим. Посему часто получалось, что я уходил в одну сторону, а он охотился в противоположном конце. Правда, потом он все-таки возвращался назад и находил меня, но это уже через несколько часов. Разумеется, за самоволку я устраивал ему крепкую взбучку. После нескольких таких уроков он уже не убегал, пока я не тронусь с места. Теперь он сначала убеждался, какое я выбрал направление, и лишь потом стремглав уносился вперед. Многие охотники во избежание таких неприятностей просто привязывают собак и отпускают, лишь когда четко выйдут на единственный путь, которого свернуть уже невозможно. Другие вообще спускают собак с поводка лишь тогда, когда обнаружат свежий след искомого зверя.

Я не сторонник такого утилитаризма в использовании собаки Я верю в ее интеллект и поэтому добиваюсь от нее сообразительности, выдержки и умения внимательно следить за желаниями своего хозяина. При этом приходится в воспитании прибегать к методу «кнута и пряника». Зато потом имею дело уже с думающими животными и больше не мучаюсь на охоте. Более того требуя от собаки сообразительности, я добился, в частности от Мальчика, такого понимания, на которое даже не рассчитывал, полагая, что есть ведь и потолок собачьей сообразительности. Однако этот «потолок» можно, оказывается и приподнять. Вот довольно показательный пример. Когда мы с Мальчиком уходим в обход и он бежит впереди, я добился того что он не теряет меня из виду. Если он не слышит меня, то возвращается назад, конечно, при условии, что не увлечен поиском зверя. Таким образом, мы постоянно поддерживаем контакт, и я уже не беспокоюсь потерять Мальчика, если вздумаю изменить направление выбранного пути. Далее. Когда Мальчик подбегает к раздваивающейся лыжне, он останавливается и ждет меня. Увидев меня издали, он устремляется по одной из них и тут же оглядывается: правильно ли пошел. Если я кричу «Не туда!», он возвращается и убегает по другой лыжне(на этот раз без оглядки). А бывает так, что лыжня раздваивается на другом берегу реки, в то время как я нахожусь еще на этом берегу. Кричать трудно, и тогда я показываю рукой. Если идти вправо, машу правой рукой, если влево, — левой Он мгновенно схватывает правильное направление и улепетывает тотчас же, считая, видимо, что время — деньги и ждать, пока я доплетусь, преступно. Мальчик очень деловой и серьезный пес.

Итак, после нескольких таких уточнений маршрута мы наконец форсировали реку и углубились в тайгу по выбранному путику. В мороз идется хорошо, особенно-то не попрохлаждаешься. Так что пять километров мы отмахали даже меньше чем за час. Правда, я не останавливался у капканов, чтобы зачистить их или сменить приманку, решив это делать на обратном пути. Но попавших соболей все-таки снял. Два экземпляра. Значит, мои расчеты оказались верными. Что же, приятно это осознавать.

На обратном пути я обновил приманку. Но должен заметить: −47 −48°—это предел, когда можно еще работать на путиках. Вообще же на пределе лучше не работать, ибо это труд на износ. У довольствия он уже не доставляет. А ведь труд, как и вся жизнь (ведь жизнь-то из труда в основном состоит), должен приносить удовольствие. Работа на пределе возможного может доставить удовольствие, если она кратковременна и эпизодична. Если же она входит в систему, то превращается в каторгу. Мой же принцип — работать так, чтобы получать от этого удовольствие. Мне сегодня необходимо было пойти в обход, чтобы убедиться в правильности своей гипотезы. Я убедился и теперь спокойно могу пережидать морозы. Будем с Мальчиком отдыхать и отъедаться. Я рад, что у Мальчика теперь есть мясо. Да и мне легче: не нужно будет таскать лишние килограммы крупы.

Морозный стресс

На следующий день термометр действительно зашкалило: спирт опустился примерно до −57°. Но я не тужил, ибо закрома были полны, а дров и того больше, еще останется на следующий год. Ободрав соболей, я лежал и слушал приемник, думая при этом, сколько дней придется пролежать так. Ведь никаких признаков изменения погоды не появлялось.

Все оставшиеся дни января погода не менялась. Днем солнце иногда прогревало воздух, поднимая температуру до −48 −46°. А однажды потеплело до −44° и я снова побежал в обход. Надо было закончить проверку всех путиков, которые уже более двух месяцев находились без присмотра.

Между прочим, в прошлом году я при −40° уже не показывал носа из избы. В этом году такая температура не то что теплынь, но вполне рабочая, которую можно и не замечать. Вот как меняются критерии. Человек все-таки удивительно легко приспосабливающееся существо. Видимо, это сыграло не последнюю роль в завоевании им земных пространств (невзирая на различия климатических особенностей планеты). Ни одно животное на земле не обладало такой приспособительной гибкостью. У всех был весьма определенный ареал, у человека же им оказалась вся Земля.

Короче говоря, несмотря на морозы, я обошел в январе все путики. Но ничего нового уже не получил. Лишь утвердился во мнении, что соболь идет с востока. Только этот ход настолько слаб и тощ, что первый заслон, выставленный в виде редкой цепи капканов, задерживает всех мигрантов. Следующий за первой цепью капканов второй поперечный путик уже оказался ненужным: до него соболи не доходили. Конечно, раз они идут с востока, то, естественно, широким фронтом и за пределами моих путиков проходят все-таки на запад. Значит, есть надежда изловить их на территории Андрея Карпова. Но лучше всех, вероятно, сейчас живется Анатолию. Ведь он первый встречает мигрантов и, конечно, отхватывает львиную долю. До меня доходят лишь прорвавшиеся через его заслон. А он-то, наверно, постарался построить глубоко эшелонированную систему. Интересно было бы узнать, как идут у него дела. В феврале надо будет обязательно сходить. Пока же надо вернуться на базу. Меня тянет туда в основном свежий хлеб, молоко и ягода. Этих продуктов в моей избушке пока нет. А я так соскучился по ним!

Поэтому, увидев 1 февраля на градуснике −44°, я собрался в путь, полагая, что днем воздух прогреется. Однако надежды мои не оправдались. Несмотря на бодрый темп, я под конец пути стал замерзать, вернее, замерзли только руки, но это уже симптом. И действительно, когда я пришел на базу, термометр показал повышение только на один градус. В самой же избе стоял межпланетный колотун. Я затопил печку и бензоплиту, привезенную зимой. Но только через шесть часов стало жарко. Топить пришлось всю ночь, потому что к вечеру температура за окном упала до −50° и задул сильный восточный ветер. В общем, поспать не пришлось, так как перерыв в топке всего на два-три часа охлаждает избу до отрицательных температур. Не изба, а решето.

Днем следующего дня продолжал непрерывную топку. Заодно вертелся по хозяйству: натопил баню и помылся. Естественно, было не до сна. Но и ночь не дала покоя. Черт знает, что за антициклон! Стоит уже более десяти дней, непрерывно получая подкрепления. И хоть солнце прогревает пришедшую холодную массу воздуха, однако новая порция холодного воздуха снова возвращает температуру к исходной точке. Я не спал уже вторые сутки, и меня начало качать от усталости. Но уснуть я не мог, даже забыться ненадолго. Не позволяла взвинченная нервная система. Вообще-то это пока здоровая реакция организма. Ведь усни я безответственно в этой избе сейчас — и можно и окочуриться от переохлаждения. Вероятно, так вот и замерз в своей избе один из охотников промхоза. Мои нервы сейчас возбуждены до предела. Не давая организму расслабиться, они заставляют его работать на форсаже. А это уже работа на износ. Нет, надо бежать из этой избы, и как можно быстрее. Только бы дождаться послабления мороза. Хуже всего — это завывание ветра. Не будь его, тепло не выдувалось бы так быстро, и я мог бы поспать хоть пару часиков.

«Самое неприятное начинается к ночи, — записал я в своем дневнике, — ибо через каждые 30–40 минут надо подбрасывать чурки в печку. Тут уж не поспишь. Все же я заставил себя уснуть (нельзя же не спать двое с лишним суток подряд). Два раза по два часа. Правда, после этих перерывов в избе становилось холодно, почти как за дверью. Короче, не сон, а сплошное мучение и нервотрепка. За нервы я боюсь, ибо они не выдержат столь длительного перенапряжения».

3 февраля, невзирая на ветер и мороз, пошел к себе. Естественно, нагрузился и продуктами. Оделся тепло, даже чересчур, потому что в дороге вспотел. Пятнадцатикилограммовый рюкзак измотал меня вконец (хотя в прошлый переход он был и тяжелее).

Только добравшись до своего зимовья, я облегченно вздохнул. Лишь здесь я могу отдыхать и физически и морально. Слава богу, убежал из этой проклятой базы. Еще двое суток таких испытаний и я не знаю, что бы со мной было. Как важно иметь надежное и теплое зимовье!

Дорого же мне обошлось желание полакомиться привезенными деликатесами!

Да, испытания мои, начавшиеся еще в прошлом году, не прекращаются. По-прежнему мне приходится бороться либо с холодом, либо с голодом, а то и с тем и с другим одновременно.

Ну и сезончик!

Трудяга Мальчик находит соболя

Погода изменилась лишь к 7 февраля. На базе к тому времени я успел бы отдать концы. В своей же избе блаженствовал, отходя от очередной душевной травмы. Мальчик тоже не терял времени даром. Дело в том, что возможность ходить по целине обернулась для него плачевно: он буквально наголо сбрил острым снегом шерсть со своих лап. И оголившаяся красная кожа уже кровоточила от постоянных ран. Но оставаться дома, чтоб дать отдохнуть лапам, он наотрез отказывался, принимая мои соболезнования за наказание. Поэтому я рад был случай переждать морозы, за время которых Мальчик интенсивно отращивал щетину на своих лапках и зализывал раны.

Разумеется, за три дня отрастить волосы он не успел и ушел в очередной обход, образно говоря, босиком. Но, судя по радостному виду, с каким он собирался на охоту, последнее обстоятельство его ничуть не беспокоило. Похоже, отлеживание в избе на него лишь нагоняло хандру. Вот неуемная натура. Кстати, о натуре. В деревне я наконец выяснил, почему Мальчик такой маленький. Все разрешилось просто. Мальчик оказался помесью чистопородной карело-финской лайки с местным «дворянином». Его мать живет тоже в Верхнеимбатском и имеет даже медаль за породность. Вот откуда у него и злобность, и выносливость, и другие прекрасные охотничьи данные. Но братьев Мальчика я почему-то в деревне не встречал. Вероятно, это объясняется тем, что местные охотники ценят крупных, длинноногих собак, а посему пометы карело-финской лайки по причине отсутствия спроса уничтожаются. А напрасно.

7 февраля мы снова направились на другую сторону реки. Та сторона гораздо богаче зверьем и птицей. В тайге было тепло — всего −20°, а на реке от ветра образовался наст, который свободно держал собаку. Мальчик не преминул воспользоваться этим и стал кувыркаться, очищая свою шерстку о плотный снег. Он вообще большой чистюля. Каждый раз по возвращении с охоты не меньше часа наводит туалет, особое внимание уделяя, конечно, лапкам. Но и остальную шкуру не забывает, облизывая ее, прямо как кошка. Вот только мордочку мыть по-кошачьи лапкой не умеет. Зато у него есть другой способ умываться. Почти каждый раз, особенно если лыжня занесена свежим, рыхлым снегом, он ныряет головой в эту толщу и, упираясь задними лапами, буровит снег, как бульдозер. Пропахав так несколько шагов, выныривает весь в снегу и с видом шаловливого мальчишки оглядывается на меня. И такое озорство и лукавство написано на его мордашке, что я не выдерживаю и смеюсь. А он, довольный, что позабавил меня своим трюком, снова ныряет, и только хвост торчит из-под снега, как флаг. Сначала я думал, что он просто озорничает, желая позабавить меня, но потом догадался, что он так умывается. Ведь другим способом чистить мордашку он не может.

В этот день он тоже повторил свой ритуал омовения и понесся после этого осматривать путик. Километра через два я его снова увидел. Он стоял на лыжне и смотрел в сторону. Я сразу догадался, что он дает мне этим понять о близком присутствии рябчика. У нас в этом отношении полное взаимопонимание. На каждую дичь свой способ реакции. Почуяв глухаря, например, Мальчик начинает интенсивно вилять хвостом, ища птицу. Если глухарь затаился в снегу, Мальчик беззастенчиво выгоняет его, заставляя подняться на крыло. А когда тот усядется на дерево, начинает облаивать. Мне в этом случае остается подойти и убить птицу. Вид падающей жертвы приводит Мальчика в экстаз, и он бросается на нее с остервенением. Но вот с рябчиками я обучил его обращаться деликатно. Дело в том, что рябчик очень пуглив и не выдерживает облаивания собаки. Поэтому я запрещаю Мальчику не только лаять, но даже подходить близко к птице. Так что теперь, когда я подкрадываюсь к рябчикам, он стоит в стороне и ждет, когда я подстрелю, чтоб подбежать и придушить добычу. Это я ему позволяю, даже поощряю, так как рябчик падает в снег, проваливаясь глубоко, и я могу его потерять. А по следам собаки я обязательно найду его. Ведь обычно стреляешь по стаям, которые не разлетаются, если осторожно снимаешь одну птицу за другой. В этот момент надо побольше уложить их, не сходя с одного места, иначе можно распугать.

Поэтому-то, учуяв рябчиков, Мальчик ждет меня, не гоняя их и не облаивая, а только смотрит в ту сторону, где затаилась птица.

Я подошел и ничего не увидел. Тогда осторожно сошел с лыжни и двинулся в указанном направлении. И только после этого услышал предостерегающее клекотание птицы. Рябчиков было всего два, и оба угодили в рюкзак. За исправную работу я тут же поощряю Мальчика и отдаю ему головы птиц. Он съедает их с огромным удовольствием. Это для него лучшее лакомство.

Обратно мы возвращались, уже когда начало смеркаться. Путик этот длинный, и я затрачиваю на него часов пять. Подходя уже к реке, я вдруг увидел, что навстречу мне несется Мальчик с очень сосредоточенным видом. Проскочив у меня между ног, устремился дальше. Я ничего не понял и продолжал двигаться. Но через некоторое время увидел свежий след соболя, пересекающий лыжню. Когда шли туда, этого следа еще не было. Соболь шел за нами, и поэтому Мальчик побежал по лыжне обратно. По следу он не пошел — по лыжне-то проще. Да и вообще я заметил, что по следу он не ходит никогда, а идет стороной и ведет тропление, срезая все изгибы и выверты прошедшего зверя.

Я прошел еще метров двести, а потом решил подождать. Обычно Мальчик очень быстро находит зверя. Так оно случилось и в этот раз. Мне не пришлось ждать и пятнадцати минут, как раздался азартный лай. Я круто развернулся и побежал напролом через кусты и бурелом. Подбежав, увидел, как Мальчик осадил поваленную лиственницу и пытается прогрызть ее комлевую часть. Я снял лыжи и стал изучать это место. Похоже, что там есть вход в дупло. Но далеко ли оно тянется? Посмотрел, нет ли выходного отверстия в другом конце. Нет. Что же теперь делать? А пес тем временем рвет когти и пытается подкопаться под бревно. Тогда я сорвал с соседней березы бересту и, запалив ее, сунул туда, где рыл Мальчик. Повалил густой дым. Я велел Мальчику замолчать и стал прислушиваться. И вдруг услышал царапанье внутри ствола, а потом и урчание. Я стукнул топором по этому месту, урчание переместилось выше. Ага, значит, здесь дупло кончается. Тогда я отбросил бересту и заткнул обнаруженное отверстие корягой, а затем стал прорубать топором дыру в стволе. Лиственница — как камень, с трудом сделал отверстие. Аж взмок от махания. Наконец, готово. Снова открыл затычку и сунул дымящуюся бересту. Дым повалил в отверстие, как через трубу. Соболь не выдержал и тоже показался. Мальчик чуть не влез в дыру, диаметр которой не превышал пяти-шести сантиметров. Я его отогнал и взвел затвор. А соболь уже всерьез решил выскакивать наружу. Деловито примерился, не обращая на нас внимания, и готов был уже сигануть, но я предупредил его намерение выстрелом. Тут уж наступила очередь Мальчика. Он бросился и вытащил зверька. Душил его долго, не в силах успокоиться сразу. Потом, наконец, отдал мне. Бросив соболька в рюкзак, я побежал на рысях домой. Мальчик тоже радостно затрусил впереди.

Над тайгой вставала луна.

Охота на оленей

Забегая вперед, сообщаю, что этот соболь был последним на моей территории. Итак, шесть соболей (считая и ушедших с капканов) против шести десятков прошлого года, разница впечатляющая. Но у меня был в резерве еще карповский участок. Туда я и сходил 10 февраля. После 40-50-градусных морозов неожиданно нагрянула оттепель с температурой −2°! Валил снег, сопровождаемый сильным ветром. На этот раз избу я прогрел быстро. Но сидеть в ней было тоскливо, и, обойдя безрезультатно оба путика (добычу в виде глухарки и рябчиков не считаю), я вернулся к себе. Пора было навострять лыжи на восток. Во-первых, надо все-таки сходить к Толе, а во-вторых, не мешало бы забрать вещи, лежащие на десятикилометровом рубеже уже почти три месяца. По-видимому, сначала надо пробить лыжню до этого рубежа, а затем только сделать бросок и до балагана.

После оттепели, длившейся всего сутки, установилась погода умеренными температурами — от 20 до 35° мороза. Самая «походная погода».

16 февраля при ясном солнечном небе я вышел топтать лыжню в направлении балагана. Три месяца я не ходил по этому маршруту. К счастью, воды на реке не было. Видно, замерзла все-таки. Поскольку наст занесло снегом, идти было тяжело. Мои так называемые охотничьи лыжи (ширина 9-10 сантиметров) утопали полностью, даже вместе с загнутым носком. На последних километрах Мальчик уже плелся сзади. Однако я не снижал темпа, зная, что на обратном пути пойду по проложенной дороге. Вдруг, проходя сквозь заросли прибрежного кустарника, неожиданно увидел совсем близко черные спины двух крупных лосей. Лоси меня тоже заметили лишь в самый последний момент, когда я, срывая с плеча винтовку, побежал на сближение. Мальчик завизжал от возбуждения и, обогнав меня, скрылся в чаще. Тут я заметил лосенка. Значит, была целая семья. «Папаша» раза в полтора крупнее лосихи. Мальчик, увязая в снегу, прыгал вслед. Но куда там, разве их догонишь! Лоси даже не спешили, ибо то и дело останавливались и поджидали отстающего лосенка. Затем вся семья подалась в лес. Мальчик некоторое время преследовал их, но потом, видимо, решил, что занятие это бесполезное, и вернулся ко мне.

А я тем временем уже пытался раскопать наш склад. Под снегом его можно было угадать только по оставленной вешке. Несмотря на то, что склад мы ставили на сухой косе, вода, однако, подобралась и сюда, образовав обширную наледь. Короче, мне пришлось отбивать топором все захоронение. Крупы, вермишель, мука, естественно, пропали. Нательные вещи пропитались водой и промерзли, потяжелев на несколько килограммов.

Вернувшись домой, решил сутки отлежаться после столь утомительного перехода: к балагану надо идти хорошо отдохнувшим. Ведь там последние десять километров придется идти снова по целине.

На мое счастье, небо оставалось ясным, и температура ниже −36° не опустилась. Так что через день я снова пошел по той же дороге. Пересекая реку в двух километрах от дома, я заметил вдали на реке несколько перемещающихся точек. «Опять, наверное, лоси», — подумал я и продолжал путь. Мальчик шел, ничего не замечая, потому что у собак зрение хуже, чем у людей. Я обратил его внимание, показав вперед. Точки двигались, вероятно, сначала нам навстречу, но, заметив нас, спешно стали удаляться. Мальчик все это видел, но не отреагировал никак: он глазам не доверяет, а нос ничего не чуял. Поэтому мы спокойно вошли в лес, продолжая шествие. И тут вдруг Мальчик заволновался. Поводя носом, он снова бросился к реке. Вероятно, слабый ветерок все-таки донес запах зверя. Однако на реке уже никого видно не было: звери скрылись за поворотом. Тогда он вернулся назад и устремился вперед по лыжне, которая шла вдоль берега. Только я его и видел. Пришлось идти в одиночестве. Подходя к позавчерашней остановке, я увидел в километре от себя двух оленей, а перед ними Мальчика. Близко к себе они его не подпускали. Увидев мое приближение, олени понеслись дальше. Мальчик — за ними. Догнал он их, наверное, через километр и опять уселся поодаль, принявшись зализывать лапки, а затем купаться в снегу. Держать на середине реки он оленей не мог, они легко обходили его. Но оставить их в покое не хотел. Вот и шли они все вместе. Я понял, что олени Мальчика не боятся, убедившись, что легко уходят от него. Он же, бедняга, ковылял по их следам с огромным трудом. Когда они останавливались, он догонял их и садился рядом, понимая, видимо, что нападать бесполезно: только спугнешь, и бесцельная погоня повторится снова. Поэтому он явно рассчитывал на мой подход. Однако ко мне олени еще не привыкли, и мое появление их пугало больше. Ближе чем на километр они поначалу меня не подпускали. Но я почувствовал, что олени совсем не хотят идти в направлении погони. Ведь они шли сначала нам навстречу. Вот почему они все чаще стали останавливаться, поняв, что от преследователей оторваться им не удалось. Теперь их заботило, как прорваться назад. Я это угадал, так как они с каждым разом все ближе и ближе подпускали меня (тоже в конце концов и ко мне стали привыкать). Первоначально-то оленей было четыре. Но другая пара ушла в лес. Это был маневр. Стадные животные очень часто применяют маневр раздваивания. Мальчик выбрал группу, которая пошла по реке. И правильно сделал: в лес я бы не пошел.

Поняв желание оленей, я решил дать им возможность прорваться. К тому времени они подпустили меня уже метров на 300. Итак, я тоже предпринял маневр: резко подался к одному берегу реки, оставив для прохода другой. А река в этом месте была как раз шириной метров 300. Но, чтобы стрелять было не слишком далеко, я все-таки не стал прижиматься к берегу Поняв, что я им уступаю дорогу назад, олени колебались недолго. Развернувшись на 180°, потрусили сначала осторожно, не спеша, затем, по мере приближения, ускорили бег и уж мимо меня пронеслись размашистым шагом, задрав рогатые головы. Я выстрелил и, кажется, попал. Но, вероятно, в мягкое место. Так что пулька лишь пощекотала оленя. Послал вдогонку еще одну, но, пока перезаряжал, звери унеслись на приличное расстояние. Нет, малокалиберная винтовка на расстоянии 200 метров по такому крупному зверю уже неэффективна. Здесь нужен боевой карабин. Отбежав на безопасное расстояние, олени остановились, очевидно поджидая Мальчика который погнался за ними. Но я отозвал его, и мы, оставив оленей, направились к балагану, до которого было рукой подать.

Эпизод с оленями немного развлек меня. Ведь раньше я лишь один раз участвовал в отстреле этих животных, да и то на переправе осенью. А зимой мне ни разу не приходилось на них охотиться. Здесь все мне было внове. Прежде всего их поведение. Однако еще удивительнее было поведение Мальчика. Он никогда раньше не охотился ни на оленей, ни на лосей. А вот надо же, сразу сообразил, что нужно делать. И не просто гнал, а старался зайти вперед, чтобы остановить зверей. Ведь от охотничьей собаки именно этого и требуют. Остальное — забота охотника, подойти к стоящему зверю. Меня при этом немало позабавило, что олени поддаются воле собаки, хотя как лось, так и олень одним ударом копыта могут рассчитаться с любой собакой. Правда, Мальчик благоразумно не подходил близко, очевидно понимая соотношение сил. Однако он смело бросался вперед, и олени останавливались.

Несмотря на то, что пришли мы в балаган поздно, Толи там не оказалось. Вероятно, он ушел в свою палатку на Дельтуле. Но в балагане было тепло. Я разогрел оставленную им пищу, однако есть не хотелось. На душе было как-то неспокойно. Я понимал, отчего это. Слишком далеко от дома нахожусь, а балаган своим домом я уже не чувствовал. Хотелось быстрее вернуться. В сущности зачем я здесь? Чтобы убедиться, что с Толей все в порядке? Но у него было даже отлично. В мешке лежала куча соболей — около 30 штук, сушились оленья шкура и несколько заячьих. Значит, мясом он обеспечен сполна. Что еще надо промысловику? Добыча есть, еда есть, приемник работает. Вообще-то я с самого начала предполагал, что у него дела идут лучше моих. Сюда пришел лишь для очистки совести и для самоутверждения. Теперь дело сделано, и надо возвращаться.

Кое-как проспав ночь и оставив записку, пустился в обратный путь. Тозовку я оставил и забрал свой карабин, провисевший здесь без применения весь сезон. Но, кажется, настала и его очередь поработать.

Обратно я пошел самым ранним утром. Погода не менялась, только ветер переменился на обратный, так что нам снова пришлось идти против него. По пути рассторожил капканы, установленные еще в прошлом году. Ничего в них не было.

Когда прошел километров 12, Мальчик опять что-то почуял и понесся вперед. Выйдя из-за мыса, увидел вдали четыре точки на расстоянии порядка двух с половиной километров. Но олени быстро скрылись за поворотом реки. Однако я надеялся, что Мальчик их догонит и остановит. Я же тем временем подойду к своему путику, что идет лесом вдоль реки, и смогу незаметно подкрасться к оленям. Теперь в руках у меня карабин, и я поражу цель с любого расстояния.

Через некоторое время я достиг своего путика и вошел в лес. Надо сказать, успел скрыться весьма вовремя, потому что очень скоро вдруг увидел оленей. Они шли по реке мне навстречу. Их было опять только два. Я остановился, вскинул карабин, присел и стал ждать. Сначала они шли вдоль моего берега, но, услышав скрип лыж, подались к другому. Делать нечего, пришлось переставлять прицельную планку, подниматься и бить стоя в угон. Первый выстрел решил участь обоих оленей. Я ранил самца, перебив ему переднюю ногу. Самка, увидев, что друг остановился, тоже встала, поджидая его. Цель была прекрасная и, чтобы не упустить ее, я спешно передернул затвор. Но тут вдруг заело патрон. Чертыхаясь, я все-таки освободился от него и, торопливо вскинув винтовку, выстрелил. Спокойствие мое было нарушено, и я впустую выпустил всю обойму, не задев ни одного оленя. Пришлось лезть в рюкзак за второй обоймой. А звери все стояли и ждали. И тогда я понял, что они никуда не уйдут, и можно не волнуясь, без спешки тщательно прицелиться. Результат не замедлил сказаться: шестой выстрел также оказался роковым, но уже для другого оленя. Только тогда я скатился к реке. Тем временем подоспел Мальчик и стал облаивать раненых зверей. Я добил обоих в упор.

Уже потом, возвращаясь домой, я расшифровал по следам, что произошло, пока я шел без Мальчика к своему путику.

Убежав от меня, Мальчик догнал оленей. Для этого ему пришлось бежать не по реке, а по путику, ведь там лыжня твердая и скорость можно развить предельную. Поравнявшись с оленями, он бросился к реке им наперерез. Тогда олени снова разделились. Одна пара понеслась дальше по реке, а другая подалась в лес. Мальчик, как и вчера, погнался по реке. Но олени, вошедшие в лес, наткнувшись на мою лыжню, решили идти по ней. Однако лыжня скоро повернула к реке. И получилось так, что вторая пара оказалась сзади Мальчика, который преследовал уходящую первую пару. Мальчик в конце концов заметил комичность этой ситуации и быстро сообразил, что догонять уходящих резону меньше, чем задержать идущих сзади. Он так и сделал. Однако задние олени стоять не стали, а развернулись и пошли назад, норовя оторваться от Мальчика. Тут-то я их и увидел.

…Убить зверя — это полдела. Дальше предстоит тяжелая работа по сдиранию шкуры, потрошению и разделке туши. Делать это надо сразу же, иначе мясо испортится. Да и шкуру легче сдирать с теплого зверя. Я сбросил рюкзак, положил винтовку и снял лыжи. Но тут же провалился в воду. На лыжах наст держал меня и даже собаку, но без лыж работать оказалось невозможно. Один олень лежал в луже воды. Я оттащил его оттуда и приступил к делу. Нож у меня всегда при себе, топор сзади за поясом, так что работай только. Поскольку температура держалась около −25°, я снял лишь варежки, оставаясь в шерстяных перчатках. Ветер усиливался, и когда мороз студил кисти, я их окунал в теплую кровь.

Через полтора часа оба оленя были разделаны, и я мог идти домой. Захватив немного потрохов, оставил все тут же, решив завтра снова прийти и оттащить мясо на сухое место, чтобы поблизости мог сесть самолет и забрать его.

Домой вернулся в шестом часу, когда солнце уже заходило за горизонт. Несмотря на трудный день, усталости особой не чувствовал, даже не мог понять, почему.

А бедная собака за эти два дня так истерла лапы, что лысые участки появились даже там, где обычно раньше их не бывало. Лапки оголились сантиметров на десять и кровоточили. Решил усиленно кормить Мальчика мясом, чтоб быстрее заросли.

Вечером, лежа и переосмысливая увиденное и пережитое, почувствовал в душе неприятный осадок. До чего же мерзкая была сцена убийства животных и моя роль в ней! Почему я так азартно и бездумно уничтожил их? Чем оправдать такую свою жестокость? Другое дело, когда я имею дело с соболями или другими хищниками. Я их не жалею, потому что они не нуждаются в жалости, будучи сильными и не менее жестокими к другим обитателям леса. Но эти травоядные лишь подвергаются нападениям со стороны как хищников, так и человека.

Чтобы как-то успокоиться и не терзать себя, я принялся рассуждать вслух, призвав на помощь здравый смысл и логику. «Человек тоже хищник, поскольку питается мясом. А раз так, то он должен убивать этих травоядных, нравится это ему или нет. Мне же тем более не следует распускать нюни, ибо моя работа — убивать зверей. Не можешь убивать — меняй профессию. Сложно? Ну, тогда стисни зубы и выполняй свою работу. Не ты первый, не ты последний. Все равно их будут убивать, ибо у них на роду написано умирать не своей смертью: стареющих и слабеющих животных загрызут волки, росомахи или рыси. Так что не сокрушайся, старик».

Последствия нервного допинга и продолжение мясной эпопеи

Следующие два дня я перетаскивал мясо на другое место, а также домой себе на питание. Капканы, расставленные вокруг туш, оказались ненужными: тайга пустая и некому позариться на отличную приманку.

После двухдневного похода в балаган и обратно я сначала не чувствовал усталости. Поскольку этот поход преследовал скорее престижную цель, желания особого его совершить у меня не было. К тому же я боялся влипнуть в воду или еще чего-нибудь в этом роде. Идти надо было без расслаблений. Да и впечатления от прошлогодних путешествий по этому маршруту остались не вдохновляющими. Поэтому я долго настраивал себя. И этот нервный настрой не мог не отразиться впоследствии. Я не почувствовал той усталости, какой опасался, когда пришел в балаган. Я там не то что не мог прилечь, но сначала и сесть не хотел. Аппетит тоже пропал начисто. Я заставил себя съесть немного пищи, так как знал, что надо снова совершить тот же путь обратно. Заснуть ночью также долго не мог. В конце концов заставил себя расслабиться и забылся чутким сном на четыре часа. Утром я уже не мог лежать спокойно.

Вернувшись из балагана, некоторое время, видимо, еще находился под нервным наркозом, так как снова не чувствовал усталости, несмотря на интенсивную работу на протяжении всего дня. Поэтому и пошел бодрячком на следующий день к убитым оленям.

Но постепенно страсти улеглись, и я наконец почувствовал, насколько переутомился за эти дни. Возвращаясь со шкурами и мясом, я с трудом дополз до дому, хотя прошел всего восемь километров — пустяк. До вечера лежал в изнеможении, постепенно отходя. И в эту ночь впервые забылся мертвецким сном, проспав без сновидений и пробуждений десять часов. Утром вернулся зверский аппетит, который не покидал меня весь день. Я ел много и часто и за один день съел полную двухсуточную норму. Несмотря на это, силы мои не восстановились, и я с усилием заставил себя пойти снова к оленям. Обратно возвращался, еле волоча ноги. Вот что значит нервный настрой и его последствия. Перегрузки бесследно не проходят. Я превысил меру своих возможностей, прибежав к помощи нервного допинга. Он помог, но, когда действие его кончилось, я почувствовал себя совершенно разбитым, не способным даже на привычные усилия. И только через три дня вошел в норму.

Но на этом мясная моя эпопея еще не кончилась. 23 февраля я направился по одному из своих поперечных путиков, идущему вдоль небольшой речушки Дялингды. Лыжня постепенно взбиралась все выше и выше, оставляя долину речки в глубоком ущелье (путик был проложен по бровке склона ущелья). Шел мелкий снежок, и температура лишь немногим была ниже 10°. Дойдя до последнего капкана, я стал разворачиваться, зовя Мальчика, который умчался дальше.

Вдруг мой взгляд уловил движение на противоположном склоне глубокой долины, почти в самом ее низу. Присмотревшись, увидел продиравшегося сквозь заросли лося. Я подкатил к обрыву, прикидывая на глаз расстояние, и затем, не спеша сняв карабин, установил планку на 400 метров. Лось двигался медленно, по брюхо увязая в снегу. На меня он не обращал внимания, хоть я и кричал на всю тайгу, подзывая Мальчика. Впрочем, в таком снегу вряд ли можно как-то иначе реагировать на посторонние шумы. Первые выстрелы оказались безрезультатными. Лось тем временем продолжал медленно двигаться. Я переставил прицел поближе и снова выстрелил. Лось как-то грузно и медленно повалился на бок.

Теперь предстояло скатиться с 50-60-метрового, почти отвесного обрыва. Я снял лыжи и заскользил на пятой точке. А затем… затем начались полуторачасовые поиски убитого лося. Я исходил весь склон вдоль и поперек, но лось, будто сквозь землю провалился. Пришлось начинать все сначала: взбираться снова на обрыв и с места, откуда стрелял, определять направление. Лось лежал на том же месте, где я его уложил, и в той же позе. Искал же я его совсем не там, а гораздо дальше. Всему виной оптический обман. В туман и мелкий снег расстояния кажутся больше в несколько раз. По прямой до лося оказалось всего метров 120.

Обрабатывать сохатого гораздо сложнее, чем оленей, хотя бы потому, что он в несколько раз тяжелее. Поэтому пришлось делать все одновременно: и шкуру снимать, и потрошить, и разделывать тушу, отрубая куски. В противном случае его просто не сдвинешь с места. В итоге провозился я с ним столько же, сколько с двумя оленями.

Интересная деталь. Когда я шел по путику еще до встречи с лосем, то, увидев следы сохатого на речке, подумал совершенно абстрактно, что бы я сделал, если бы сейчас передо мной оказался лось. Ведь до Вахты далеко, стаскать туда мясо мне не под силу. А на Дялингду самолет не сядет, потому что долина узкая и глубокая, да еще и меандрирует весьма затейливо. Тут только вертолет сможет сесть. Но госпромхозу нанимать вертолет невыгодно, так как мясо не окупит его. Значит, не стрелять? Так что, обнаружив лося, я совсем не обрадовался. Пока подкатывал к обрыву, пока передергивал затвор и устанавливал прицел, мысль работала лихорадочно. И, прежде чем вскинуть карабин, я успел оценить обстановку. Увидел я лося уже на таком месте, от которого начинается довольно прямолинейный отрезок долины. Так что самолет может сесть на нем, а затем подрулить уже сюда — это совсем рядом. Но сесть в эту глубокую и узкую долину отважится далеко не каждый пилот. Так что все пока впереди. Лось убит и разделан, но его еще надо доставить до потребителя. Лишь тогда я смогу получить за него вознаграждение.

Возвращаясь домой, захватил сердце и кусок печени. Кстати, пуля попала прямо в сердце. Бедняга умер сразу, не мучаясь.

Плохое начало — хороший конец

Наконец-то фортуна улыбнулась мне. Мало того, что мне в короткий срок удалось добыть приличное количество мяса — как с небес свалился и транспорт.

Оказывается, на нашем участке Бахты работает геофизическая партия, занимаясь сейсморазведкой. Через каждые два-три дня вертолет перебрасывает их на новое место. И надо же так получиться, что одна из стоянок пришлась близ моей избушки. Быстро оценив ситуацию, я обратился к вертолетчикам с просьбой помочь. Завязались переговоры.

— Ребята, помогите доставить мясо в деревню.

— Что за мясо?

— Олени и сохатый. Лежат в двух местах, вполне доступных для посадки и как раз по вашему маршруту, так что никаких отклонений от курса делать не придется. Думаю, сочтемся. Могу предложить мясо.

— Мяса не надо. Как идет охота?

— Плохо. Всего четыре соболя. Но если согласны, уступлю одного, больше не могу, надо рассчитываться с промхозом.

— Ладно садись, показывай, где мясо.

Так совершенно случайно я прилетел в Верхнеимбатское. Оленей раздал знакомым, а сохатого сдал на звероферму: там вечно недостает кормов.

В деревне пришлось пожить несколько дней — сначала не было вертолетов, а потом погоды. Вернулся в тайгу уже 4 марта. За оставшуюся неделю предстояло рассторожить все капканы — сезон завершался. Времени было мало. Неделя беготни началась в первый же день прилета, а к 7 марта я уже был готов идти на базу. За эти дни меня поразила необыкновенная собственная выносливость. В прошлом году в марте я еле двигался, страшно уставая. В этом году, наоборот, к концу сезона развил какие обороты, что, обходя в день по два путика, возвращался свежим и неуставшим, будто никуда не ходи. Вот что значит хорошее питание. Определенно свою роль сыграли ягоды, молоко и особенно свежее мясо, которое я ел в неимоверном количестве, ибо других продуктов уже не было. И я чувствовал себя великолепно. Карповские путики, на которые Андреи с Володей затрачивали по пять-шесть часов, приходя совершенно изможденными, я пролетал за три часа, оставаясь бодрым и полным энергии. Да, последние дни были насыщенными. Те два путика, что я восстановил на карповском участке в январе, дали в конце концов по два соболя. Так что труд даром не пропал.

…10 марта прилетал самолет. Как заключительный аккорд, он провалился, наконец, и здесь одной лыжей в воду. Пришлось общими усилиями «важить» его, а затем, сгрудившись внутри его в «куче-мале», создавать нужную центровку, чтоб благополучно оторваться от коварной взлетно-посадочной полосы.

Погода под занавес тоже выдала свой последний фортель. 9 марта с утра свирепствовал мороз −40° при весьма свежем восточном ветре. Изба только трещала. Но самое интересное произошло днем, когда температура неожиданно поднялась до −10. Каковы выверты?!

…В деревне я долго задерживаться не стал. Сразу подал заявление об уходе из штатных охотников. Причин было много. Я устал, морально устал: от тайги, от зимы, от одиночества, от отсутствия зрелищных впечатлений, от эмоциональной недостаточности, от однообразия. Мне была нужна смена впечатлении, которая вернула бы свежесть восприятия окружающего мира. Короче говоря, мне нужна была другая крайность.