— О, нет! Мясо пригорит.

Шон пропустил намек мимо ушей — он удивленно озирался.

— А где же ваши собаки? — спросил он.

Двое других мужчин не ответили, а золотоволосый Дирн просил, снова поворачивая вертел:

— А где твоя?

Шон пожал плечами. Приходилось быстро импровизировать, и это было трудно. Он самоуверенно ответил:

— Два дня назад мою собаку убил кабан.

— Это объясняет, почему ты один, но не объясняет, почему ты здесь.

— Вас трое и у вас есть ужин. В обмен на ужин я вам объясню.

— Пожалуйста.

— Я договорился встретиться здесь с девочкой. Ее отец не должен об этом знать. Но она слишком боится, чтобы отважиться на это.

— Это была бы девочка из Еловой Рощи. А ты откуда?

— Джетбрюк, — импульсивно ответил Шон, исчерпав свою способность лгать до конца. — Я пошел, чтобы приобрести собаку, но у них нет никаких. Мои люди ждут меня назад лишь через два дня.

— Как замечательно.

— Может быть. Я рассказал вам лишь правду.

— Правду?

Мужчина, которого называли Хоуком, потрогал мясо и сказал, облизывая обожженный палец:

— Готово.

— Садись, — дружески сказал Дирн Шону.

Шон сел. Ему в голову пришло новое объяснение, почему эти трое мужчин были здесь. Они могли быть ворами или задирами, которых выгнали из Пещерного Города и которые теперь должны были заботиться о себе сами. Однако они не походили ни на тех, ни на других. Особенно Дирн. Дирн протянул Шону ветку с нанизанным мясом и Шон забыл обо всем остальном.

Когда он немного утолил голод и снова осмотрелся, все благосклонно кивали ему. Второй мужчина, которого Дирн называл Немом, предложил ему еще порцию.

— Осторожно! — сказал Дирн. — Он не ел день или два. Его стошнит, если он не остановится. Это было бы расточительством!

Шон бросил хрящ в огонь. Он выдержал долгий пристальный взгляд Дирна.

— Не суди желудок другого по своему собственному!

Дирн рассмеялся, а Нем протянул ему мясо, а затем горячую кислую грушу.

Общая трапеза сделала их друзьями. Они познакомились и, казалось, сошлись характерами. Нем и Хоук были нейтральны и готовы поверить всему. Дирн, о котором никак этого нельзя было сказать, явно лицемерил, но Шон чувствовал к нему симпатию так же, как ему нравились огонь, еда и новое общество.

Цвет пламени с приходом ночи стал ярче. Юноши оперлись на локти и вновь и вновь подбрасывали сучья в рубиново-красный костер. Нем и Хоук рассказывает об охоте на дичь. Они старательно не говорили ни о чем, кроме охоты, чтобы Шон ничего не узнал. Дирн, который бывал разговорчив, когда хотел, лишь наблюдал за ними. Наконец охотничий разговор иссяк, и Дирн сказал, пристально глядя в огонь:

— Я думаю, Шон должен послушать историю о топоре. Может быть, она выдумана.

— Может быть, — сказал Хоук. — Но ведь и мы не верим истории Шона, не так ли?

Шон слишком разомлел, чтобы протестовать, и ничего не возразил. Он был заносчив, но в разумных пределах, стараясь следить за собой; однако не всегда получалось. Он знал, кто он, и не чувствовал, что изменился. Дирн разглядывал его, испытывая, и Шон, улыбаясь, позволял ему это делать.

— Поулыбайся-ка! — сказал Дирн. — Посмотрим, как ты будешь улыбаться, послушав историю.

— Я все-таки должен ее послушать?

— Почему бы и нет? — спросил Дирн. — Я думаю… — он остановился, — … что вы, наверное, слышали в Джетбрюке новость… о мальчике из Пещерного Города… который весной стал одержимым.

— Да, мы слышали об этом.

— Он пошел в лес, чтобы нарубить дров. Топор сломался, так как был сделан кое-как. Мальчик сам его сделал, поэтому ему некого было винить. Мальчик не от большого ума попробовал починить топор. Это длилось слишком долго. Наступила ночь. Случается, что ночью в лесу ты не можешь найти дорогу. И в конце концов, пока он там блуждал, мальчик встретил Крея и его свиту. Когда наступил день, мальчик уговорил себя, что он видел дурной сон, и пошел домой. Вещун тоже был глуп. Мальчика испытали, и он выдержал экзамен. Однако позже, в торговом лагере, среди мужчин из Пещерного Города и Еловой Рощи, мальчик ощутил вдруг презрение ко всем, кто там находился. Он говорил и делал то, что было запрещено. Он выпускал на волю кроликов, пойманных для жаркого. Он летал, поднимаясь сам собою над землей. Он вообразил себе, что он мог бы летать, как лошади в лесу. Я упомянул о лошадях? Впрочем, все равно он ушел не далеко. Жители Пещерного Города поймали его, притащили в надежное место и забили камнями. Это традиционная смерть для одержимых. Может быть, ты знаешь это?

Шону потребовались все его силы, чтобы не задрожать.

— Теперь-то он мертв?

— Не совсем. Произошло нечто необычное. Один из камней, которыми в него бросали, сломал кость левой ноги мальчика. От боли он упал в обморок. Голова его тоже была в крови, и его посчитали мертвым. Не счастье ли? Дальше еще лучше. Чтобы похоронить его, были выбраны его братья. Они добывали металл в горах и, узнав, что их младшего брата забили камнями, пришли в ярость.

Когда они обнаружили, что он жив, они отнесли его к высоким холмам и выходили его, и он выжил. И все это из-за сломанного топора. Что ты на это скажешь?

— Я скажу, что не верю.

— О, и это говоришь ты, Шон? Я упомянул, что топор был из бронзы?

Шон закашлялся и долго не мог остановиться.

— Ну вот, — сказал Дирн. — Его все-таки вырвало.

— Ты… ты не мальчик… — сдавленно сказал Шон.

— Сейчас нет, это верно. Но я был им в то время. Семнадцатилетним, как и ты. Это ведь мальчик. Но если ты поцеловал смерть в губы, и тебе раздробили ногу, и твои два брата спасли тебя — этого вполне достаточно, чтобы стать мужчиной.

— Все так, как он сказал, — добавил Хоук.

— Мы живем на северо-запад отсюда, — сказал Нем. — Где скалы достаточно круты для собак. Днем мы чаще всего прячемся. Однако иногда мы выходим на верх, чтобы охотиться. В любом случае мы очень устаем. Соплеменникам мы не мстим. Может быть, они думают, что мы ушли в лес к Крею, или прямо в трясину.

— Они думают так, как им удобнее, — сказал Дирн. — Ты можешь быть уверен, что они не похвастаются никому из деревенских, что одержимый Дирн еще жив.

— Ты не мог провести здесь весь месяц, — сказал Шон.

— Почему не мог? Ты же собирался здесь жить, не так ли?

Шон промолчал, а Нем сказал:

— Никто, кроме отверженных, не может находиться в холмах в темноте.

Шон заскрипел зубами и сказал:

— Но вы-то, Нем и Хоук, вы-то не одержимые, а находитесь здесь.

— Да нет, мы одержимые, — тихо сказал Хоук. — Это заразно. Почему же тогда одержимых убивают?

Шон колебался. Он посмотрел на Дирна и сказал резко:

— Но что это означает?.. Способность… подниматься над землей, чужие слова, имена…

— Я не знаю, — сказал Дирн. — Это волшебство приходит и уходит. Ты не можешь его контролировать, не так ли? Кажется, оно нас контролирует. Однако я не хотел бы из-за этого умереть. И ты тоже, Хоук, — сказал он, — помоги мне, пожалуйста!

Хоук вскочил, нагнулся и протянул руку. Дирн, который сидя казался так же силен, как и красив, встав, стал пародией на самого себя. Левая нога срослась криво. Качающейся походкой калеки он двигался по покатым камням. При ходьбе он насвистывал, чтобы помочь себе.

Насвистывал он и когда возвращался. Его светлая голова на фоне звездного неба походила на огарок свечи. Он плюхнулся в траву рядом с Шоном.

— Все из-за проклятого топора! — сказал Дирн. Однако глаза его блестели от безудержного смеха, которому его научил лес.

Полузамерзший и полусогретый, полунесчастный и полууспокоенный, — таким заснул Шон в эту ночь между своими новыми спутниками.

Глава 5

ДОМ ДИРНА

Iона разбудил сильный толчок в плечо. Увидев, что он проснулся, Хоук отошел.

— Время исчезать, Шон!

Небо над ними было уже скорее голубое, чем черное, звезды потеряли свой блеск и растаяли. Час перед рассветом.

Они по очереди напились воды из кожаного бурдюка. Нем и Хоук уже уложили жареное мясо. Дирн стоял прямо, опираясь на копье. Когда они целеустремленно взбирались по скалам вверх, Дирн останавливался на каждом шагу. Каждый шаг, должно быть, причинял ему боль, однако он к этому уже привык и не думал об этом. Его лицо дернулось лишь раз или два, когда покалеченная нога соскальзывала с камня или попадала в углубление. Из-за этого они шли медленно. Цель их находилась в двух милях отсюда, и они потратили на дорогу час.

Восток посветлел, а затем стал шафранно-желтым. Дирн казался совсем золотым, как небо, — покалеченный золотой бог. До сих пор Шон мало думал о богах. Боги долины не имели обличья. Но теперь, как и другим вещам, он придавал богам, в своих мыслях, какие-то формы.

Плоская стена скалы распалась на отдельные горы. Между каменными глыбами виднелись упрямые деревья. Они карабкались по сланцевым и гранитным уступам — кипарисы, сосны и кривые лиственницы. В тени с серебристым журчанием бил ключ. В одной из скал, прикрытый ветками, загороженный обломками, был вход в пещеру.

— Пожалуйста, входи в наш скромный дом! — сказал Дирн с язвительным поклоном-жестом, который был незнаком людям из деревень.

Это была огромная и удивительно сухая пещера, так что казалось, деревья добывают влагу из камней. В задней части пещеры, примерно в 20 метрах от входа, находился самый настоящий камин. За ним было прорублено еще одно отверстие — явно это было сделано инструментами из Пещерного Города. Это был очаг, совсем не похожий на печи в хижинах. Дым вытягивался через камин и тепло излучало все каменное сооружение.

— Не увидит ли кто дым? — пробурчал Шон.

— Летом мы зажигаем огонь только ночью, — сказал Нем. — Зимой дым скрывает туман. Да и кому быть снаружи, чтобы заметить его?

У входа висел занавес из шкур, и рядом наготове были камни, чтобы придавливать его в ветреную погоду. В стенах, как и возле очага, были вырублены ниши. В них лежали куски жира с фитилями из кишок, а рядом с ними кресала, чтобы высекать искры. Постели представляли собой усовершенствованный вариант постели Шона: уложенная слоями трава, предварительно высушенная на солнце, как сено. В одной из расщелин находились копья, длинный нож, коса, мотыга и сильно потрепанный топор. Для защиты от сырости все было завернуто в пропитанные жиром кожи.

— Несмотря на теперешний комфорт, — сказал Дирн, — зима в этих скалах будет суровой. Поэтому у меня есть другой план.

— План сумасшедшего, — прервал его Нем.

— Ну, мы все тут сумасшедшие. Сумасшедшие главным образом от скуки, мы здесь заперты, как ежики в зимней спячке.

— Что за план? — спросил Шон.

Дирн уселся и осторожно вытянул кривую ногу.

— Пересечь лес, перейти реку и пойти по той стороне долины на юго-восток.

— Страна жажды, — сказал Шон. Это было имя, слышанное им в деревне. — Пустыня.

— Кто знает? Кто там побывал за последние сто лет? Никто не переходил через реку. Но в конце-то концов дикий страх перед лесом у нас прошел. Все, что мы бы ему сказали: «Привет и до свидания». И пошли бы дальше.

До сих пор они сидели, как придется, но теперь все склонились к Дирну, как к огню или лампе.

— Разве смерть так мало значит? — спросил Шон. — Разве встреча с Ним и его племенем не имеет значения?

— Обычно это означает смерть, но мы-то живем.

— Но мы ведь отмечены смертью.

— Может быть.

Хоук закашлялся. Нем занялся тем, что стал полировать краешком рубашки свой нож. Это была шерстяная рубашка, как и все рубашки, которые выменивали у Еловой Рощи, — из шерсти овец, принадлежащих Трому.

— До сих пор я не встречал других одержимых, — сказал Дирн. — Мои братья заразились моей одержимостью, или, по крайней мере, утверждают это. Но, что касается меня и тебя, Шон; сама смерть отметила нас. И теперь я вижу, что у тебя голубые глаза. Это интересно. В Пещерном Городе есть поговорка: лес зовет голубые глаза. Шон, если ты признаешься, что сказал Крей тебе, я расскажу тебе, что он сказал мне.

Шон раздумывал. Конечно, они должны бы обменяться историями, чтобы проанализировать то, что с ними случилось в лесу. Сначала он убедил себя, что это был кошмарный сон. Затем, когда он прилагал все усилия, чтобы выжить, он мало вспоминал об этом. Однако если что-нибудь из того, что произошло, имело смысл, он должен был это вспомнить. Обсуждение воспоминаний с Дирном, могло послужить этому.

— Ну, хорошо!

Шон рассказывал сдавленным тихим голосом. Почти обо всем: о кабаньей охоте, ревности Джофа, о том, как тот привязал его к дереву. Потом ночь, звезда, поднявшаяся из Холодного Ручья, всадники с развевающимися волосами, золотой кубок, цветы, большие крылья лошадей. Все это было так чуждо, что когда он об этом рассказывал, казалось, что все это произошло с другим. Однако он не рассказал конец истории: об Ати, Лорте и Джофе. Этого бы он никогда не смог рассказать, слишком опустошенным было его сердце. К этому он еще не был готов. Крей и волшебство были попроще. Затем он рассказал про экзамен Кая и про то, как висел в воздухе, будто на веревках.

Он заметил, что Нем и Хоук нервно заерзали, а Дирн стал совершенно неподвижным. Таким неподвижным, что когда он шевельнулся, боль в ноге пронзила его, и он грубо выругался, а затем ухмыльнулся, чтобы показать, что ничего не произошло.

— Хм, — сказал Дирн, — мне нравится момент про девочку. Тебе повезло. Безлицая, но красивая, хорошо сказано. Дочь Крея? Я сам, однако, встречал только стариков. Пожалуй, их было около десяти, но я не мог бы поклясться в этом. В центре старец с… птичьей головой. Черные перья, клюв, как кинжал, глаза, как капли забродившего вина. Но у него был человеческий голос… Хоук, Нем! Пойдите и наполните пару бурдюков водой!

Пораженные и потому послушные, оба брата выскользнули наружу обрадованно и без возражений.

— Они никогда к этому не привыкнут, — сказал Дирн, когда они вышли. — Я им обязан жизнью, и они живут со мной без единого худого слова. Но они боятся. Не их маленького брата, в этом я могу поклясться, а приключений маленького брата. Рассказать конец?

— Расскажи! — попросил Шон.

— Крей сказал, обращаясь прямо ко мне: «За моим взглядом последует твоя смерть» При этом вокруг головы Крея сияли звездообразные шары пламени, голубые, зеленые и белые. Он явился как сон, и я до сих пор считал, что так оно и было. Никто не предлагал мне питья… и не предупреждал. Я не был так поощрен, как Шон из Еловой Рощи. Но Крей, старая смерть, подскакал ко мне и ударил меня рукой по щеке. Это было, как удар ледяной снежинки: колющий, холодный и бестелесный.

«У тебя никогда не будет расти борода, мой прекрасный мальчик», — сказал он. Однако он оказался неправ. — Дирн легко провел рукой по золотой бахроме на подбородке. Но взгляд его был пуст. — Это все. Они исчезли, а я пошел домой. Конец ты знаешь. И все-таки…

— Все-таки?