Фенсер ничего мне не сказал ни по поводу моей встречи с Реткой, ни насчет своего отсутствия. Он вел беседу со мной и с соседями по столу в остроумной светской манере, а я по мере возможности участвовала в общем разговоре.

На ужин подавали деликатесы, ничем не напоминавшие вкусную крестьянскую еду из деревни Ступени. На столе появлялись чаши с вином, они пустели, изменяя цвет, и на их месте возникали новые.

За пределами этих покоев по-прежнему звучала музыка, слышался шум танцев. Как выяснилось, нас ожидал концерт для узкого круга слушателей.

Мы поднялись в зал этажом выше, дамы расположились на обитых плюшем диванах, затем пришли музыканты; они заняли места у инструментов, двух арф и клавесина. При первых же звуках музыки кавалеры потихоньку ретировались через балконные двери и все до единого удалились.

Они проделали этот маневр в столь сдержанной манере, что, пожалуй, он не выглядел странно. Во всяком случае, никто и словом не обмолвился на сей счет: ни сидевшая на диване мешковатая жена губернатора, ни серебристая Сидо, продолжавшая обмахиваться веером, похожим на лебединое крыло. Случившееся обескуражило только меня.

Мужчины отправились обсуждать дела, но танцующие этажом ниже обитатели Эбондиса будут полагать, что они внимают звукам арф и клавесина в зале для концертов. Хитро задуманная уловка.

А музыка все лилась, не смолкая. Я порадовалась тому, что за спиной у меня незатворенные окна, из которых веет прохладой. В комнате стояла жара и удушающий аромат духов и цветов.

4

Наверное, прошел час, но, казалось, клавесин не намерен смолкать, а я уже настолько истомилась, что встала и, не говоря ни слова, выскользнула через балконную дверь на террасу.

Я сразу же ощутила невероятное облегчение и некоторые угрызения совести. Предполагалось, что я буду спокойно сидеть наряду со всеми, погрузившись в легкий коматоз, навеваемый мелодичными звуками безупречно построенных вариаций, которые показались мне все на одно лицо, будто бесконечно повторяющаяся одна и та же тема. Вместо умиротворения это повергло меня в бешенство. Удрав, я постояла в нерешительности, чтобы проверить, не заметил ли кто-нибудь, что я манкирую обществом, но никто не вышел следом за мной.

Оказавшись у перил террасы, я посмотрела вниз. По эту сторону здания находились лишь сады с фонарями, пара стражников совершала обход. За стенами виднелись городские крыши.

Ночь была прохладной, наполненной запахами деревьев и шелестом человеческого брожения. Мне недоставало шороха моря. Затем послышались голоса, говорили в повышенном тоне.

Окинув взглядом террасу, я заметила тонкий лучик света, упавший на мозаичные плитки. В той комнате неплотно прикрыты занавеси — в комнате, где мужчины что-то обсуждают.

Я стала осторожно продвигаться в ту сторону, предназначенная для женщин музыка зазвучала тише, и я услышала, как мужчины опять разразились криками, на этот раз еще более громкими. Стало быть, обстановка накаляется.

Я почувствовала любопытство, но в то же время какое-то отвращение шевельнулось во мне. Вероятно, всякий лазутчик не только получает преимущество, но и сталкивается с неприятностями.

Занавеска откинулась или соскочила с карниза, и там образовался широкий проем. Я посмотрела в вертикальную желтую щель и тут же увидела губернатора, походившего теперь на рассерженного ребенка; он сидел в обитом бархатом кресле, притопывая ногой и сверкая пряжкой на туфле; думаю, в пряжке был алмаз. Другой человек то появлялся в поле зрения рядом с ним, то снова исчезал; он размахивал рукой, всячески выражая несогласие, и так и сыпал отрицаниями: нет, не, никогда.

Затем все окно заслонил кроваво-красный наряд Ретки; я мгновенно отпрянула, хоть он и стоял ко мне спиной.

— С вашего позволения, Оберис, пусть губернатор высказывается за себя сам.

Красная пелена в ожидании застыла на месте, загораживая свет.

Я услышала, как ретивый спорщик, которого он назвал Оберисом, сказал:

— Прошу прощения у губернатора. Насколько я понял, он…

— Оберис просто высказал мою точку зрения, — пронзительным раздраженным голосом произнес губернатор.

— Ах, значит, и в самом деле «нет».

— В такое-то время да еще в таком климате. Ретка, будьте благоразумны.

— О, разве я неблагоразумен? — Голос Ретки ласкал слух и таил в себе опасность. Он отошел от окна. И тогда в поле зрения появились еще трое мужчин. Одним из них оказался Фенсер в своем синем камзоле. Он стоял, опираясь на резной комод, не сводя глаз с Ретки, на его лице застыли собранность и угрюмое выражение. — Но, видите ли, мне казалось, — Ретка перешел к решительному, разящему наповал удару, — что у короля не может быть возражений против наличия войск на Китэ. Оно избавит его от массы хлопот и неприятностей, когда Крония обнажит когти.

— Между нами и Кронией существует договор, — возразил губернатор. Голос его звучал уже не просто брюзгливо, а встревоженно.

— Крония заключила договор с половиной стран, примыкающих к Темериду, — отвечал Ретка. — Неужели вы полагаете, что странам это поможет? Имеется еще и договор о торговле с Кандиром, которым Крония воспользуется, чтобы проникнуть туда. А костер, в котором сгорят остальные договоры, послужит для освещения, при котором кронианцы смогут составить дальнейшие боевые планы.

— Крония. Этот вечный страх перед Кронией.

— И эта самая Крония вечно на марше. Ведение войны для Саз-Кронианской империи все равно что починка сетей для рыбака, сэр. Повседневное занятие. Если вам нужны тому подтверждения, обратитесь к Завиону. Как вам известно, он провел некоторое время и в одной, и в другой столице Севера. Он видел этого неоперившегося императора собственными глазами. И не подумайте, что Кристен неопытен, раз только-только пришел к власти. Он участвовал в боях с десятилетнего возраста. И заседания совета ему тоже не в диковинку.

Губернатор вдруг топнул ногой, как капризная девушка, и алмаз ярко сверкнул.

— Не желаю больше слушать! Неужели вы считаете, что тулийский монарх пожалует Китэ право на создание собственной армии для защиты отечества?

— У Тулии, — ответил Ретка, — скоро будет своих хлопот по горло.

— Да, я понимаю, к чему вы клоните. Мы вооружимся, а потом вырвемся на волю.

— Разве я сказал об этом? — спросил Ретка.

— Вы никогда ни о чем не говорите прямо. Вы обходитесь намеками и предположениями. Ретка, с меня хватит. Подобные идеи изрядно будоражат душу. А теперь давайте вернемся к нашим дамам.

Губернатор встал.

И вдруг Ретка заявил:

— А дамы уже тут как тут, — и, снова подойдя к окну, резко распахнул его и застыл, глядя на меня. — По крайней мере одна их них.

Никакие отговорки не помогут. Мне оставалось лишь вскинуть голову и посмотреть ему в глаза. Вид у него был вполне дружелюбный. Похоже, происшедшее позабавило его. В конце концов, разве может представлять собой угрозу девушка в густо-розовом платье, залившаяся еще более густо-розовым румянцем.

— Арадия, — сказал Фенсер.

И тут я дрогнула, ведь, конечно же, я провинилась перед ним. Но Ретка повел меня в комнату, и тогда мне показалось, что и Фенсеру тоже смешно, не более того.

— Видишь, как она по тебе скучает, — сказал Ретка. — Ох уж эти молоденькие жены.

Мне следовало бы радоваться, что я так легко отделалась. Но что-то словно подтолкнуло меня, и я проговорила:

— Прошу прощения, господа. Я пришла узнать, почему вы так громко кричите.

Ретка разразился громогласным хохотом.

— Что ж, вот нас и поставили на место. — Он отвесил поклон губернатору, глядевшему на меня не то с сомнением, не то с досадой. — Сэр, прошу вашего позволения вернуться к танцам. Пойдемте, Завион. Да, Оберис, прихватите Сидо, она там, верно, вконец засиделась.

Таким образом нам удалось скрыться с глаз высокой особы. Губернатор жестом отпустил нас, алмаз слегка дернулся.

Оберис вышел следом за нами на террасу и подхватил Ретку под локоть.

— Зулас, ты напрасно его сердишь.

— Знаю, он как осел в стойле. Стоит дать ему пинка, иначе он и с места не сдвинется.

Оберис нахмурился. Он и был тем самым снисходительным супругом — седовласый, с большим животом и странными, очень молодыми, как у мальчишки, глазами.

— Хорошо бы нам поговорить на эту тему, — сказал он Ретке, — завтра утром.

— Прекрасно. В какое время вам удобнее?

— В десять часов. И еще… будьте любезны, составьте компанию моей жене. Мне придется уйти. Сегодня вечером в суде слушается дело по вопросу о взяточничестве.

— Почту за честь и удовольствие, Оберис.

Тот кивнул, торопливо зашагал по террасе, обогнул угол стены и скрылся. В желтой комнате продолжались дебаты. Мне удалось различить голос Цветника и заметить, как он, рисуясь, остановился у окна, но потом губернатор велел ему задернуть занавеску.

— Мы несколько поспешили, — сказал Ретка Фен-серу, — и навлекли на себя немилость.

— И что теперь?

— Завтра утром я приласкаю Обериса, и с его помощью мы добьемся своего. У Китэ будет своя армия, и обучением бойцов займутся такие умелые воины, как ты. А на долю губернатора останутся игра на скачках да марципаны. Он упустил свой шанс.

Я шла между ними; оказавшись у окна комнаты, где играли музыканты, я увидела, что концерт закончился. Блистательная Луна словно по магическому сигналу повернула голову, встала и сразу же подошла к Ретке.

— Он приносит свои извинения, работа в суде, — сказал Ретка. — Сидо, нам с тобой придется утешать друг друга, чтобы смягчить потерю.

Они отправились прочь, ступая по плитам террасы. Последние лучи солнца заиграли блестками на ее платье, словно никак не желая отрываться от нее.

— Дама у окна, — сказал Фенсер.

— Мне очень жаль, что я…

— Губернатор подумает, что ты состоишь на службе у кронианцев.

— Вполне возможно, если ему известно мое прошлое.

— В той мере, в какой это касается губернатора, у нас с тобой нет прошлого. Давай спустимся вниз и потанцуем.

Мы принялись танцевать в зале, ярко освещенном люстрами. Он больше не отпускал меня ни на миг, даже когда явился Цветник, чтобы пригласить меня на обещанный тур, Фенсер сказал, ему хочется, чтобы я все время оставалась рядом.

Ретка и его лунная богиня куда-то запропастились.

Лишь наутро, уже вернувшись в комнаты, снятые в Эбондисе, Фенсер объявил мне, что станет жить в городе. Он получил должность на службе у Ретки. Ему необходимо оставаться поблизости. А мне будет куда веселей в стороне от всего этого, возле моря, столь благотворного для меня, помогающего сохранить мою красоту.

Я было подумала, не закатить ли сцену, по-женски, с плачем, воплями и расшвыриванием вещей вроде обездоленной возлюбленной из какой-нибудь театральной пьесы. Но я сочла это бессмысленным. Подобная сцена лишь оставит в душе темное пятно и неприятный привкус перед разлукой, которая, похоже, неизбежна.

Между городом и местом, расположенным дальше по побережью, курсирует пассажирский дилижанс, на котором я смогу добраться до старой проселочной дороги, ведущей в Ступени, оттуда несколько часов ходьбы до дома. Мы с Фенсером частенько забредали туда во время прогулок. На дворе лето, и две крестьянки, с которыми я познакомилась возле печей, когда готовила еду, отправятся той же дорогой. Я сама решила, что лучше всего мне добираться таким способом. Раз уж я в тягость Фенсеру, надо мне с ним распрощаться как можно скорей.

Выйдя из дилижанса, я избавилась от попутчиц, сказав крестьянкам, что мне хочется заглянуть к известной по всей деревне знахарке, которая жила на склоне вздымавшегося у дороги холма.

Похоже, они ничуть не удивились. Я догадалась по их понимающему виду: они решили, будто я беременна и хочу либо убедиться в этом, либо избавиться от плода.

Но на самом деле у меня не было такой причины, да и вообще ни малейшего повода для посещения знахарки. Она не в силах мне помочь. Я уже ломала над этим голову. И ответа не нашла.

Я хотела его любви и, вероятно, добилась ее. Но мы существовали раздельно. Его тело утоляло мой голод. Но ум и сердце оставались за прикрытым ставнями окном. Мне удавалось посмотреть сквозь щелочку на свет и кое-что заметить мельком, но стать частью происходящего внутри него я не могла.

Так было всегда. Ничто из виденного мной не убедило меня в обратном. Даже моя мама, которая последовала за папой в украшенную башнями клетку для смертников, даже ей приходилось разлучаться с отцом и жить со мной, хотя — о, я ничуть не сомневалась в этом! — она всей душой желала лишь одного: остаться с ним. Она стойко переносила испытания, не теряя обаяния. Научусь ли я вести себя так же?

Я напрасно задержалась в дороге, позабыв о вероятной опасности, а может, мне было все равно.

День сгустился, на всем вокруг лежала позолота. В траве пробегали зайцы. В какой-то момент мне показалось, будто я вижу на одном из высоких уступов козерога, застывшего среди прозрачного золота. Дикая мята, лаванда и шафран окутали холмы дымкой; я слышала, как журчит речная вода. В небе, подобно божеству, парил орел. От всей этой красоты у меня еще сильнее сжалось сердце. Стоило моей душе потянуться к радости, как тут же являлось напоминание, жгучая боль утраты, а возможно, и предчувствие.

Но тем не менее все, что когда-либо принадлежало мне, еще не потеряно. Я и раньше знала, что нынешних событий не миновать, и они не могут вызывать у меня страха.

Деревня показалась перед закатом. Я обрадовалась этому, поскольку понимала, что мне не следует в одиночку бродить в темноте среди холмов.

После захода солнца познается своеобычность острова. Словно где-то в глубочайшей впадине под тобой шевелится многовековая змея — древность этой земли. И тогда воздух начинает дрожать, появляются маленькие расплывчатые вспышки остаточного свечения среди облаков, а на поверхность моря ложится фосфоресцирующий след. Восходит Веспаль, звезда Исибри, ослепительная жидкая жемчужина.

Я прилегла на склоне холма и плакала до тех пор, пока не прилетел ветер, не погладил меня по волосам и не сказал, что мне пора уходить, пора отправляться домой, ведь у меня есть дом и есть любимый. И я должна быть довольна.

Но когда я добралась до дома и зашла внутрь, наши комнаты показались мне пустыми и заброшенными, как будто мы уезжали на целый год, и я никак не могла понять, что же мне тут делать среди сгущающейся ночи, не могла вспомнить, как надо жить. Я присела у стола и стала слушать, как шумит море, а пальцы мои все двигались, ощупывая то контуры кольца с дельфинами, то сучок в дереве столешницы.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Лето было в разгаре, стало так засушливо и жарко, что даже море казалось сухим. Весь день напролет щелкали огнивом сверчки, а ночью к их трескотне добавлялись вздохи океана. Я завела привычку ночевать на террасе, подкладывая под себя несколько одеял, и пока я спала, какие-то незримые злодеи-насекомые вдоволь напивались моей кровушки — до тех пор, пока я не раздобыла в деревне мазь, которая пришлась им не по вкусу.

Теперь я снова стала спать днем. Вернувшаяся привычка казалась мне отвратительной. Я понимала, что в ней выражается мое состояние летаргии и беспомощности, никудышные перспективы моей жизни. Сны, видевшиеся мне днем, зачастую бывали странными и страшными. Все дурные воспоминания приползли обратно. Иногда мне снилось, будто ночью мы с Фенсером врозь оказались в городе с высокими домами. Меня затолкали в толпе и отмели в сторону. И никто не хотел сказать мне, куда он ушел, а я знала, что найти его необходимо. Но мне так и не удалось этого сделать.

Я заставляла себя выходить на прогулки и слонялась по округе. Я собирала цветы, плоды, а иногда росшие на холмах дикие травы, которые приносила домой и сушила для приправ. Я часто радовалась, гуляя на солнышке, когда за дымкой из пыли и света все окружающее виделось мне не совсем ясно. При мысли о Фенсере радость как рукой снимало.

Теперь он появлялся у меня в качестве гостя. Он приезжал на мыс раза два в месяц на ухоженном коне из городской конюшни, который теперь перешел в его владение, а если связанные со службой дела не позволяли ему навестить меня, я всякий раз получала письмо. Он привозил мне подарки: бусы, браслеты, прозрачные шарфы, расшитые золотой нитью. Прибиравшая у нас в комнатах девушка готовила что-нибудь необычное на ужин. Она чуть ли не добела выскребала столешницу, обмахивала метлой потолки, а когда мы с ней застилали кровать, подолгу глядела на подушку, на которой, по ее мнению, спал Фенсер. Она завидовала тому, что у меня такой молодой красивый супруг. Конечно, ведь если у нее и был свой муж, он уходил в море на рыболовном судне и отсутствовал по нескольку месяцев, а мог и вовсе не вернуться, если море пожелает призвать его к себе.

Первые проявления жадного желания после воздержания смущали меня, но Фенсер относился к ним положительно. Я так жаждала его, что теряла всякий разум, а он вел меня сквозь слабость и стоны к исполненным восторга небесам, откуда я падала обратно на землю, утратив всякую надежду. А потом не могла найти покоя до конца его визита, который приходился на утро. Дольше Фенсер никогда не задерживался. К приходу полудня я вновь оставалась одна.

Он говорил мне, что я красива. И как хорошо, что я живу не в Эбондисе, ведь там у него всего одна комната, а так он знает, что места у меня вдоволь, и девушка мне прислуживает, и воздух у моря свежий. Город накалился, как печка, там нечем дышать. Не стоит тратить время на то, чтобы там обосноваться, ведь ситуация все время меняется.

Я спросила, удалось ли могущественному Ретке добиться своего.

— А мысль о том, что он мог бы потерпеть поражение, не кажется тебе невероятной?

Да, такая мысль не укладывалась у меня в голове.

Фенсер рассказал мне о деталях разработанной ими схемы действий. Все это так далеко, и кажется, колесики и шестеренки задуманного крутятся довольно гладко. Губернатор, однажды выразив свое мнение, вроде бы стал смотреть на происходящее сквозь пальцы. Он побаивается Ретки, который действительно добился на Китэ такого финансового и политического могущества, что никто не в силах ему перечить. Губернатор не вдавался в споры, а отправился в другое укромное место для летнего времяпрепровождения, в один из провинциальных городков на острове. Тем не менее он санкционировал, хоть и не без опасений, программу обучения молодых людей методам обороны на случай, если в ней когда-нибудь возникнет необходимость… Впрочем, с каждым днем из деревень и с ферм прибывают все новые люди, и из Кирении тоже, ведь независимость является кровным интересом для Кирении.

В северной столице Кронии на голову Кристена Карулана возложили императорскую корону.

Окружающий нас мир по-прежнему весь бурлил.

— Что ты станешь делать? — спросила я Фенсера, сидя с ним в сумерках на террасе и попивая вино.

— Видишь горы, там, в глубине Китэ? Для обучения военному ремеслу лучше места не отыскать. По вершинам рассыпаны старинные крепости. Орлиная твердыня.