Болевой порог

Вот это вопрос!

На короткое время я затыкаюсь и в уме формулирую несколько гипотез на сей счет. Ни одна меня не устраивает.

Поэтому вместо ответа я начинаю изображать стерву.

Выползаю из своего угла и, маняще распахнув глазки, дефилирую в сторону докторского кресла. На мне обычная белая полупрозрачная пелерина, поэтому я расчетливо приближаюсь к нему со стороны света, чтобы он видел, что под пелериной на мне ничего нет. Покачиваю тем, что у меня вместо бедер, и на ходу подбираю подол своего одеяния кончиками пальцев…

Но доктор Йорстин повидал в своей практике слишком многое, чтобы повестись на эту нескладную фигню.

Сочувственно улыбаясь, указательным пальцем он проводит между собой и мною незримую черту.

Я тоже не дура. Я все понимаю и отступаю с притворным вздохом.

— Дьявол вас побери, док. Из меня даже стервы приличной не получится.

— Для стервы ты слишком мало любишь себя. Пусть это послужит тебе дополнительной мотивацией… Все же подумай о собаке. Не хочешь?

Энергично мотаю головой.

— Я не хочу быть вожаком стаи. Вообще не хочу ни о ком заботиться.

— И в чужой заботе нуждаешься мало.

Что есть, то есть.

Улитка Гильдермана (окончание)

Иногда мне кажется, что я схожу с ума.

Когда это случится, я буду самой тихой и безобидной сумасшедшей девушкой в мире. Меня даже не нужно будет обездвиживать или заключать в камеру с мягкими стенами. Если верить старым фильмам, именно так поступали с буйнопомешанными. Но я не стану буянить. Заберусь с ногами на диванчик в уголке, обхвативши колени руками, и буду тихонько ныть: «Я дура… я уродина… я говорящее полено…» А то и вовсе про себя. Такие сумасшедшие тоже встречаются, тихие, я читала.

Беда в том, что разного рода психозы нынче легко и скоро вылечиваются. Я даже не успею насладиться своим недугом.

Может быть, и впрямь завести собаку? Теплая мохнатая тварь будет сидеть напротив, вываливши скользкий язык, и преданно искать мой блуждающий взгляд. Временами пытаясь меня обслюнявить этим гадким языком. И отвратительно воняя псиной.

Почему непременно собаку? Ну, кошка от меня сразу уйдет, зачем ей деревянная соседка… Остается аллигатор. По крайней мере, мы не доставали бы друг дружку претензиями на теплые чувства. А если я забуду покормить своего питомца, то он всегда сможет сожрать меня.

Улитка Гильдермана — всего лишь математическая абстракция. И чего я на ней зациклилась? Пора выкинуть ее из головы. Смириться с тем, что в моем воображении она не поместится, и забыть. Пускай Ансельм развлекается с этой игрушкой забытого гения.

Туннели Мтавинамуарви — это иное.

Это аллегория архимедова винта в четырехмерном пространстве. Такое я могу себе представить и даже нарисовать. Я и рисовала не раз, когда меня о том спрашивали, но тринадцать лет назад никто не воспринял мои детские помарушки всерьез. И я оставила это занятие до поры, позволив всем думать, что они большие и умные, а я просто морочу их большие и умные головы.

Вот уже шесть часов кряду я пытаюсь описать эту фигуру языком сопространственных проблематик. В бешенстве и в муках. Да, да, в бешенстве. Это поразительно, но я дважды укусила себя за левое запястье, разбила какую-то внезапно оказавшуюся хрупкой цветочную вазу (ее содержимое, засохший прутчатый веник, из соображений милосердия именуемый «икебаной», отправилось в утилизатор) и несколько раз испускала воинственный клич, стиснувши кулаки, зажмурившись и обратив лицо к небесам.

У меня есть эмоции. Это запоздалое открытие проходит мимо моего сознания, где с омерзительным ржавым скрипом проворачивается четырехмерный архимедов винт. Гигантский, мрачный, усыпанный каменным крошевом… которое уютно, по-домашнему похрустывает под ботинками легкого скафандра, неумело перекроенного под детские стати. Я помню. Минуло тринадцать лет — разве это срок для воспоминаний?..

Научный азарт. Эйфория инсайта, проще говоря — восторг озарения. В похожем состоянии Архимед метался голышом по улочкам Сиракуз, выкрикивая «Эврика!». На остатках озаренческого адреналина запуганный тюрьмой и пыткой старик Галилей роняет перед лицом инквизиции: «И все-таки она вертится…» Знаю, что легенда, но именно сейчас могу поверить.

Архимедов винт… еще такие механизмы назывались «шнеками» и применялись в так называемых «мясорубках», бытовых машинах для измельчения мяса животных.

Мясорубка Линдфорс-Стокке? Звучит не только отвратительно, а и двусмысленно. Антониев шнек?..

К дьяволу тщеславие. Пускай научное сообщество заботится об атрибутировании нового класса метаморфных абстракций.

И это однозначно инфинитивный кохлеар. Не тубупяр, а кохлеар. Реплика пространства Гильдермана в тессерактивной системе координат. И применительно к его материальной реализации на планете Мтавинамуарви не факт, что инфинитивный. Хотя…

Может быть, мтавины, спасаясь от космических катаклизмов, выстроили пространственно открытый туннель и ушли с поверхности своего погибшего мира в тихую безопасную бесконечность?!

Я была там.

Я спускалась по этому невообразимому туннелю так глубоко, насколько хватало детских сил и терпения. Что я там видела? И было ли увиденное реальным, а не наведенной защитной галлюцинацией?

И, между прочим, в этом туннеле остались мои родители.

Я хочу увидеть это снова.

Но не сейчас, не сейчас. Нельзя позволить озарению покинуть меня в тот миг, когда я внезапно ощутила свою человеческую полноценность. Хотя бы ненадолго… хотя бы отчасти…

— Тонта, ты в порядке? — спрашивает Ансельм, замирая на пороге моего обращенного в ад жилища.

— Убирайся к черту! — ору я.

Иногда мне кажется, что я не просто схожу с ума, а родилась безумной.

Мой личный Мефистофель. Цель

— Ты знаешь, что такое болевой порог? — спрашивает доктор Йорстин.

— В общих чертах.

— Это тот уровень, который определяет индивидуальную восприимчивость к боли. Так сложилось, что у тебя он высокий. Может быть, даже слишком высокий. Поэтому все эмоциональные раздражители, которые у людей, которых ты опрометчиво полагаешь нормальными, вызывают немедленную ответную реакцию, тебя не задевают вовсе. Со стороны это выглядит как эмоциональная глухота. И сама ты встревожена таким положением вещей. Согласен, это неестественно. Но никто не виноват, и менее всего виновата ты сама, что твое сознание изначально оградило себя от вселенских невзгод слишком высокой стеной. Перестань искать в себе изъяны. Просто живи как живется. Время рушит и не такие стены. Или найдется какая-нибудь слишком высокая волна, которая через них перехлестнет. Вот этого я боюсь. Потому что твой болевой порог способна преодолеть только запредельная боль. Вообразить не могу, что бы это могло быть. Не хочу даже думать о таком.

Я тоже не хочу. Всякий человек имеет право быть тем, что он есть. Вот я, к примеру, эмоциональный импотент. В художественной прозе таких принято именовать «сухарь». Быть математиком мне идет. Как платье — к лицу. Цифры, формулы, уравнения, непонятные знаки… Пожалуй, это единственное, что мне на самом деле к лицу. Никем иным, кроме как математиком, я и стать не могла. Вот Ансельм мог бы стать кем угодно. Музыкантом, путешественником, балбесом и прожигателем жизни. Но даже он — математик лучше меня.

— Скажи, у тебя есть цель? Не сиюминутная, а главная, ослепительная?

— Есть, — без секунды промедления отвечаю я.

Похоже, моя реакция застала доктора врасплох.

— Вот как, — бормочет он с некоторым даже удивлением. — И что же, она реальна? Она достижима?

— О да, — говорю я с усмешкой.

— Отлично. А ты уже думала о том, как будет устроена твоя жизнь после того, как ты ее достигнешь?

Я молчу. Молчу бесконечно долго. Мой доктор умеет ставить вопросы… Нет, я не думала. По правде, мне такое и в голову не приходило.

— Я хочу, чтобы ты знала, дитя мое. Что бы с тобой ни случилось, хотя бы даже все адские котлы выплеснут на тебя свой жар, я останусь с тобой.

«Откуда мне знать? — думаю я рассеянно. — И тебе откуда знать?.»

Свободный поиск

Драйвер я тоже никудышный.

Джильда это знает. Я это знаю. Джильда знает, что это знаю я. И тем не менее она со мной возится. Красивая ражая девица носится с маленькой болотной кикиморой, как с собственным дитятей. Я бы давно плюнула и занялась обучением кого-то более перспективного. Не исключено, что, дрессируя меня, самого паршивого драйвера в Галактике, Джильда отдает мирозданию какие-то кармические долги. Или ей нечем себя занять в отсутствие срочных контрактов. Не могу же я, в самом деле, допустить фантастическую гипотезу, будто бы она меня любит и видит во мне друга. По правилу дополнения — все, чем природа одарила Джильду, напрочь отсутствует во мне. Ну, родственную душу во мне обрести никому еще не удавалось.

Свободный поиск — это часть программы обучения. Предполагается, что пилот-стажер выполняет его самостоятельно, без присутствия инструктора на борту. Если стажер выказывает успехи, ему предоставляется право самому выбрать маршрут. Неумехам в таком праве отказано, и маршрут выбирает инструктор: чтобы безопасно, поближе к маякам и обитаемым мирам.

Есть еще третья категория стажеров, к которой отношусь я. В присуствии Джильды я спокойна, рассудительна и не совершаю ошибок. Стоит ей оставить меня в кабине без призора, и я испытываю нечто вроде панической атаки. Не знаю, за что схватиться, дергаюсь и психую, истерически собачусь с когитром, теряю лицо и голову, словом — не гожусь ни к черту. Это психология, это персональное бессознательное, это еще одна ниточка из моего непростого детства, и это стало бы еще одной печалью для доктора Йорстина, кабы он о ней ведал… Все мы взрослые люди, кто-то старше, кто-то младше, но иллюзий на мой счет нет ни у кого из участников этого изначально безнадежного предприятия.

Джильда не говорит мне о моей ничтожности в глаза. Она не похожа на человека, который склонен верить в чудеса. Избытка деликатности за нею тоже не замечалось. А вот здоровый женский цинизм наличествует, и в количествах побольше моего.

Может быть, она пытается понять, зачем мне все это нужно.

Для третьей категории клинических идиотов предусмотрен компромиссный вариант свободного поиска. То есть пилот-стажер все исполняет сам, но инструктор торчит в соседнем кресле и делает вид, будто занят личными делами. Ну, там, книжку читает… носки вяжет… вышивает на пяльцах…

Когда я краем глаза пытаюсь ухватить предмет времяпрепровождения Джильды, следует немедленный и жесткий отпор: «Не твое собачье дело! Меня здесь нет, понятно?!» Мой инструктор сидит, уткнувшись носом в видеал, и едва ли пальцем не водит по экрану. Будь я хотя бы вдвое противу сущего любопытна, то уже спустя полчаса после погружения в экзометрию ныла бы и сулила все сокровища вселенной за возможность заглянуть Джильде через плечо.

Но мы в экзометрии уже два часа, и я есть я, иными словами — мы сидим по разным углам пилотской кабины и старательно прикидываемся, будто и не подозреваем о существовании друг дружки. У меня есть свой способ убить любое время: «мтавинский кохлеар». Уж не знаю, утвердит ли такое название математическое сообщество. Если честно, мне плевать. Снова и снова я прочесываю ступеньки формул и прикладываю их ко вращающейся в четырех измерениях метаморфной топограмме. И с каждым взглядом мне кажется, что плод моего безумия выглядит идеально.

Но идеальных решений не бывает. Следовательно, где-то кроется ошибка.

Если, конечно, мною не овладел сейчас демон научного перфекционизма, лукавый и беспощадный.

Джильда не выдерживает первой.

Она поднимает голову от расправленного на коленях экрана и роняет в пространство, ни к кому персонально не обращаясь:

— Как-то уж чересчур долго мы летим!

Два часа для мини-трампа — это солидный показатель. За такое время можно преодолеть полтора десятка парсеков.

Делаю вид, будто ничего не слышала.

Пожав плечами. Джильда возвращается к своему занятию.

С тем, чтобы через полчаса повторить попытку.

— Детка, — говорит она ледяным голосом, — мы болтаемся в экзометрии чертову прорву времени. Это мой корабль, а ты мой стажер. Мне кажется, я имею право знать, на какие кулички мы летим.

«Тебя здесь нет, разве ты забыла?»

Мало в своих начинаниях преуспев, мой кроткий смуглый ангел Джильда начинает понемногу свирепеть.

— Я веду разговор к тому, что у меня были свои планы на вечер…

Молчание.

— Ответь мне, будь ты проклята! — взрывается Джильда.

Вместо ответа я позволяю ей увидеть полетную карту.

В полном замешательстве Джильда изучает мой тайный замысел, который нет уже никакого смысла скрывать. Потому что развернуться в экзометрии с тем, чтобы лечь на обратный курс, невозможно. Выбор невелик. Либо выбрасываться в субсвет, в полную неопределенность, с угрозой угодить в нуль-поток, в пылевое облако, в опасную близость от какого-нибудь светила, а то и черной дыры, хотя черных-то дыр вдоль проложенной мною трассы как раз и не предполагается вовсе… Либо лететь до конца и уже там, на месте, проводить финальную разборку, нахлобучку и распатронивание. Как существо темпераментное, душой Джильда склоняется к первому варианту, и гори оно все синим пламенем. Но как опытный драйвер, инструктор и лицо с высоким уровнем социальной ответственности, умом она понимает, что сама пошла на риск, доверившись мне и переоценив мою рассудочность… обычно инструкторы таких ошибок не совершают и требуют от подопечного полетную карту на предварительный контроль… Джильда же сочла, памятуя мое особенное отношение к замкнутым пространствам, что я ограничусь каким-нибудь курортным местечком вроде Сиринги или Эльдорадо, а в необитаемые миры сунуться не отважусь, и ошиблась… и второй вариант не просто разумен, а единственно в сложившейся ситуации допустим.

И нам обеим понятно, что это мой первый и последний свободный поиск. Если мне и взбредет еще на ум когда-нибудь блажь продолжить обучение управлению космическими аппаратами, то у меня будут другой инструктор и плохие рекомендации.

Хотя формально я ничего не нарушила. Выбор маршрута — моя прерогатива. Но есть еще тонкие материи вроде благоразумия и доверительных отношений между учителем и учеником…

— Что такое Нахаротху? — холодно спрашивает Джильда.

— Двойная звезда. Оранжевый карлик с желтым спутником…

— Это я вижу. Почему мы туда летим? Девяносто четыре парсека… почти сутки. Что ты там оставила, девочка Тони?

— Свою семью.

Джильда поднимает на меня потемневшие от гнева глаза.

— Я слышала твою историю.

— Не помню, чтобы рассказывала…

— Ты не рассказывала. А я любопытна, и у меня много друзей. Не скажу чтобы поверила в эту фантастику, но ты часто проговаривалась, уж не знаю теперь — умышленно или ненароком, и добавляла к тому, что я узнала от других, недостающие детали. Но это твоя история, а не моя.

— Мы всего лишь…

— Не смей перебивать своего инструктора. Я уже сожалею, что была недостаточно любопытна. Мне в голову не приходило, что ты затащишь меня в свое прошлое. Нахаротху — это не курорт Это чертова двойная звезда с блуждающими метеорными полями. Нырнуть туда отважится не всякий звездоход. На что рассчитывала ты — соплячка с нулевым опытом вождения и клаустрофобией?

— У меня нет клаустрофобии.

— Вот как?

— И никогда не было.

— Но ты же впадаешь в истерику когда остаешься одна в замкнутом пространстве кабины!

— Четырнадцать лет своей жизни я провела в замкнутом пространстве подземелья. В сумраке и в обществе троих взрослых, которые к концу этого срока были почти безумны. Как ты полагаешь, может у меня быть клаустрофобия или нет?

— Я полагаю, что безумие взрослых оказалось заразным.

— Я тоже так думаю. Хотя мой доктор считает иначе.

— Если же ты не боишься одиночества и тесных помещений, что я здесь делаю? Ты вполне могла бы обтяпать все дельце самостоятельно. В лучшем случае угробила бы мой корабль, в худшем — свернула бы себе шею вместе с ним…

— Ты меня оплакивала бы? — спрашиваю я с надеждой.