Миаль даже не обиделся. Он был сбит с толку, но чувствовал огромное облегчение оттого, что больше не был один, и был безумно рад этому. Чуть погодя он все-таки спросил — стыдливо и покаянно, поскольку прекрасно понимал, как неуместна его просьба:

— У тебя поесть ничего не найдется, а?

* * *

Миаль вышел из-за деревьев. Его разноцветные рукава бились на ветру с элегантностью, призванной скрыть смущение. На ходу он зашнуровал рубашку и принялся прыгать на одной ноге, натягивая сапог.

— Я перетряхнул все свои тряпки, — заявил он. Дро, как обычно, молча смотрел на него. — Я не нашел ничего от нее. Совсем ничего! Ни волоска!

— Ладно, — Дро отвернулся.

— Конечно, ты мне не веришь.

— Верю.

Миаль набрался наглости и брякнул:

— А может, это ты что-нибудь от нее прихватил?

— Единственное, чем она меня одарила, это пара царапин на скуле. Да и те уже зажили.

— О да. Быстро ты их залечил. Есть вообще хоть что-нибудь, чего ты не можешь?

Они съели по куску хлеба — у охотника осталось немного — и попили воды из родника. Миалю все время хотелось пуститься в оправдания, и, желая удержаться от этого, он принялся насвистывать. Потом он сообразил, что насвистывает мотив песни для Сидди, и похолодел.

Дро двинулся в путь без каких-либо приготовлений, заметных со стороны — просто поднялся на ноги и пошел. Миаль поплелся следом, словно побитый пес, понурый, противный сам себе.

Они пошли вдоль края лощины, туда, где она сужалась и сходила на нет. Спустились вниз, прошли по лощине, потом еще по одной...

Вокруг по-прежнему не было ни души. Ни единого дымка не поднималось к небесам, ни единый камешек не лежал иначе, чем угодно было силам природы. Ни возделанных полей, ни развалин. Если кто-то когда-то и проходил этим путем, то он не задержался, и все следы его давно стерлись.

В душе Миаля нарастало беспокойство. Всю жизнь он скитался по населенной местности — городам, селам и замкам, и был совершенно не подготовлен к путешествию по безлюдным краям. У него даже не было фляги, чтобы набрать воды из источника или ручья, с тех пор, как полгода назад ее раздавили в драке. То, что он так и не завел себе новую фляжку, говорило о том, что она была не слишком-то нужна ему. И все же менестрель шел на поиски Гисте Мортуа. На поиски Тиулотефа.

Когда Миаль впервые услышал о городе мертвых? Когда мысль о песне про неупокоенных захватила его воображение? Он не мог припомнить, как ни старался.

Во всяком случае, теперь у него больше не было выбора.

Он, как собачка, увязался следом за Дро, который упорно шел к цели. Он умолял охотника взять его с собой, и в то же время больше всего на свете Миалю хотелось бежать без оглядки. Но куда бежать, если жуткий ночной морок не отстанет?

Впереди открылся широкий покатый склон, изборожденный длинными грязными рытвинами. Трава на склоне выгорела, выцвела. Тут и там вздымались к небу темно-зеленые шпили деревьев. Ближе к вершине виднелись разломы цвета бисквита — там, где обнажилась глина. Миаль пришел в ужас от мысли, что придется туда карабкаться. Весь вчерашний день он провел в седле, и теперь ноги его ныли, их сводило судорогой. Поначалу ему удавалось отогнать усталость, но потом она снова вернулась.

Ветки каких-то кустов, вроде бы дикой смородины, были усыпаны ранними ягодами. Миаль принялся обрывать их и жадно есть. Потом он набрал еще горсть, догнал Дро и предложил ему. К немалому удивлению менестреля, охотник принял угощение и начал есть, словно сам даже не заметил смородиновых кустов.

— Уже за полдень. Когда привал? — спросил Миаль.

— Да брось ты, — почти шутливо сказал Дро. — Тебе так быстро надоела наша милая прогулка?

— Никак не могу понять, почему ты не ездишь верхом со своей... ну, с этой... В общем, никак не пойму. Тебе-то лошадь по карману.

— Если я начну ездить верхом, то больше не смогу ходить на своих двоих где бы то ни было, — сказал Дро. — Чтобы проклятая нога не закостенела на всю оставшуюся жизнь, ее надо постоянно расхаживать — иначе никак.

— Надо же! — Миаль был рад, даже польщен, услышав столь личное признание. Ободренный успехом, он проговорил: — Похоже, ты знаешь короткий путь в Тиулотеф.

— На самом деле знаю. Но лучше не надо имен. Почему, как ты думаешь, это место получило прозвище?

— И еще, — сказал Миаль. — Эта девушка...

— Нет, — отрезал Дро. — Об этом тоже не надо.

Испуганный и озадаченный, Миаль послушался.

Подъем все продолжался. Безлюдный край, оставшийся позади, теперь казался далеким и нереальным, почти недостижимым...

Мать Миаля умерла спустя шесть месяцев после его рождения. Это было еще одной его ошибкой — родиться из чрева женщины, которой суждено было умереть так рано. Возможно, из-за него она и умерла — вдобавок ко всем иным грехам, он оказался еще и непреднамеренным убийцей матери. Воспитанием юного Миаля — если только это можно было назвать воспитанием — занимался его грубый и жестокий отец. Когда ему исполнилось двенадцать, Миаль сбежал. И бегал до сих пор. И воровал до сих пор. Первой стоящей вещью, которую он украл в своей жизни, был его странный инструмент — который, в свою очередь, некогда присвоил отец менестреля. До этого Миаль воровал лишь по мелочи, по отцовскому указанию, подкрепленному ремнем.

Солнце клонилось к закату. Смеркалось, а Парл Дро и менестрель по-прежнему карабкались вверх по вогнутому склону, продолжая восхождение, начатое за час до полудня. Это безнадежное карабканье почему-то напомнило Миалю саму его жизнь. Хотя они ненадолго останавливались передохнуть в тени деревьев, его спина и ноги невыносимо ныли от усталости. Он никак не мог взять в толк, как это Дро, калека, умудряется шагать и шагать, так беззаботно, с такой своеобразной грацией. Менестрель уже начал думать, что охотник принуждает себя идти и не останавливаться просто назло ему, Миалю.

«А если я встану и не сдвинусь с места, хоть убей, что тогда?»

Миаль остановился. Дро и виду не подал, что заметил это. Он продолжал идти, пропадая в сгущающихся сумерках.

— Эй! — завопил Миаль. — Эй!

С дерева вспорхнула испуганная птица. Дро остановился, но оборачиваться не стал.

— Я дальше не пойду! — крикнул Миаль. — Уже темнеет! — и тут понял, что Дро остановился вовсе не из-за его воплей.

Как глупо получилось! Миаль так старался не думать о девушке, что ему почти удалось выкинуть ее из головы. Дурное предчувствие, охватившее его с наступлением сумерек, он объяснял простым раздражением: предстояла еще одна ночь на голой земле, без ужина, а может быть, тут водятся голодные медведи... Мысли о Сидди Собан Миаль старательно запихал в дальний уголок разума, даже вспоминать о ней не хотел.

А теперь пришлось — и для этого была веская причина.

Дро стоял впереди, шагах в пятидесяти. А шагах в сорока перед Дро по склону легко и быстро взбиралась девушка. Она не оборачивалась, не останавливалась, не угрожала, не насмехалась. Она просто шла — бледная, как звездный свет. Сидди. Ужасная, неотвязная Сидди.

У Миаля тут же душа ушла в пятки. Крадучись, очень-очень осторожно, словно по тонкому льду, он подошел поближе к Дро. Если бы призрачная девушка обернулась, он был готов замереть, как каменный, притвориться деревом, зарыться в землю...

Она не обернулась.

Менестрель догнал Дро и сквозь завесу наползающих сумерек вгляделся в бесстрастное лицо охотника за призраками.

— Я не виноват, — прошептал Миаль.

Дро ответил — не шепотом, просто негромко и мягко:

— Верю. Она не может являться без связующего звена. Звена вроде бы нет, мы не нашли его. И все же — вот она.

— Мне снова сыграть песню задом наперед?

— Нет, не думаю, что в этом будет толк. Я бы сказал, что в прошлый раз она утратила остатки вежливости.

— И что нам теперь делать?

— Идти следом. Такова ее цель. Если мы подчинимся, сможем узнать больше.

— А куда... куда она идет?

— А ты как думаешь?

— В Тиуло... в Гисте?

— В Гисте. Она знает дорогу. В этом есть своя логика.

— Во всех историях, что мне доводилось слышать, — сказал Миаль, — жаждущий мести призрак, наоборот, преследует свою жертву, а не ведет за собой. Думаешь, она остановится?

— Хватит болтать, — сказал Дро все так же мягко. — Вперед.

Миаль пошел, позабыв об усталости во всем теле. Охотник шел рядом, и Сидди Собан, не оборачиваясь, шла перед ними в черную мглу ночи.

А потом ночная мгла словно расступилась, поглотила ее — и Сидди исчезла.

Они подождали, оглядываясь по сторонам в поисках призрачной девушки. Впереди, выше по склону, близко друг к другу росли деревья, заслоняя обзор. Спустя минуту, так и не сказав ни слова, менестрель и охотник снова пошли вперед, вошли в рощу. Ничто не шелохнулось — они снова были одни в ночи. На опушке рощи подъем закончился — земля обрывалась в бескрайнюю, бархатную, безлунную пустоту. Наверное, это был просто лес, а они смотрели на него сверху, с обрыва.

— Она ушла, — заявил Миаль. Ему вдруг пришло в голову кое-что: — Если она использовала меня, чтобы явиться, то я не чувствовал этого ни сейчас, ни в прошлый раз. Только в монастырской гостинице, когда валялся больной.

— Ты привыкаешь отдавать ей силы, вот в чем дело. Именно теперь это и становится наиболее опасно.

— Спасибо, успокоил. Осчастливил, можно сказать, — Миаль уселся на землю и обхватил колени руками. Несмотря на то, что говорил, он чувствовал тупой страх и волнение.

— Заночуем прямо здесь, — сказал Дро.

— Очень смешно.

— Три часа буду караулить я. Потом твоя очередь.

— Какой из меня караульщик! Увижу что-нибудь и перепугаюсь до смерти.

— Если что-нибудь увидишь, буди меня. Твое дело — смотреть по сторонам.

— Хорошо. Буду смотреть по сторонам. Час спустя из длинной череды облаков всплыла луна.

Миаль спал тревожным, беспокойным сном. Дро смотрел в ночь, замерев в невероятной неподвижности, лишь изредка моргая — словно был заклят, как часовые из легенд, нести свою стражу вечно.

Глава 8

— О, Миаль... — девушка нежно лизнула его ухо. — О, Миаль-Миаль-Миаль!

Менестрель проснулся, переполненный самыми чудесными переживаниями и предчувствиями.

— Кто здесь?

Она лежала рядом, опершись на локоть, склонив головку на изящную руку. Ее пепельные волосы падали ей на лицо, и ему тоже. Миаль знал, кто она такая, и сам поразился, почему не оцепенел от ужаса. Потом он понял — это же так просто! Дро ошибся, как ошибся и сам Миаль. Сидди не умерла.

Когда он вытащил ее из воды, то спас ей жизнь — именно этого он так отчаянно хотел. А в том, что она не пришла в себя сразу, нет ничего столь уж удивительного. Просто его сбило с толку ее раздувшееся лицо — игра света, наверное, да и сам Миаль был тогда напуган, и лихорадка уже подступала. Нет, Сидди жива, и ей как-то удалось догнать их. Она играла с Дро, чтобы наказать его. А Миалю, своему спасителю, решила довериться.

— Ты не умерла, — прошептал он, озвучив свои мысли.

— Ты говоришь такие приятные вещи, — она легонько поцеловала его в щеку.

Миаль вздрогнул — ему было и приятно, и тревожно. Потом он вдруг спохватился и оглянулся в поисках Парла Дро. Наверное, та темная нечеткая тень, растянувшаяся у корней дерева, и есть он. Хорошо караулит, нечего сказать. Или... или была очередь Миаля стоять на страже, а он заснул?

— Пойдем со мной, — сказала Сидди, снова коснувшись его щеки настоящими, живыми губами, холодными, как лед.

— Э... на самом деле я должен...

— Не спорь. Ты же знаешь, что я нравлюсь тебе. Пойдем, погуляем. Разве тебе не хочется? Вниз, в лес, это недалеко.

— Ну ладно...

Однажды он пошел гулять в лес с дочкой Серого Герцога. Прогулка окончилась на куче палых листьев, а в скором будущем — несколько месяцев спустя — побегом среди ночи. Тридцать пьяных головорезов Герцога со злобными мастифами гнались за менестрелем. Тогда ему как-то удалось уйти от погони... Ему всегда как-то удавалось уйти. Может быть, на самом деле он был вовсе не таким невезучим, каким считал себя.

Поломавшись немного для приличия, он подчинился. Девушка взяла его за руку и потащила вниз по склону. Рука ее тоже была очень холодной. Почти не понимая, что делает, Миаль забросил на спину свой инструмент, попавшийся ему под ноги. Когда они стали пробираться среди канав и рытвин, тяжесть деревянного корпуса заставляла менестреля спотыкаться и терять равновесие, и они с девушкой постоянно натыкались друг на друга, что было вовсе не так уж неприятно. С каждой минутой в душе Миаля росли самые что ни на есть радужные предвкушения. К тому времени, когда они ступили под своды древесных крон, он уже весь горел, как в лихорадке, глупо смеялся и как можно чаще старался сталкиваться с девушкой. Кровь оглушительно стучала в висках, заглушая ужасный и тягостный тревожный гул в голове.

Спасенную им Сидди, казалось, тоже снедает лихорадочное желание. Когда они очутились в мягкой, слабо светящейся утробе леса, она вдруг повернулась и крепко обняла менестреля. Долгий-долгий поцелуй был холоден и чудесен. Их тела сплелись воедино и отказались расставаться. Если бы страсть взяла свое, они могли бы врасти здесь, как дерево — трепещущее, задыхающееся в вечном экстазе.

Но девушка отстранилась, поддразнивая Миаля, рассмеялась и побежала прочь среди рядов живых колонн. Конечно же, менестрель побежал следом. Тени древесных стволов заслоняли бледный силуэт, так что казалось — Сидди то гаснет, то вспыхивает, как свеча на ветру. А потом она вдруг исчезла.

Начисто позабыв обо всем сверхъестественном, сопровождавшем прошлые явления Сидди, Миаль сломя голову бросился туда, где она только что была, окликая ее по имени. Отчасти разозлившись, а отчасти потому, что знал — этого она и добивается. Она повергает его в отчаяние, заигрывает, дразнит, ускользает. И когда ему станет совсем невмоготу, она покорится.

Он почти тут же нашел ее. В своем стремлении подразнить, покрасоваться и ускользнуть Сидди достигла удивительных успехов.

Там, среди деревьев, было озерцо — черное и мерцающее, как купол ночного неба. Казалось, посмотри наверх — и увидишь округлую брешь там, откуда выскользнул этот осколок.

Луна высвечивала бледный силуэт Сидди — она стояла посреди озерца, и вода маленькими, медлительными водоворотами опутывала ее колени. Казалось, она выросла здесь, в этом озерце — тоненький бледный стебелек с лицом вместо цветка. Ее волосы намокли, потемнели от воды на концах, но она отбросила их с лица за плечи. Ее платье тоже промокло насквозь, стало тонким и просвечивающим, как бумага, так что Миаль ясно видел ее наготу. Рот ее был открыт в усмешке, взгляд — тяжел. Она нетерпеливо манила его, и менестреля обуяло такое же нетерпение. Однако он решился не сразу. Все в нем стремилось к ней, но блеск воды смущал его — она казалась такой холодной, такой невероятно неподвижной, хотя Сидди отжимала волосы и слегка переступала с ноги на ногу.

— Здесь? — спросил он хрипло и глупо.

— Да, о да! — простонала она.

И такое страдание послышалось в ее голосе, что Миаль не смог устоять. Он бросился в воду, стиснув зубы и сжав кулаки от пронзительного холода. С болезненным наслаждением он думал, что, наверное, Сидди снова ускользнет прочь, стоит ему приблизиться. Но вместо этого она простерла руки навстречу ему, хотя и не двинулась с места, будто ее ноги вросли в топкое дно озерца.

Неожиданно он оказался рядом и схватил ее. Инструмент тяжело стукнул его по спине вместо поздравления. Когда ее руки-змеи оплели его, Миаль на мгновение ощутил ужас — ужас оттого, что за сладкий миг неминуемо придется расплачиваться, что он в ловушке, что все усложнилось, запуталось. Но ужас не поспевал за сладкой пыткой страсти. Зато подоспел иной страх — что все сорвется, и его ждет лишь разочарование. Все могло рухнуть в считанные мгновения или сложиться счастливо, но менестрель уже не думал об этом. Даже невеселые соображения — как же они будут любить друг друга здесь, где ни лечь, ни прислониться, а под ногами топкая грязь? — еще не настигли его.

Со стоном Миаль отдался на волю страсти, его руки и глаза были заняты лишь девушкой, его разум и тело принадлежали ей. Он видел лишь бледность ее тела и тьму окружающей ночи, он обонял лишь тонкий аромат ее волос и кожи. Она прижималась к Миалю, и это было невыносимо прекрасно, его руки творили чудеса, лаская ее тело, а ее руки скользили по его затылку, зарывались в волосы, обнимали его, с неистовой силой вынуждая принять единственно возможную позу. И он жаждал подчиниться этим рукам, и стоять так, и остаться так, и погибнуть — так...

Вода словно взорвалась, накрыв его голову и плечи.

Плеск оглушил Миаля. Что-то потянуло его назад и заставило упасть на спину. Там, где его тело только что соприкасалось с другим, теперь, казалось, зияют рваные дыры, как в ветхой одежде. Он услышал свой собственный безумный вопль и замолотил руками по воде, распластавшись, погружаясь все глубже. Вода захлестнула его лицо. Он глотал ее, словно надеялся выпить всю, чтобы снова обрести возможность дышать... Что-то потащило его прочь из воды, перевернуло, страшный удар пришелся по затылку. Он чуть не свалился в это что-то — жесткое и неподатливое, в ответ оно снова рвануло его и потащило прочь.

Безумно счастливый уже оттого, что снова может дышать, ослепленный, ничего не соображающий, Миаль рухнул на колени, на твердую, как железо, землю. Он наклонился и закашлялся, прочищая нутро от воды. Из отверстия резона-хора тоже хлынула вода — инструмент кашлял вместе с хозяином. Немного проморгавшись, Миаль увидел прямо перед собой четыре стройные лошадиные ноги в металлических поножах. Ноги нетерпеливо переступали. А позади этих четырех были еще четыре и еще четыре.