— Моя фамилия вовсе не Кервау.

— Леди, это специальный заказ! Он стоит двадцать три кредита плюс доставка… — глаза посыльного были полны слез. Я поняла, что он никогда не уйдет. Он останется здесь, пока зеленые бутоны не станут бурыми, а белая куртка не обратится в лохмотья на его скелете.

И я сложила руки на груди — чтобы прижать несчастный букет, как младенца.

— Ладно. Давайте сюда…

Что-то щелкнуло у него в голове. Ему не нужно было продумывать ответ заранее — обида сделала все за него.

— Не надо мне ваших одолжений, леди!

Я не дала ему чаевых и закрыла дверь. Мальчишке было пятнадцать, он работал на «Расцвет-студию», и ему были нужны деньги. Но цветы прислал Джейс…

Я поставила хрустальный гроб на пол. Меня терзало такое же предчувствие, как тогда, когда я впервые увидела шкатулку Касси. Но взрыва не произошло, записки тоже не оказалось. Да она и не была нужна. Цветы, как известно, кладут на могилу.

Они были прекрасны, эти розы. Я не знала, что с ними делать. Надо было уничтожить их, потому что их прислал Джейс, потому что так присылают врагам отравленные платки и перчатки.

Но они были не отравой, а воплощенным очарованием. Так что я сцедила воду и поставила их в одно из керамических кашпо матери. Когда он придет, я любезно поблагодарю его.

Потом я села ждать на кухне. Сквозь штору на окне были видны сломанные качели и апельсиновое дерево, под которым тот тип избил, изнасиловал меня и ушел живым. Как же его звали?

Посыльный из цветочного салона давно уехал, но теперь, похоже, вернулся — в прихожей раздался звонок. Руки мои дрожали, сердце отчаянно колотилось. Но за дверью вновь оказался не его силуэт.

— Мисс Кервак, вам ящик вина.

Итак, Джейс Винсент прислал мне ящик вина. Это обошлось ему в две сотни кредитов. Я не впустила посыльных, приказав им оставить вино на крыльце.

Прежде чем они уехали, я достала розы из кашпо и положила рядом с вином. Я даже не стала отрицать, что моя фамилия — Кервак. Записки опять не было.

Я сидела на паркете в холле, у стены, куда не доставало кровавое пятно витража, и ни о чем не думала. Сердце билось редко и тяжко. Вино пьют на похоронах.

Звонок.

— Мисс Квит?

Во мне что-то надломилось, и я расхохоталась. Это же смешно, это же весело! Он прислал мне плюшевого медведя — трехногого и белого. Если расстегнуть такому мишке брюхо, внутри окажется флакончик духов в коконе из белого атласа. Глаза у медведя были холодные. Холодные синие глаза. Как у той змеи.

Я закрыла дверь, скорчилась и попыталась вызвать рвоту. Но внутри было сухо, как в выжженном солнцем канале.

Наверное, он все же не был уверен, что я виновна. Я все еще могла притвориться честным ничтожеством и позвонить в полицию Озера Молота. Поэтому он облекал свои угрозы в форму даров, на которые я не могла бы пожаловаться. Благовония, которыми умащивают мертвецов. Ладан и мирра.

Потом я снова томилась ожиданием. Весь день. Порой дом потрескивал, и мое сердце начинало бешено колотиться. Можно было бы позвонить Борову: «Дядюшка, вы юрист. Понимаете, меня преследует один человек…» Но Боров не станет слушать, а если прислушается, то захочет узнать больше. Слишком много.

Когда он вернется, у тебя не будет выбора, Сабелла. Тебе придется убить его. А значит, ты встретишь его любезно и станешь смотреть, как он, подобно всем прочим, поддается действию магнита. Все, что от тебя требуется — это хоть ненадолго возжелать его. Разве это так трудно? Его кожа — гладкая и золотая, как теплое дерево, без единого изъяна, его волосы — черный агат. Его кровь — кроваво-алая. Воздух, чтобы дышать, Сабелла. Воздух…

И все же, все же… Что-то в нем пугало меня. Мне не хотелось прикасаться к нему, даже просто пройти слишком близко. Я боялась его.

Подумай о мужчине под апельсиновым деревом. Ты могла уничтожить его в любую минуту, но сдержалась — не потому, что боялась, хотя ты была в ужасе, но потому, что не хотела брать грех на душу. Помнишь?

Джейса ты можешь убить. Это не грех, а самозащита.

Когда он вернется.

На крыльце в лучах закатного солнца сверкало вино, увядали розы, таращил глаза медведь. Поднялся ветер, как в тот день, когда я вернулась из Ареса. День, вечером которого меня отыскал Сэнд.

Пепел к пеплу, прах к праху. Песок… к песку.

Но Джейс — не прах, не песок, не агат, не дерево и не бронза. Он — кожа, кости, мышцы, сухожилия, ферменты, атомы. Его никто не выдумал. Он настоящий.

Больше я не стану открывать дверь. Я оставила охранную систему включенной, поднялась наверх и легла на кровать под газовым пологом.

Отче наш…

Я задремала… Вдруг оказалось — в комнате стоит чернильная тьма. Ночь внутри и снаружи. Шум. Кто-то внизу долбился в стеклянную дверь. В наше время стекла не бьются — если только их специально не делают бьющимися. Он не может не знать этого. И все же зачем стучать, если есть звонок?

Я лежала и ждала, когда стук стихнет. Но он не прекращался. Что ж, я смогу перетерпеть шум. Хоть все кулаки себе в кровь отстучи, ублюдок.

А потом уши резанул высокий девичий крик.

Я рывком села, сбросила ноги с кровати. На некоторые вещи всегда реагируешь совершенно предсказуемым образом, как тот пятнадцатилетний посыльный. Если на моем крыльце кричит девушка — значит, что-то стряслось. Однажды в Озере Молота меня прямо посреди улицы начала допрашивать полиция, потому что в баре, из которого я вышла, подрались две девицы. Девушка на крыльце продолжала вопить, и теперь я сумела разобрать, что она повторяет одно и то же: «Эй! Эй! Эй!».

У меня уже давно выработалось умение видеть в темноте. Света звезд мне было достаточно, чтобы через окно наверху увидеть на крыльце силуэт — на сей раз белый, — прижавшийся к стеклу двери. Она не увидела меня, эта кричащая девица, и вновь начала долбиться в дверь — громко, настойчиво.

Это он подослал ее. Она была на крыльце, там же, где цветы, вино и медведь с благовониями в брюхе. Страх снова всколыхнулся во мне, словно оркестр грянул.

Стук все продолжался, сделавшись каким-то назойливым контрапунктом.

— Эй! Эй!!!

Я сбежала вниз по лестнице, хотя не собиралась никуда бежать. По пути стукнула кулаком по старомодному выключателю на стене — пестику в бутоне лилии. Свет залил холл, выплеснулся сквозь стекло двери. Мои зрачки сузились до предела, но я по-прежнему видела ее. Там, на крыльце была — я. Сабелла, какой она была в шестнадцать-восемнадцать лет. Платье с глубоким вырезом, слой светлой пудры на лице и плечах, выбеленные волосы, красные ногти. Роковая соблазнительница, женщина-вамп (прошу прощения за каламбур) — шлюха с Озера Молота. Откуда он узнал, как я выглядела в семнадцать лет?

Я нажала кнопку, дверь широко распахнулась, и я оказалась лицом к лицу с собой. Глаза в глаза. Нет, она не была моей точной копией. Она была воплощением моего прошлого, и только. Моего прошлого, которое никогда не кончится.

— Эй! — повторила она со странной смесью замешательства и возмущения. — Это что, называется вечеринкой? — и скорчила рожицу, передразнивая меня. Неужели я действительно так выгляжу? Отступив на шаг, девица громко и капризно бросила в темноту: — Дже-ейси!

Должно быть, они шли пешком от шоссе, потому что машины, которая перегородила бы подножие крыльца, не было. Но когда Джейс вырос из-за резных перил, он перегородил его собой. Он опять был во всем черном, но уже в другой одежде, темных очков не было, только глаза блестели, как черное стекло.

— Ба! — сказал он. — Да это же моя подружка Джезабель!

Я стояла в дверях. Силовое поле было включено, Джейс видел его слабое мерцание и понимал, что дальше ему не пройти.

— Она расположена принимать гостей? — осведомился он.

— Вроде нет, — заявила девица.

— А как же мой аванс? — возмутился он. — Джезабелла, я-то думал, что застану тебя смакующей мое вино, нюхающей мои розы и благоухающей, как бутылка за шестьдесят кредов. И смотри, — он продемонстрировал мне толстую пачку банкнот, какие теперь редко увидишь в наш век чеков и электронных карт. — Вот тебе следующий взнос. Потом будет еще. Или с тех пор, как тут побывал мой братец, цены подскочили?

Я не стала отвечать. До девицы неожиданно дошло, что ей подсунули конфету с горькой начинкой.

— Дже-ейси! Ты говорил, что тут будет вечери-инка!

— Заткнись, — дружески сказал он ей. — Если только не хочешь напомнить этой леди, почем нынче шлюхи в Озере Молота.

— Дже-ейси…

— Боишься, что она кому-нибудь позвонит? Например, патрульным? Не позвонит. Только не старушка Джезабелла. Мне о ней младший братец рассказывал. Та еще штучка. Делает это, как никто другой.

— Никто не может делать это, как никто другой! — с неожиданным апломбом заявила ему проститутка.

Джейс протянул руку — невзначай, будто хотел коснуться меня, и силовое поле зашипело, готовясь противостоять ему. Он улыбнулся мне столь же любезно, как в прошлый раз, потом наклонился и подхватил ящик с вином — легко, как если бы тот весил раза в четыре меньше, чем на самом деле. Кивнул девице:

— Остальное — твое.

— Ой, — расплылась та в улыбке, на ее лице появился детский восторг. — Мишку тоже можно взять?

— Конечно, — сказал Джейс.

Она была довольна — ведь она хорошо поработала и добилась своего. Теперь у нее есть розы и плюшевый медведь.

Она казалась юной и очень счастливой. Про меня она забыла.

Как ни в чем не бывало, они ушли в ночь. Джейс насвистывал мотив религиозного гимна про реки Вавилона, но в таком ритме, в каком его никто, находящийся в здравом уме, никогда не станет играть в церкви.

Примерно в двух третях пути до шоссе раздалось рычание двигателя. Наверное, машина Джейса.

Несколько опавших зеленых лепестков взметнулось над крыльцом.

Солнце превратилось в огромный розовый опал, и золотые лучи, острые, как бритвы, пронзили шторы. Я лежала в постели и слушала, как солнечный дождь заливает мой дом, как потрескивают стыки, отслаивается краска, меняются запахи. Сверхъестественный покой охватил меня, поскольку беспокоиться не было смысла. Того, что хранилось про запас в холодильнике, хватит, чтобы продержаться еще два-три дня. И еще у меня есть гранулы гашиша, табак, фруктовый сок, очищенный воздух и музыка. Мне не нужно выходить. Ни к чему открывать дверь. Я могу просто лежать, пользоваться отведенным мне временем, приводить мысли в порядок. А когда я буду готова, то приглашу его в дом. С удовольствием.

Что-то сухо щелкнуло об оконное стекло. Мне вспомнилось Восточное. Там мальчишки частенько бросали камешки в мое окно, чтобы разбудить.

— О, мисс Квоур! — его голос казался мне уже более знакомым, чем даже голос матери, который время размыло в моей памяти. — О, мисс Квоур, у вас такая стильная резиденция!

Что-то со звоном разбилось. Бьющееся стекло? Бутылка из того ящика? Если Джейс и пребывал этой ночью поблизости, то я его не слышала.

— Да, мисс Квир, должен сказать, что у вас весьма завидное хозяйство!

Я приподнялась на постели, потом снова откинулась на подушки. Надо же, я чуть было не отправилась вниз, посмотреть. Глупо.

Когда он подал голос в следующий раз, я поняла, что Джейс не спеша обходит дом. Но шагов я не слышала. Он, как и я, умел ходить мягко и бесшумно. Как и положено охотнику.

Потом, судя по звуку, он ударил обо что-то камнем. Теперь он был уже с другой стороны дома, там, где росло дерево. Я понятия не имела, обо что там можно долбить, но он уже снова был под моим окном.

— Ого, да тут такие прелестные антикварные диковины!

И тут я поняла, обо что он ударил. Я медленно села и затаила дыхание.

— Черт, мисс Квэк, у вас есть даже печка для мусора!

Тогда я познала, что значит окаменеть. Руки и ноги налились тяжестью, так что ими стало невозможно шевельнуть, вдохнуть тоже не получалось — ребра будто сдавило, язык намертво прилип к нёбу.

Тишина снаружи не говорила ни о чем. Камень не может спросить, не может выглянуть в окно.

Потом я услышала его шаги. Джейс больше не пытался двигаться бесшумно. Раздался зловещий хруст гравия и тонкий электронный гул — он катил какой-то механизм вверх по дорожке, ведущей к дому. Вместе с этим механизмом он направился в обход, к задней двери. Гул неожиданно перешел в свист, к нему добавилось громкое пыхтение, весь дом задрожал от вибрации. А потом Джейс вдруг хрипло затянул псалом:

Когда придем мы сюда,

В этот славный город златой,

Иисус будет ждать нас,

О да, Господь будет ждать нас…

Я заставила свое окаменевшее тело сдвинуться с места.

Окна спальни моей матери выходили аккурат на апельсиновое дерево. До сих пор помню ее бледное лицо — она стояла у окна и смотрела, как я все качаюсь и качаюсь. Пять лет я не заходила туда. Я нажала кнопку замка, открывая дверь — это было все равно, что резать каравай времени, сначала корку, потом мякиш. Сам воздух здесь был густой, словно хлебный мякиш, хотя пылепоглотители и кондиционеры исправно делали свое дело. Я не стала смотреть по сторонам — только в окно. В единственное окно, где не было защитной шторы, лишь тонкий желтый тюль. Солнечный свет резал как нож, пол дрожал от рева машины.

О да, как в Писании предречено -

Иисус будет ждать нас здесь…

Толстая черная резиновая кишка уходила в землю в десяти футах от кухонной двери. Кишка тряслась и вибрировала. Другой ее конец был подсоединен к кубическому аппарату с трубой, но без задней стенки. Джейса я не видела. Я видела только облачка серого и черного пепла, который, будто пыльца, сыпался из недр кубического механизма. Машина выкачивала нутро ямы под мусорной печью.

…conturbata sunt omnia ossa mea…

Оказалось, что я уже бегу прочь из комнаты. Нет, так нельзя.

Расчеши волосы, Сабелла. Оправь платье. Надень туфли. Ты ужасно выглядишь, Сабелла, но за последние тринадцать лет я не припомню, чтобы ты хоть раз выглядела менее чем прекрасной. Возьми недокуренную сигарету в пепельнице, прикури. Вот так. И только теперь — беги!

Я отключила силовое поле и вышла в расплавленную марь утра, обошла дом, словно в моем распоряжении было много часов, весь день.

По другую сторону машины я увидела Джейса. Он скинул рубашку, оставшись в черных джинсах, его тело было как живая скульптура из темно-золотистого дерева, округлые налитые мышцы перекатывались под кожей, когда он вручную просеивал золу и пепел. Джейс перестал петь и тяжело вздохнул. На лице его была написана сосредоточенность, но, пусть я и не выдала своего приближения ни единым звуком, он знал, что я вышла из дому. Он выпрямился, повернулся и усмехнулся.

— Привет, мисс Керуол.

— Привет, Джейс.

Ничто в его лице не дрогнуло, но он вежливо поправил меня:

— Меня зовут Джейсон, мисс Кервуль. Только друзья зовут меня Джейс.

— А мое имя — Сабелла, Джейсон.

— Плевать я хотел на ваше имя, — сообщил он все с той же любезностью

— Что ты тут делаешь, Джейсон? — спросила я, глядя в его глаза, безжалостные, как солнце.

— Просто-напросто перебираю ваши отбросы, мисс Кервиль. Понимаете ли, женщине вряд ли под силу столько съесть, особенно такой тощей дамочке, как вы. А вот женщине и мужчине — вполне. Металлические крышки, пломбы с упаковок, кости. Вижу, у вас был гость, мисс Квил. Правду говорил мой приятель-почтальон.