Наш Современник, 2005 № 07

Мой друг закурил, выпил третью рюмку и благодарно обнял меня.

— Спасибо, друг! А ведь так оно и было. Вышел и не вернулся.

Сотрудничество с оккупантами считалось в наших семьях позором. Подобного рода факты люди скрывали не только потому, что это было опасно, но потому что — стыдно…

Борис Фёдорович Глазунов в 1945 году был выдан союзниками нашему СМЕРШу, получил всего лишь десять лет (по горячим следам расстреливали на месте!), в лагерях работал по специальности на инженерно-технических работах и вопреки всем ужасам ГУЛАГа, о которых пишет его племянник, отсидел свой срок весьма вольготно. Получал с воли от родных книги, «заказывал папиросы, чай, печенье, консервы и т. п. обязательно определённых сортов и в определённой упаковке» («Россия распятая», стр. 427), занимался математикой — решал теорему Ферма, изучал астрономию, увлёкся физикой — развенчивал теорию относительности, посылал свои работы в Академию наук и даже на имя Сталина, после чего «к нему в лагерь приезжали специалисты с воли».

Вышел на свободу после смерти Сталина.

А тщеславный племянник дяди-коллаборациониста посвятил ему в книге воспоминаний целую главу, где, по словам поэта, «не отличая славы от позора», попытался изобразить дядю борцом с тиранией и чуть ли не героем. Совершить такой подлог в стране, которая до конца света будет считать Девятое Мая самым великим днём своей истории, по-моему, дело не только постыдное, но и безнадёжное.

* * *

Мою родную Калугу немцы захватили в первых числах октября 1941 года. Думали, что навечно. А потому через месяц начали при помощи наших коллаборационистов издавать еженедельную городскую газету «Новый путь». Девизом газеты в левом верхнем углу были слова: «Против большевизма за свободу и хлеб». В противоположном углу стояло многозначительное клише: «1-й год издания». Но, увы, этот «1-й год издания» закончился через двадцать дней. Строители тысячелетнего рейха успели издать лишь 4 номера, а 30 декабря наши войска вышвырнули их из города.

Я внимательно изучил ксерокопии этих номеров, подаренных мне калужскими архивистами. Газетёнка убого-пропагандистская. Геббельсовская. На первой полосе победоносные реляции фашистского Верховного командования. Даже в номере от 6 декабря, когда наши опрокинули немцев и погнали на запад, газетка всё ещё пишет: «В окрестностях Москвы германские войска продолжают дальнейшее наступление». Ну конечно, здесь же рассказы о том, как великая и гуманная немецкая армия освобождает русский народ от «жидов и большевиков», прославление великого фюрера, поношение изверга и палача Сталина, душераздирающие исповеди сдавшихся в плен советских солдат и офицеров о том, как ужасно они жили в колхозах, как голодали во время учёбы в военных училищах… Заодно газета предупреждает крестьян, что землю ещё делить рано, что пока нужно весеннюю страду продолжать по-колхозному, засевать не частные наделы, а общественные поля.

Я вспомнил этот непотребный листок, когда прочитал «книгу-исповедь» Ильи Глазунова. Наш «профессиональный историк» с пафосом сообщает, что за два первых месяца войны в немецкий плен попали 5 миллионов наших солдат и офицеров.

Но даже сам фюрер, хвастая победами на Восточном фронте, был скромнее. В своей речи от 11 декабря 1941 года, произнесённой в рейхстаге и напечатанной в калужской газетке, он с восторгом заявил, что за пять с лишним месяцев войны «к 1 декабря было взято 3 806 865 пленных».

Это тоже большая ложь, но все же не глазуновского масштаба. Что же касается Сталина, то проклятья на страницах оккупационной прессы («изверг», «главарь кремлёвской банды», «Сталинские лесные банды») и в глазуновской «исповеди» написаны как бы одной и той же рукой. Да и по части всяческих сплетен, исторических анекдотов и вымыслов оба издания стоят друг друга.

Аналогичная картина возникает, когда и у Глазунова и у Бунескула (главный редактор «Нового пути», предложивший, как и дядя Глазунова, немцам своё сотрудничество и расстрелянный СМЕРШем) речь заходит о сталинском ГУЛАГе. Глазунов, ссылаясь на Солженицына, считает, что в советских лагерях до войны отсидело более 60 миллионов человек. Более объективная фашистская газета ограничивается 30-ю миллионами.

На самом же деле настоящие, профессиональные историки (и советские, и российские, и зарубежные) сходятся на том, что с 1921 по 1950 год в наших лагерях побывало от двух с половиной до трёх миллионов заключённых, из которых по политическим статьям сидело 900 тысяч. Для сравнения скажем, что на сегодня в Российской Федерации (а населения в ней почти в 2 раза меньше, чем в СССР) содержится более миллиона ЗК.

Оба издания возносят до небес столыпинскую реформу и проклинают колхозы.

В газетной колонке под названием «Тройник Сталина» автор сообщает о том, как он встретился на территории освобождённой России с приехавшим из Парижа русским эмигрантом N. И тот рассказал ему потрясающую историю, объясняющую секрет немецких военных успехов.

Оказывается, в 1935 году в Париж приехал советский чекист. Его задачей было найти двойника Сталина. Одного уже нашли на Кавказе. Но этого было мало. Нужен был ещё один, чтобы три машины с тремя Сталиными (один настоящий — два фальшивых) одновременно выезжали из трёх разных ворот Кремля и сбивали с толку террористов, готовивших покушение на Сталина. Нашли «парижского Сталина» — полковника дикой Кавказской дивизии. Заключили с ним контракт, привезли в Москву. Дальше цитирую:

«И что же происходит? Через два месяца убивают первого двойника, того кавказского… месяца через три — новое покушение, и ухлопывают, как вы думаете, кого? Да! Самого настоящего Сталина! Остаётся, значит, наш полковник! Что же он делает? Поставил к стенке Тухачевского, Егорова и тысячу разных там краскомов. Всех самых опасных! Ворошилова и Будённого он оставил… Ведь они опасны не для врага, а для своей же армии… Гениально? Потом рубанул с плеча по головке компартии… А когда Германия справилась на Западе, толкнул в войну с ней Советскую Россию. Ну, результат вы знаете… Вот голова! Немцы к Москве подошли…».

Ну, чем это слабее, нежели рассказы Глазунова и Аркадия Райкина о ритуальном сожжении царской головы на кухне Кремля, или о поездах смерти в Каракумах, или о сталинском «зверинце» в Сухановке?

А вот ещё сюжет из калужской газетки. Якобы сын Молотова Георгий Скрябин попал в немецкий плен 2 ноября 1941 и выступил «27 ноября в Берлине перед представителями мировой печати», и обратился по радио к русскому народу.

Несколько отрывков из его выступления:

«Дорогой мой народ! От всего русского сердца я хочу передать вам братский, чисто русский привет. Я, сын Молотова, понял, что такое счастье жизни, которая не отдаётся за этих поганых жидов и большевиков…».

«Нам усиленно вдалбливали в голову, что Гитлер идёт истреблять русский народ. Это ложь большевиков и жидов… Жидам у нас было хорошо… жиды России сговорились с жидами всех стран, с английскими капиталистами. Вместе они хотели напасть на Германию… Теперь жиды в страхе бегут за Урал в Сибирь. И там они будут беспощадно раздавлены».

Вот в такого рода антисемитском жанре наши калужские коллаборационисты, конечно, недосягаемы. В своей «исповеди», несмотря на всю ненависть к сталинской эпохе, Илья Сергеевич, когда речь заходит о евреях, тушуется и держится в пределах здравого смысла или, может быть, интернационального воспитания, так или иначе повлиявшего на него в социалистическую эпоху. И не переходит запретную для каждого «порядочного человека» чёрту.

И ещё об одном парадоксе уходящей истории. Интересно было бы понять: почему с этой геббельсовской зоологической антиеврейской ненавистью к Сталину и к советской эпохе по своим аргументам и, главное, по яростному накалу чувств один к одному совпала через шестьдесят с лишним лет после победы ненависть многих нынешних фанатиков-русофобов.

Насмотрелся и наслушался я в апреле-мае 2005 года теле- и радиовыступлений Марка Розовского, Василия Аксёнова, Мариэтты Чудаковой, Алексея Германа, Валерии Новодворской. Забавно, а временами и страшновато было видеть их перекошенные от ярости лица, когда в состоянии чуть ли не припадочном они с пеной на губах пытались доказать, что нельзя ставить памятники Сталину, ибо он уголовник, интриган, бездарный полководец и ничтожный исторический деятель.

Им вторили по радиостанции «Свобода» в те же дни Даниил Гранин, Эмиль Кардин, Александр Даниэль и какой-то историк тоже еврейского происхождения, которые обвиняли Сталина во всех наших двадцатисемимиллионных людских потерях во время войны, где бы они ни совершались: на оккупированных землях, в лагерях советских военнопленных, среди мирного населения, угнанного на работы в Германию, в польском Освенциме, в австрийском Маутхаузене, в латвийском Саласпилсе, в немецком Биркенау…

А я слушал и думал, вспоминая призывы геббельсовской калужской газетёнки уничтожить «всех жидов», что было бы с ними, если бы мы проиграли войну, а если бы СССР рухнул подобно цивилизованной Франции, словно карточный домик… При таком весьма возможном зигзаге истории пепел, в который превратились бы все нынешние сталинские хулители, до сих пор кружился бы в небе тысячелетнего рейха.

А ещё я думал о том, что чем больше, господа, горячей слюны слетает с ваших уст, чем искажённее и безобразнее становятся ваши лица на голубом экране во время подобных представлений, тем глубже овладевает сознанием десятков миллионов наших людей одна простая мысль: независимо от того, поставят ли Сталину новые памятники или нет — он величествен и бессмертен, а вы…

Чего только я не наслушался в эти апрельские и майские дни! И что Ленинград надо было сдать врагу, и что руины Сталинграда не стоили того, чтобы их защищать насмерть, и что побеждённая Франция хорошо и спокойно жила при Гитлере… Все эти вопли были каким-то актом коллективного безумия, наверное, схожего с тем, которое овладело еврейской толпой две тысячи с лишним лет тому назад, когда она, беснуясь, кричала: «Распни Его!» Только те — жаждали увидеть распятого Христа, а нынешние — распять нашу Победу.

Из двадцати семи миллионов наших людских потерь около восемнадцати миллионов — это безоружные, беспомощные граждане — дети, женщины, старики, военнопленные… Если бы, войдя в фашистские страны Восточной Европы и в Германию, мы, как требовал любимый либералами Илья Эренбург, «уничтожали немецких самок», а после каждого выстрела в спину советского солдата расстреливали заложников; если бы мы в преддверии Победы бомбили немецкие города с той же жестокостью, как англичане и американцы Дрезден (где в конце войны от бомбёжек погибло четверть миллиона мирных жителей); если бы Сталин организовал лагеря для военнопленных по фашистскому образцу как лагеря уничтожения (а в наших лагерях после войны содержалось более чем 3 миллиона пленных), то наши общие человеческие потери могли бы сравниться с потерями фашистской Европы. И тогда бы у Глазунова и у Новодворской вкупе с Александром Яковлевым не было бы оснований кричать, что мы вымостили дорогу к победе трупами. Но Иосиф Сталин отказался от поголовного ветхозаветного мщения, называемого в наши времена геноцидом. Он даже не потребовал от фашистских государств-сателлитов (Италии, Венгрии, Румынии и т. д.) никаких репараций. А зря, если вспомнить, что сегодня венгры хотят, чтобы мы заплатили им некую компенсацию за подавление их мятежа в 1956 году, при этом забывая, что полмиллиона венгерских солдат (более жестоких, как говорят современники, нежели солдаты немецкие) остались после войны в наших лагерях для военнопленных… А латышские и эстонские эсэсовцы во времена оккупации жестоко расправлялись с нашими людьми на Псковщине и Новгородчине. (Это к тому, что прибалты тоже начинают от нас требовать какие-то компенсации.)

Поистине мы живём в страшные времена, похожие на те, о которых писал Тютчев во время Крымской войны 1854 года:

Теперь тебе не до стихов, О слово русское, родное! Созрела жатва, жнец готов, Настало время неземное… Ложь воплотилася в булат; Каким-то Божьим попущеньем Не целый мир, но целый ад Тебе грозит ниспроверженьем. Все богохульные умы, Все богомерзкие народы Со дна воздвиглись царства тьмы Во имя света и свободы! Тебе они готовят плен, Тебе пророчат посрамленье, — Ты — лучших, будущих времён Глагол, и жизнь, и просвещенье! О, в этом испытанье строгом, В последней, в роковой борьбе, Не измени же ты себе И оправдайся перед Богом…

* * *

Во время нашей совместной работы над журнальным вариантом книги «Россия распятая» Илья Сергеевич, не раз обращаясь ко мне и Геннадию Гусеву, воздевал руки к небесам и трагически восклицал:

— Ну скажите мне, за что меня патриоты не любят?

А за что любить?

За глумление над памятью великого полководца Георгия Жукова?

За повторение солженицынской лжи о «шестидесяти миллионах», уничтоженных при Сталине?

За «галерею» приватизаторов и олигархов?

За то, что в разговоре с полковником Ю. Петровым, сказавшим, что Чубайс — «это же главный преступник», наш «профессиональный историк» ответил:

«Нет, я так не считаю. Государственные преступники появились в 1917 году». («Московский комсомолец», 30.08.2004. Может быть, готовится писать или уже написал портрет Чубайса?)

За клевету на великое государство? («СССР стал действительно тюрьмой для народов». — «Россия распятая», стр. 209.)

Да под такими словами с радостью подпишется любая Новодворская и любой Сванидзе. Так что, как бы ни проклинал Глазунов «рынок демократии», когда речь заходит о Советском Союзе — он всегда рядом с идеологами и основателями этого рынка.

* * *

В 1996 году, к восьмидесятилетию Георгия Васильевича Свиридова, мы напечатали на обложке фотографию композитора, сидящего на скамейке в валенках, в старом поношенном пальто, с палкой в руках на чужой даче, которую он снимал в Подмосковье.

Под фотографией были слова Распутина и заголовок: «Повелитель мелодий». Я подарил этот журнал Глазунову.

Художник буквально впился в распутинский текст: «Повелитель мелодий!», «Рождён в курской деревне, обновлённой революцией!».

Лицо его налилось гневом, в словах и междометиях кипела ревность художника, который жизнь свою всегда соотносил с властью, рассчитывал и выстраивал отношения с ней, обслуживал её, одновременно ненавидя, торговался, выкраивал льготы и вдруг увидел, что есть и другая слава — слава художника, равнодушного к власти, поглощённого лишь творчеством, не жаждущего скандалов и денег, сидящего на скамейке в старом пальто, в валенках, без галстука…

— Да как он смеет быть таким! — слышалось мне в яростных восклицаниях Глазунова. — Этот образ жизни, его аскетизм, независимость, простонародное, плебейское происхождение — всё, всё — вызов мне, вызов таким, как я!

В 2002 году издательство «Молодая гвардия» выпустило в свет книгу заметок, дневниковых записей, рабочих тетрадей композитора Георгия Васильевича Свиридова «Музыка как судьба». Эти записи композитор вёл с 1972 по 1994 год.

Замечателен «Указатель личных имён», завершающий восьмисотстраничную книгу. В нём около ста страниц и около полутора тысяч имён. Поскольку Свиридов не замыкался в узкопрофессиональном музыкальном мире, а жил в пространстве всей русской и мировой культуры, то указатель изобилует именами политиков, историков, кинематографистов, актёров, писателей, поэтов.

Среди них на многих страницах книги встречаются имена Сергея Есенина, Николая Рубцова, Василия Шукшина, Василия Белова, Валерия Гаврилина, Вадима Кожинова, Юрия Казакова, Владимира Крупина, Юрия Кузнецова, Владимира Личутина, Анатолия Передреева, Алексея Прасолова, Владимира Кострова…

Иных из нас он разыскивал сам, писал нам письма, приглашал к себе в гости, часами беседовал с нами, желая, как я сейчас понимаю, передать «в хорошие руки» свой опыт понимания жизни, истории, русской судьбы.

Любая возникшая на патриотическом горизонте творческая судьба интересовала его. Он читал наши книги, постоянно сам, не обращая внимания на разницу в возрасте и общественном положении, звонил многим из нас, писал письма, поздравлял с какими-то нашими успехами, с днями рождений, словом, собирал и объединял русских людей, но не как мэтр, а как старший наш друг и товарищ.

Не надо думать, что Георгий Васильевич источал своим младшим соратникам только слова восторга, любви и похвалы. Он и гневался, и язвил, и высмеивал, и горевал, и переживал за нас, за наши слабости, заблуждения, неудачи.

Но почти все мы, кого я перечислил выше, были русскими людьми именно такого склада, над которыми издевался Глазунов: «пребывают в нищете и пьянстве», «падают бородами в винегрет»…

Все или почти все творческие люди русской патриотической судьбы (даже малоизвестные, второстепенные таланты) были замечены Свиридовым, все они присутствуют в тысячеимённом свиридовском «указателе имён», завершающем книгу «Музыка как судьба»… Но удивительно то, что там нет имени Глазунова. Ни одной записи, ни одного упоминания о нём нет в свиридовских двадцати тетрадях, которые он вёл более четверти века. А о художниках — вспоминал. О Борисе Кустодиеве, о Павле Корине, о Гелии Коржеве.

Когда же однажды я спросил Георгия Васильевича о Глазунове, то Свиридов помрачнел, что-то буркнул себе под нос и сделал вид, что не расслышал моего вопроса. Однако ему было что сказать мне…

* * *

Если отказываешься верить в высшую цельность мира, то вступаешь на стезю духовной и эстетической неполноценности, неизбежно кастрируешь, «упрощаешь» мир и себя — до эротических видений, плывущих в воздухе (Дали и Шагал), до демонстративно разъятых обломков бытия («Герника») и в конце концов до тотального в своём пошлом пессимизме «Черного квадрата», до последней мертвенной формы, разложить которую дальше уже нельзя. Такого рода драму поэта в своё время пережил Осип Мандельштам:

Там, где эллину сияла красота, — Мне из чёрных дыр зияла срамота.

Подобная «упрощённая срамота» живёт (если у неё есть жизнь) и в китчевых громадных полотнах позднего Глазунова. Она имеет лишь одну особенность: в отличие от запредельной антиэстетической «срамоты» Малевича и Пикассо, эта «срамота» имеет человекообразные формы, хотя, в сущности, являет собой механический хаос истории, который невозможно спасти никакими искусственными вкраплениями лика Спасителя, никакими религиозными сюжетами («Разгром церкви в пасхальную ночь»)… Вот почему творчество Глазунова гораздо ближе к творчеству Пикассо, нежели это кажется самому художнику. Благими намерениями вымощена дорога в ад. В сущности, «Мистерия ХХ века» — это та же «Герника», только «недоношенная», недоразвитая. Эта действительность «разложена» («музыку я разъял, как труп») не до конца, чтобы советский массовый зритель от неё не отвернулся… Словом, ни Богу свечка, ни черту кочерга.

Цельная сложность бытия — зрительная, музыкальная, словесная («цветущая сложность», как говорил Константин Леонтьев) — всегда была дивной тайной, которую пытались разгадать и выразить Рембрандт и Моцарт, Рублёв и Шекспир, Мусоргский и Пушкин.

Но роковая особенность талантов, творивших в ХХ веке, заключается в том, что многие самые одарённые из них были изначально поражены сатанинским вирусом скепсиса, распада, апостасии. Однако, в отличие от Глазунова, они по-своему были предельно бесстрашны, доходя в «разъятии музыки» до самого дна. Никто из них не избежал этого эпохального соблазна: ни Пикассо, ни Сальвадор Дали, ни Маяковский, ни Марк Шагал, ни Томас Мур, ни Диего Ривера. Каждый из этих или им подобных закомплексованных суперменов шарахался в объятья к кому угодно — к фашистам, к анархистам, к троцкистам, к сионистам, к коммунистам и т. д. Жажда скороспелой и обязательной прижизненной мировой славы заменяла им всем жажду истины. Но если у патриархов модернизма в творчестве ещё присутствовал какой-то «честный поиск», то у их преемников всё выродилось в откровенное массовое искусство и в «прозрачный бизнес». Одновременно всех персонажей этой творческой породы объединяло мировоззрение, которое с ошеломляющей откровенностью выразил в 1935 году Пабло Пикассо:

«Нужна тотальная диктатура… диктатура художников… диктатура одного-единственного художника… чтобы… уничтожить очарование, уничтожить историю и всю остальную кучу хлама. Но здравый смысл всегда побеждает. И нужно прежде всего совершить революцию против него».

В патриархальные времена такой путь художника назывался просто: «продал душу дьяволу», «подписал с ним договор кровью» — всё, как в «Фаусте» Гёте или в «Портрете» Гоголя. Сегодня такими наивными и простодушными аргументами ничего не объяснить. Нужен другой язык, которым, как никто другой в конце ХХ века, владел Георгий Свиридов:

«Искусство нашего века несёт большую ответственность за то, что оно настоятельно и талантливо проповедовало бездуховность, гедонизм, нравственный комфорт, кастовую, интеллигентскую избранность, интеллектуальное наслажденчество и ещё того хуже: упоённо воспевало и поэтизировало всякого вида зло, служа ему и получая от этого удовлетворение своему ненасытному честолюбию, видя в нём освежение, обновление мира. Всё это, несомненно, нанесло огромный вред человеческой душе…».

* * *

Впрочем, в «России распятой» есть немало замечательных страниц.

Прежде всего это скорбное повествование о великой ленинградской блокаде, которая стала и моей трагедией. Родители Глазунова похоронены на Серафимовском кладбище, а мой отец, умерший от голода в феврале 1942 года, — на Пискарёвском.

Нельзя без волнения читать письма, посланные одиннадцатилетним мальчиком своей умирающей матери в Ленинград из новгородской деревни Гребло.

Полны чистой и печальной правды его воспоминания о сиротской жизни среди крестьян этой деревни.

Подлинностью суровой эпохи дышат страницы дневников двоюродного деда художника — генерал-лейтенанта Ф. А. Григорьева.

И конечно же, интереснейшее чтение представляют главы «России распятой», в которых речь идёт о великих русских и европейских художниках, о сущности искусства.

Я жалею лишь о том, и даже раскаиваюсь, что когда в 1996 году первая книга «России распятой» публиковалась в журнале, мы с моим заместителем Геннадием Гусевым, не выдержав «торга» с Глазуновым, его истерического напора, его артистического шантажа, иногда сдавались и позволили ему на страницах «Нашего современника» опубликовать две-три пошлые и лживые сплетни о советской эпохе.

Впрочем, именно после таких яростных идеологических споров мы решили публиковать главы из «России распятой» в конце журнала, после его последней страницы, в виде приложения, как бы показывая читателям, что мы во многом не согласны с автором. И всё равно чувствую себя перед читателями виноватым.

Не могу в заключение не процитировать отрывок из пролога к монументальному первому тому книги «Россия распятая»:

«Говоря о предательстве, я имею в виду самую страшную суть этого понятия: когда человек, а мы говорим о художнике, предаёт в силу тех или иных обстоятельств самого себя.

Предательство страшно тем, что художник, попирая святые и незыблемые истины творчества, перестаёт быть художником, меняя на чечевичную похлёбку свой Божий дар… Предательство — когда художник, изменяя себе, на деле становится рвущейся к карьере и материальным благам проституткой. Предательство — это продажа вдохновения…».

Всё ведь понимает однако…

Анатолий Александров

ШОЛОХОВ. «НА СМОЛЕНСКОМ НАПРАВЛЕНИИ»

К 100-летию со дня рождения М. А. Шолохова

Вторая половина июля 1941 года выдалась для защитников Смоленска исключительно трудной. Не хватало всего — маршевых подкреплений, оружия, боеприпасов, горючего и продовольствия. На рассвете 15 июля ударные соединения 3-й танковой группы Гота прорвались в район Ярцева со стороны Духовщины и перехватили шоссейную и железную дороги Смоленск — Москва, важнейшие коммуникации обеспечения наших войск, сражавшихся под Смоленском. Главные силы 16-й, 19-й и 20-й армий генералов Лукина, Конева и Курочкина оказались в полукольце. Окончательно прервалось их боепитание.

Ближе к полудню 16 июля ударные соединения 2-й танковой группы Гудериана сломили сопротивление заградительных отрядов 16-й армии, батальонов милиции и районных истребительных батальонов народного ополчения на подступах к городу и со стороны Михновки ворвались в Смоленск. Взорванные по приказу коменданта гарнизона полковника Малышева мосты через Днепр не позволили противнику с ходу захватить и северную часть города.

Но к исходу 20 июля, под прикрытием плотного артиллерийского огня, подразделения автоматчиков 29-й моторизованной дивизии все же форсировали Днепр ниже Нового моста и выбили передовое прикрытие 129-й стрелковой дивизии генерал-майора Городнянского с территории Тихвинского кладбища, аэродрома и городского рынка.

Все попытки командарма 16-й армии генерал-лейтенанта Лукина, возглавившего по приказу Главкома Западного стратегического направления маршала Тимошенко оборону Смоленска, восстановить исходное положение и тем более вернуть центральную часть города по левобережью так и не удались. Но бои в Смоленске не утихали ни на один час.

На рассвете 25 июля члену Военного совета 16-й армии дивизионному комиссару Лобачеву позвонил член Военного совета Западного фронта корпусной комиссар Лестев и сообщил, что к ним в штаб прибыла группа известных писателей, корреспондентов центральных газет «Правда» и «Красная Звезда». Они выразили желание непременно побывать на передовой. Главком Западного стратегического направления маршал Тимошенко решил направить их в 16-ю армию, в Смоленск, поскольку противник был отброшен от автомагистрали Смоленск — Москва. Вскоре в армейский штаб у деревни Жуково, в тринадцати километрах от Смоленска, приехали из Касни Михаил Шолохов, Александр Фадеев и Евгений Петров. Лобачев тут же представил писателей командарму. Генерал Лукин поздоровался с гостями, напомнил автору «Тихого Дона», что десять лет назад он командовал в Харькове той самой 23-й Усть-Медведицкой пехотной дивизией, боевые действия которой на Южном фронте в годы Гражданской войны красочно описаны им во второй книге.

Шолохов улыбнулся краешками губ, но тут же задал командарму 16-й неприятный, «колючий вопрос»:

— Почему до сих пор отступаем, генерал Лукин? Накануне войны много шумели о том, что будем бить любого врага на его территории, ни пяди своей земли не отдадим, побеждать будем малой кровью, а теперь вот все получается совсем наоборот?

Генерал Лукин был готов ответить на этот неприятный вопрос. Он сделал пару шагов в сторону Шолохова, сказал:

— Серьезных причин выявилось довольно много, Михаил Александрович. Сегодня у Красной Армии остро не хватает танков, самолетов, стрелкового вооружения, а также подготовленного маршевого пополнения. Оно прибывает на фронт необстрелянным, психологически не подготовленным к суровым боевым действиям. С болью в сердце я бросаю молодежь в бой, как солому в печку. Бойцы и командиры сражаются отважно, не щадя жизни. Не счесть их поистине геройских подвигов. Нам известно, что наш народ в тылу проявляет чудеса героизма. Но превосходство противника по сумме военных слагаемых очевидно. В этом одна из главных причин наших нынешних неудач и поражений на фронтах. Выправить положение до сих пор не удается.

— А что сейчас происходит в самом Смоленске, Михаил Федорович? — вступил в разговор Фадеев.

Командарм 16-й пригласил писателей к столу, на котором была разложена оперативная карта района Смоленска, пояснил:

— Южная часть города захвачена противником еще 16 июля, Александр Александрович. Бои идут на правобережье Днепра. Несколько наших попыток силами до батальона переправиться на левый берег и завязать бой за центральную часть города не увенчались успехом.

— Силы противника в городе вам, конечно, известны? — уточнил Фадеев.

— Известны, — подтвердил Лукин. — В городе находятся части 17-й и 18-й танковых дивизий, танковой дивизии СС «Райх», а также полностью 29-я моторизованная дивизия генерала Фромерая. Кстати, он назначен генералом Гудерианом комендантом Смоленска. Автоматчикам этого соединения под прикрытием артиллерии удалось форсировать Днепр ниже Нового моста, захватить территорию городского рынка, Тихвинского кладбища и военного аэродрома. Части 152-й стрелковой дивизии полковника Чернышева удерживают позиции по Днепру, западнее города до поселка Катынь. Район Колодни, восточнее города, тоже по Днепру, обороняют части 46-й стрелковой дивизии генерал-майора Филатова.

— Значит, борьба за южную часть Смоленска будет продолжаться? — вмешался в разговор Шолохов и обосновал свой вопрос: — Маршал Тимошенко сказал нам при встрече, что Ставка потребовала от него во что бы то ни стало полностью освободить город от врага.

— Поредевшей дивизии генерала Городнянского такая задача не под силу, Михаил Александрович, — твердо возразил Лукин. — Нет у нее ни танков, ни артиллерии, то есть реальных возможностей. В данный момент на Смоленск с востока, из района совхоза «Талашкино», наступают войска 34-го стрелкового корпуса генерал-майора Хмельницкого. Как мне доложено утром, 127-я дивизия пробилась до кирпичного завода, который находится в черте города, а 158-я оседлала Монастырщинский большак и тоже нацелена на Смоленск.

Присутствующий при разговоре начальник армейского штаба полковник Шалин поправил командарма:

— Генерал Хмельницкий приболел и находится в госпитале, Михаил Федорович. От вашего имени я возложил командование корпусом на начальника штаба полковника Акименко.

— И правильно поступили, Михаил Алексеевич, — поддержал заместителя Лукин. — Адриана Захаровича я знаю еще с Гражданской войны. Очень толковый был командир полка.