9 Но вскоре великодержавный душок закрался в душевную мглу его: он создал со скуки литкружок в жанре Клычкова и Клюева. Боярин скандалит в пивной вечерком цыгане волнуют боярина, орет, нализавшись, тряся шашлыком: — Тапёр, наяривай! — Изящные девочки ходят к нему, ревет патефон в боярском дому, и, девочек гладя и тиская, боярин гнусавит Вертинского. 10 В Коопхудмузе решили так: — Конечно, у классиков учатся, боярин вполне положительный факт и мягко влияет на юношество. Конечно, скажем, без рапповских фраз: трудно ему перестроиться, — «Вечерку» читает, а все-таки раз в церковь зашел на Троицу. И водку пьет, и крест на груди, и бабник, и матом лается, а все же боярин у нас один, — бояре вот так не валяются! 11 Он просто, как памятник, дорог для нас. Музей для боярина чопорен. Не лучше ль боярский использовать бас в провинциальной опере? Вот тут развернулся боярин вовсю, обрел отечество снова и сразу припомнил размах и красу пиров царя Годунова. Он входит в роль и, покуда поют, статистов бьет по мордасам. Театр включил в программу свою пунктик: «Боярина — массам!» 12 Все можно простить за редкий талант, а выдался бас — на диво. Что в морду бьет — прощает театр: бьет, а зато правдиво. Но случай один увлекательный был: согласно буйному норову боярин на сцене певцу отрубил по-настоящему — голову. Хоть это и подлинный был реализм, — ну, витязи там, ну, рыцари! — но тут за боярина крепко взялись товарищи из милиции. 13 Худмуз о наследстве хотел закричать, но, чуя, что доводы зыбки, махнул отмежевываться в печать и признавать ошибки. Призвали профессора, дверь на засов, и речи пошли другие: — Вернуть боярина в восемь часов в состояние летаргии!.. — Не знаю, помог ли тут гравидан?.. Лет тысяча пронесется, но будьте уверены — никогда боярин уже не проснется. 14 Я очень доволен. И «паркер» в ножны. Я добрый ко всякой твари, а вот бояре — нам не нужны даже в одном экземпляре! НЕПОДВИЖНЫЕ ГРАЖДАНЕ
Кто не видал чугунных граждан города. Степенный вид, неяркие чины: Пожарский, Минин, Пушкин, Гоголь, Федоров в большую жизнь Москвы вовлечены. Триумфы, может, памятникам снятся, но в общем смирный, неплохой народ; попросим — слезут, скажем — потеснятся, не споря, у каких стоять ворот. В других столицах памятники злее, куда нахальнее, куда грозней! Мосты обсели, заняли аллеи, пегасов дразнят, скачут, давят змей. Наш памятник — народ дисциплинированный, он понимает, что кипит страна, что вся Москва насквозь перепланирована, что их, чугунных, дело — сторона. Вы с Мининым — Пожарским, верно, виделись? На постаменте твердый знак и ять. Что ж, отошли себе и не обиделись, — чем плохо у Блаженного стоять? Бывает так, что и живой мужчина на мостовой чугунный примет вид. «Эй, отойди!» — ему гудит машина, а он себе, как памятник, стоит. А монумент не лезет в гущу улицы. Островский влез на креслице свое, сидит, в сторонке сторожем сутулится, хотя репертуарчик «не тоё». Другая жизнь у памятника бодрого, в деснице свиток, богатырский рост; покинул пост первопечатник Федоров и занял более высокий пост. Он даже свежим выглядеть старается, метро под боком, площадь — красота, а в мае — песни, пляски, демонстрации… Нет, не ошибся, что взошел сюда! Ведь все-таки профессия из родственных — свинцом дышал и нюхал плавки гарь, и скажем прямо: старый производственник, а не какой-нибудь кровавый царь. Что до царей — прописана им ижица. Цари мне нравятся, когда они резвей, когда они, цари, вниз головою движутся, куда им полагается — в музей. ЧУВСТВО НОВОГО
Чувство нового, завоеванное, чувство самого в мире нового, незаношенного, ненадеванного, неоткрытого, неготового! Словно после потопа Ноева, в мире вымытом уйма нового, ненаписанного, неизваянного, неиспытанного, без названия. Нами, нами оно основано без корыстного, злого норова, не нависшее ненавистною пылью Плюшкина, сном Обломова. Чувство времени быстроногого, землю вырвавшее из апатии, светом будущего взволнованное, явью ставшее в планах партии — драгоценное чувство нового!.. В первый раз раскрытая азбука, в первый раз открытая Арктика, над невиданным сортом яблока терпеливой студентки практика. В первый раз включенное радио, след протона, впервые найденный, метростроевцев первый радиус, зимостойкие виноградины. Цели жизни — для всех открытие! Всей страны в коммунизм отплытие! Наша мысль стариной не скована, время мелется нашим жерновом! Пусть над пропастью, пусть рискованно, — мы проходчики мира нового! Пусть не смеют нас консерваторы ранить взглядами косоватыми! Опыт прежнего — в новость выдумки! Время свежее — нашей выделки! Плод Мичурина, скальпель Павлова, поле Демченко, труд Стаханова, танк Урала, метро московское, стих шагающий Маяковского, вокругсветная дума Чкалова, перелет через полюс Громова… В жизни времени небывалого новым людям нельзя без нового! Хорошо, что не все придумано, лишь очерчено углем грубым. Недоделано? Недорублено? Недолюблено? Снова любим! И не все перемыто золото, глубь не пройдена стратосферная. Будем делать тепло из холода, день из ночи и юг из севера. Наши руки всему научатся, все загадки по нитке вытянем, коммунизм у нас получится многоцветный и удивительный! Знаем — скажут потомки в будущем: «Эти жили совсем не буднично!» Глянут в книжицы позабытые — нас увидят и позавидуют! ГОРСТЬ ЗЕМЛИ
Наши части отошли к лесу после боя; дорогую горсть земли я унес с собою. Мина грохнулась, завыв, чернозем вскопала; горсть земли — в огонь и взрыв — около упала. Я залег за новый вал, за стволы лесные, горсть земли поцеловал в очи земляные. Положил в платок ее холщево́й, опрятный, горстке слово дал свое, что вернусь обратно; что любую боль стерплю, что обиду смою, что ее опять слеплю с остальной землею. ДЕТИ
Зияет руинами школа, семь классов в разрезе стены, — фугаска ее расколола стальным кулаком сатаны. Но школьники без опозданья приходят в разбитое зданье. Космическим черным железом забрызган их опытный сад, но все же тычинки в разрезе на взорванных стенах висят. Едва отгудела тревога, все сели вокруг педагога. Урок у обломков строенья, раскрыты тетрадки для слов, здесь дети постигнут строенье живых и любимых цветов. И водит указкой Светлана по стеблю и чаше тюльпана. Отцы их бросаются в пламя, а им, остающимся жить, не с бомбами, а с цветами придется в грядущем дружить. Над ними качается стадо серебряных аэростатов… СЕВАСТОПОЛЬ
Севастополь! Огневая буря! Глохнет берег от ревущих бомб, вздулась бухта, бурная и бурая, вспышки в небе черном и рябом. Может, страшным оползнем обрушатся и сползут в пучину берега, но вовеки памятником мужества здесь воздвигся облик моряка. Может быть, когда-нибудь растопится, станет паром моря изумруд, но вовеки, черноморцы, севастопольцы, ваши подвиги в легендах не умрут. Танки шли — вы встали и застопорили, залегли, бессмертное творя, будто врылись в землю Севастополя рукавов матросских якоря. Пулями пробитые, но держат, держат ваши руки пулемет, и, как шлюпка с надписью «Надежда», к вам любовь народная плывет. Верю я далекому виденью: взорванная вырастет стена, севастопольские улицы наденут дорогие ваши имена. Будет день — и мы придем обратно к памятным развалинам в Крыму!.. Лозунг: «Смерть фашистским оккупантам!» — значит: жизнь народу моему! ОДЕССА
Я взглянул и задрожал: — Одесса! Опустел и обвалился дом… Желтый камень солнечного детства выщерблен фашистским сапогом. Город-воля, штормовое лето, порт, где бочек крупное лото, где встречался с «Теодором Нетте» Маяковский в рейде золотом. Сердце этим городом не сыто, — лихорадит и томит меня долгий взгляд матроса-одессита, ставшего на линию огня. Красный бинт горит на свежей ране, тело прижимается к земле… Может быть, я с ним встречался ране там, где свиток держит Ришелье. Виден якорь сквозь матросский ворот. Он шагал на орудийный вихрь, умирал за свой любимый город, воскресал в товарищах своих. Верю я — мы встретимся, товарищ, в летний день на боевом борту, у старинной пушки на бульваре, в разноцветном праздничном порту. Полдень будет многолюдно ярок на обломках свастик и корон! Город — Воля, Город — Поднят Якорь никогда не будет покорен! БОЛОТНЫЕ РУБЕЖИ
Болотные рубежи, холодные рубежи… Уже не один ноябрь тут люди ведут войну. Ужи не прошелестят, и заяц не пробежит, лишь ветер наносит рябь на Западную Двину. Как низко растет трава, как ягоды тут горьки! Вода в желобах колей, вода на следах подков. Но люди ведут войну, зарылись под бугорки у вешек минных полей, у проволочных витков. В трясину войдет снаряд и рвется внутри земли, и бомбу тянет взасос угрюмая глубина, а дзоты стоят в воде, как Ноевы корабли, и всюду душа бойца, высокая, как сосна. К болоту солдат привык, наводит порядок свой. Живет он как на плоту, а думает о враге, что ворог особо злой, что места сухого нет, что надо на кочке той стоять на одной ноге. Заместо ступеньки пень я вижу перед избой, старинный стоит светец, лучина трещит светло. На лавке лежит боец с разбитою головой. И как его довезли в заброшенное село? Он бредит, он говорит о пуле над головой: «…Но если я слышу свист, то, значит, она не мне…» А девушка-санитар приходит с живой водой, с письмом от его сестры и с сумкою на ремне. А прялка жужжит в избе, и сучит старуха нить. И разве, чтоб умереть, добрался боец сюда? А девушка перед ним, а раненый просит пить, за окнами долгий гул, и в кружке стоит вода. Он бредит, он говорит, что надо вперед, бегом, что эта вода желта и рвотна, как рыбий жир, что чавкает зыбкий грунт, как жаба, под сапогом, что надо б скорей пройти болотные рубежи… Товарищ, приди в себя, ты ранен нетяжело! Не пули свистят вокруг, а вздрагивают провода. Тут госпиталь, тишина, калининское село. Ты выживешь, мы пойдем в литовские города. За окнами вспышки, блеск, артиллерийский гул, тяжелый и влажный снег врывается за шинель… Но разве хотя б один о теплой избе вздохнул разве в таких боях мечтают о тишине? О, только не тишина! Скорее бы за порог! А сколько осталось верст до Риги от кочки той, до твердой земли полей, до камня сухих дорог, до Каунаса, до небес Прибалтики золотой? Нам каждый аршин земли считается в десять верст, не реки, но и поля бойцы переходят вброд, в туманах глаза бойцов отвыкли уже от звезд! О чем же еще мечтать, как не о рывке вперед?! Лучина горит в избе мечтанием о свече, двух тлеющих папирос два движущихся уголька, с затяжкой слегка зажглись три звездочки на плече и поднятая, у губ помедлившая рука… — Полковник! До нас дошло, что нашими взят Пропойск[3]. Когда же сквозь гниль болот прикажут и нам пройти? — Умейте терпеть, майор! На картах у наших войск помечены далеко проложенные пути. Мы ближе, чем все войска, к границам врага стоим отсюда дороги вниз, отсюда дороги вверх и именно, может, нам придется огнем свои пробить из воды болот дорогу на Кенигсберг. Мы видели с вами Ржев, весь в кратерах, как луна. Сквозь Белый прошел мой полк, а город порос травой. Мы шли без дорог вперед, и нас привела война за Велиж, где нет людей, изрытый и неживой. Я с камнем беседу вел, имел разговор с золой, допрашивал пепел изб, допытывал снег и лед, я много сырых ночей впритирку провел с землей, и все отвечало мне: болотами лишь вперед! Поймите меня, майор, что значит такой ответ: вперед — по сплошной воде, засасывающей шаг. Так, значит, края болот не бездорожье, — нет! — а тем, кто решил идти, — широкий, прямой большак! Дорога труднее всех, глухая мура и топь. Попробуйте-ка ногой, как муторна и вязка! Но как ее не избрать из тысяч дорог и троп, когда напрямик она к победе ведет войска? Когда-нибудь эта жизнь покажется вам во сне: измученная земля, изодранная войной, и ранняя седина, и ранний ноябрьский снег, и раненый здесь, в избе, за Западною Двиной. Я вспомню тяжелый путь, где с вами я шел и вяз, где наши бойцы вошли по пояса в мокреть, и в послевоенный день потянет душою вас собраться в повторный путь, поехать и посмотреть: на проволочные ряды, на взорванные горбы, на старые блиндажи, зарытые среди ржи, на памятные следы величественной борьбы — болотные рубежи, болотные рубежи… ОКРУЖЕННЫЕ
1 Когда сомкнулись клещи наши у Волги обручем двойным, фашистский лагерь, мертв и страшен; остался островом войны. На этой льдине окаянной столпились полчища врагов, посередине океана кубанских и донских снегов. Еще фельдфебели на льдине за выправкой людей следят, еще согласно дисциплине спешит к орудию солдат. Но океан идет все шире, а остров дальше от земли, и, самые седые в мире, их волны смерти замели. Безвыходно и безотъездно подмоги ждет полускелет, рукою зябнущей железный еще сжимая пистолет. Еще солдат свершает точно свой поворот на каблуках, еще стучит морзянкой срочной тяжелый «юнкерс» в облаках. Но позывные глуше, реже, замерзшими заполнен ров, и каптенармусы не режут хлебов у розовых костров. И знает сумрачная птица, кружась над мертвыми вдали, что остров должен опуститься на дно завьюженной земли. 2 Стоят кресты после сражения простыми знаками сложения. Потом кресты берут на плечи, потом крестами топят печи, согрев себя, солдаты сами потом становятся крестами. А за степями необъятными выходят вдовы на мосты, и с распростертыми объятьями готовы встретить их кресты. ДВА ДУБА
Два дерева растут вблизи Березины, два дуба двести лет корнями сплетены. Под их листвой пылит дорога полевая, скрипит крестьянский воз, их сеном задевая. Сопутствуя волам, под шумною листвой пастух выводит здесь мотив наивный свой. Вот промелькнул возок времен Екатерины, — знать, девушку в Москву вывозят на смотрины. Вот с Альпами в глазах проходят в листопад усатые полки суворовских солдат. Дубовый ломкий лист засушен и заржавлен, над ним с пером в руке задумался Державин. О, зарево Москвы в двенадцатом году! Два гренадера здесь шатаются в бреду. Закутались они в дырявые знамена, где мерзнут на шелку орлы Наполеона. Как строгие столбы карающей судьбы, их провожают вдаль безлистые дубы. Тут коробейник шел, и проносил офеня письмовник, и букварь, и календарь для чтенья. И у седых стволов по белизне зимы подпольщик проезжал, бежавший из тюрьмы. Тут сходку майскую увидели впервые и флаги Октября деревья вековые. Южнее — пролегло широкое шоссе. Все реже люди шли к их вековой красе. Седые столяры о тех дубах забыли, стальные топоры двух братьев не срубили, к забытому пути из ближнего села лишь узкая тропа болотами вела. Тут раннею весной, когда луга клубились, крестьянский паренек и девушка любились. И первые ростки проснувшихся дубов благословляли их апрельскую любовь. Но лето летовать не довелось любимым, — за лесом встал пожар, и потянуло дымом, и орудийный гром потряс дубовый ствол, и танк с кривым крестом под ветками прошел. С беспомощных ветвей свисала молча зелень, у дуба правого любимый был расстрелян, у дуба левого замучена она. На вековом стволе кора обожжена. Сквозь тело в плоть дубов слепые впились пули и сердцевины их до сока резанули. Слова, слетевшие с девичьих скорбных губ, листвою повторил зеленогорбый дуб. И снова влажный луг порос болотной травкой, проселок двух дубов стал партизанской явкой, и раздавался здесь ночами тайный свист, и пропуском друзьям служил дубовый лист, и к шепоту друзей прислушивались ветки, и были на коре условные заметки, и партизанский нож однажды поутру любимых имена нарезал на кору… В осенние дожди и в зимние морозы за лесом под откос валились паровозы, и с каской набекрень валялся враг в снегу, дубовый лист на грудь приколот был врагу. Не тот дубовый лист, что в Тевтобургской чаще на Германа слетел, на шлем его блестящий, не орденский листок Железного креста, а месть врагу — ножом — сквозь золото листа! Однажды на заре вновь запылил проселок, и в ветви залетел и срезал их осколок. Запело, понеслось над рвущейся листвой, и рядом третий дуб поднялся — дымовой. И на седую пыль проселочной дороги ступил отряд бойцов, запыленных и строгих; медалями светясь, с ресницами в пыли, с сияньем на лице они на запад шли. И два седых ствола с листвой старинной меди вдруг выросли в пыли воротами к победе, и ветви поднялись, как триумфальный свод с незримой надписью: «Сорок четвертый год». И вздыбила листва коней медно-зеленых, героев имена горят на двух колоннах, и девушка с венком и юноша с венком указывают путь сверкающим клинком — на запад! И прошли отряды боевые, и осенили их деревья вековые, простые, милые, заветные дубы. Под ними — только дождь — покажутся грибы. Вновь путник обретет спокойствие ночлега, и снова проскрипит колхозная телега, на ветках отдохнет весенний перелет, любимую свою любимый обоймет рукой застенчивой с широколистой веткой под созданной для них природного беседкой, поэт подымет лист в ноябрьский листопад, и дрожь звенящих рифм пронзит его до пят, и песня долетит, и отголоски смеха, и шепоток листвы смешает с песней эхо, и голоса людей, и ржание коней на той родной земле, где не взорвать корней, где не свалить стволов великого народа, где дышит, как листва, могучая свобода. ТАНК «МАЯКОВСКИЙ»
Танки, танки, танки… Здравствуй, наша сталь! Под шатром знамен по мостовой московской грохотал, и шел, и прогибал асфальт грузом многих тонн «Владимир Маяковский». Баса грозный тон под броневою грудью. Чувствую, что он, — по взгляду, по орудью. Рев сложился в речь: «Товарищи! Я с вами! Жив и горд — Советской родины поэт, что, неся на башне боевое знамя, двигаюсь, как танк, по улицам побед. Гвардия стихов теперь в гвардейской части, в ста боях прошла тяжелая броня. Мой читатель броневые части отливал в Магнитогорске для меня. Рифмами детали мне выковывая, по эстрадам месяц напролет мой читатель собирал целковые мне на сталетвердый переплет… Тыща километров. Фронтовым зарницам ни конца, ни края. Орудийный гром. Здесь я ездил прежде. Знаю заграницу. Приходилось глазом меряться с врагом. Разве мне в новинку? Не встречался разве с воем их газет, со звоном прусских шпор?.. Значит, буду бить по гитлеровской мрази, как по белой прежде, рифмами в упор!» Четверо читателей присягу повторили про себя. И вот — сам Владим Владимыч по рейхстагу в свисте пуль осколочными бьет. Поднят флаг победы. Враг обрушен… «Рад я, что моя поэзия была безотказным партии оружьем, воплотившись в танки, строчки и другие долгие дела… Расскажите это всем поэтам, чтобы шибче ход и чтобы тверже ствол! Чтоб работой, мыслью, песней спетой праздновать на улице вот этой коммунизма торжество…» Под шатром знамен пронесся голос строгий. И когда отгрохотал знакомый бас, мы с волненьем повторили строки, поднимавшие в атаки нас: «Слово — полководец человечьей силы. Марш! Чтоб время сзади ядрами рвалось. К старым дням чтоб ветром относило только путаницу волос…» Здравствуй, танк, советской мощи образ! В день победы и в другие дни наша гордость — это наша бодрость и непробиваемая твердость выкованной родиной брони! СУД
Бейте, часы, на башнях! В трепет, убийцы, в трепет! Пусть на изрытых пашнях мертвые встанут в цепи. Пусть от ударов мерных сгорбится Герман Геринг, пусть он услышит рокот: «Проклят, навеки проклят!» Пусть упадет завеса с мрачной усмешки Гесса, пусть наведет улика огненный перст на Фрика. Все их дела отметим, вспомним о всех страданьях! Это они — Освенцим, это они — Майданек. Пусть уличает Круппа кровь на затылке трупа, пусть уличают Шахта дети в залитых шахтах. Пальцем — на Риббентропа, пальцем — на Розенберга! В самую злую пропасть смерть чтобы их низвергла! Чтоб не дышали в мире эти двадцать четыре. Чтобы о каждом рокот: «Проклят, навеки проклят!» Нюрнберг ПОСЛЕ ВОЙНЫ
После войны на земле, жившей пять лет в непогоде, новое — в новой зиме — вновь настает Новогодье. Новая — в новом — земля скинула пыльную каску, с чистых рубинов Кремля смыли защитную каску. Слово! Скорее родись рифмой к рассветному миру, будь как полярный радист, ищущий юг по эфиру. Жажду бродить по тропе поисков и раскопок, глазом ползти по трубе к капле под микроскопом. К черновику на столе, к мысли, открытой однажды. После войны на земле нового — новая жажда! КОЛОС
Шоссе промывая, проносится дождь навесной. О, Первое мая, шумящее нам новизной! От юга на север в термометре тянется спирт. Земля после сева уже ни секунды не спит. Из глины воронок, сквозь след орудийных колес, прозрачен и тонок младенческий стебель пророс. Зерно его было просмотрено в микроскоп, и в цвет хлорофилла оделись мильоны ростков. Землею нагретой, азотом и майским ручьем и химией света он в колос почти превращен. На облик растенья с любовью глядит агроном. Как много терпенья легло между ним и зерном! От солнца Кубани расплавлена синька небес, и парни комбайны обхаживают, как невест. А девушкам снится такое, что не рассказать! Как просит пшеница поднять ее вновь и связать! Мечтаешь, подруга, чтоб около колкой тропы, упершись друг в друга, схватились бороться снопы? И мысль бригадира — о счастье труда на земле, о колосе мира, о рукопожатье в Кремле. О, первенец — колос! Крылатые мельницы ждут, чтоб тонко смололось зерно, обретенное тут. И дрожжи стремятся раздвинуть мучное тепло — в буханку с румянцем, что солнце само навело. Тот колос, который мы так кропотливо растим, и в хлеб, и в моторы, и в здания мы превратим; и в клумбы живые, в резные ограды садов, в листы броневые для наших линейных судов; в ракетную скорость двукрылых гонцов новизны, и заново в колос на бороздах новой весны! Пусть грозы Кубани салю́туют маю с высот, пусть гром в барабане отборные зерна трясет! И дождь во всю скорость пусть ринется в зелень полос! Да здравствует ко́лос — усатый колхозный коло́сс! ОЧЕРЕДЬ
Изжевав в слюну слащавую резину, злобного вранья настукав целый лист, очередь в Москве за хлебом к магазину описал заокеанский журналист. Что скрывать? О недостатках то́ргов знает каждый гражданин Москвы. Эту тему, задыхаясь от восторгов, для своей статьи избрали вы. Вы не мастер, мистер! Время зря теряли. Разве это очередь? Вот я поведу вас сам. Посмотрим матерьялы. Это будет ваша лучшая статья. Свой авто затормозите поскорее. Каменный пешком пройдите мост. Вот он — к Третьяковской галерее вытянулся по Лаврушинскому хвост! Морщитесь? Не то? Смотрите! У киоска сотенная очередь обогнула дом. Спросим: кто последний? Ясно — Маяковского продают сегодня выпущенный том! Тоже не годится? Вам неловко вспоминать, как были дни заострены, как вставали в очередь за боевой винтовкой в грозный час защитники страны! Требуют от вас тузы газет и радио фактов, что Страну Советов взлихорадило? Этих фактов нет! Шагаем твердым шагом. Обернитесь, поглядите: вот — вдоль по Красной площади зигзагом, осененная багряным стягом, череда людей торжественно плывет. Четверть века в мраморные двери входят люди по ступенькам вниз, чтобы Ленину поклясться в вере в будущее наше, в коммунизм! Почему ж на ваших щеках багровеют пятна? Руки в злобе сами сжались в бокс. Тема не подходит вам? Понятно! Не похвалит Трумэн, не заплатит босс. Этого (как говорят в Полтаве) вам не треба? Не сенсационный матерьял! Вам хотелось бы, чтоб не хватало хлеба нашим детям, нашим матерям? Ну так вот, смотрите, рот разинув! Жалок ваш бессмысленный навет. Мистер, повернитесь к магазину: хлеба вдоволь. Очереди нет! ЧИТАЯ ЛЕНИНА
Когда за письменным столом вы бережно берете его живой и вечный том в багряном переплете — и жизнь ясна, и мысль чиста, не тронутая тленьем, с гравюры первого листа вас будто видит Ленин. И чудится: он знает все, что было в эти годы, — и зарева горящих сел, и взорванные своды, и Севастополь, и Донбасс, и вьюгу в Сталинграде, и кажется — он видел вас у Ковпака в отряде… И хочется сказать ему о времени суровом, как побеждали злую тьму его могучим словом, как освящало каждый штык его родное имя, как стало званье — большевик — еще непобедимей. И хочется сказать о том, как в битве и работе нам помогал великий том в багряном переплете, как Ленин с нами шел вперед к победе шаг за шагом, как осенял себя народ его бессмертным стягом! СТАРИННЫЙ СНИМОК
Старинный снимок помню я — терраса перед садом и группа: Маркс, его семья, товарищи по взглядам. Их было меньше, чем у нас сейчас в любой первичной… На снимке ни знамен, ни масс. И как-то непривычно… Зато, — когда плывет портрет в колонне первомайской, — и вижу: полон белый свет товарищами Маркса! И так их много, что нельзя найтись такому снимку, чтоб всех на свете показать шагающих в обнимку! И этот кочегар, и тот молотобоец крепкий, и Ленин — это он идет в простой рабочей кепке. Тут все, решившие навек в боях, в огне пожарищ, чтоб в мире слово «человек» звучало как «товарищ». Теперь их больше, чем господ владельцев капитала, теперь за самый небосвод их мысль взвиваться стала. Идут колонной мировой, чтоб стать по праву рядом на снимке с Марксом, как его товарищи по взглядам! НОВЫЕ ДОМА
Я шел проспектом Ленина на новый Юго-Запад; на скверах разлинеенных окрепли ветки за год. Разголубелась оттепель, и вдоль широких улиц огромной библио́текой дома, дома тянулись… Повсюду шло вселение и солнцем освещалось, как будто вся вселенная сюда перемещалась. Из тесных, переклеенных домишек невеселых в дом на проспекте Ленина спешили новоселы. Тут были те, что пенсию за труд свой заслужили, и те, что первой песнею еще апрельской жили. Всем радостно по-разному… И среди прочих грузов и книжный шкаф к парадному подъехал, став на кузов. На полках все уместится. Подсчитано заране. Идет хозяин лестницей, несет тома собраний. Несет легко и молодо, как на весенний праздник, тома, где — Ленин — золотом на переплетах красных. Я шел проспектом Ленина, и шла, как теплый ветер, весна озеленения всех пустырей на свете! Так это было жизненно, и мне весь путь казалось, что эта полка книжная домами продолжалась; что превратились в улицы, в дома, в любовь и счастье — тома о революции и о советской власти. ОТНОШЕНИЕ К ПОГОДЕ
Солнце шло по небосводу, синеву разглаживая. Мы сказали про погоду: — Так себе… Неважная… — Ни дымка́ в небесном зале, обыщи все небо хоть! Огорчившись, мы сказали: — Что ни день, то непогодь! — Но когда подуло вроде холодком над улицею, мы сказали о погоде: — Ничего, разгуливается! — А когда пошли в три яруса облака, ворочаясь, мы, как дети, рассмеялися: — Наконец хорошая! — Дождь ударил по растеньям яростно и рьяно, дождь понесся с превышеньем дождевого плана. И, промокшая, без зонтика, под навесом входа говорила чья-то тетенька: — Хороша погода! — А хлеба́ вбирали капли, думая: «Молчать ли нам?» И такой отрадой пахли — просто замечательно! И во всем Союзе не было взгляда недовольного, когда взрезывала небо магнийная молния. Люди в южном санатории под дождем на пляже грома порции повторные требовали даже! Ветерки пришли и сдунули все пушинки в небе, стало ясно: все мы думали о стране и хлебе. «ИНОСТРАНЕЦ»
Знаете, где станция «Площадь Революции»? Там вот иностранца я увидал на улице. Не из тех, которые ради интереса шлются к нам конторами кругосветных рейсов. Не из тех, что, пользуясь биржевым затишьем, ищут вплоть до полюса, где поэкзотичней. Мой шагал в дубленой шубе из овчины, а глаза влюбленные, и не без причины! Смуглотой румянятся скулы южной крови. Был мой «иностранец» — черно− угле− бровый! Он идет, приглядывается к людям на панели, видит, как прокладываются под землей туннели, видит, как без до́лларной ростовщицкой лепты обгоняем — здорово! — сроки пятилетки. И горят глаза его, потому что чувствует: это все хозяева по снегу похрустывают; это те, что призваны первые на свете солнце коммунизма встретить на рассвете! Все тебе тут новое, книги не налгали, и лицо взволнованное у тебя, болгарин! По глазам угадываю мысль большую эту: хочешь ты Болгарию повести к расцвету! Будущность могучую родине подаришь! По такому случаю руку дай, товарищ! СТО СОВЕТСКИХ
Стадион в Кортина дʼАмпеццо. Тут нам общей песней не распеться. Под навесом неба лиловатым — тут простого люда маловато. Сотни флагов плещутся на мачтах, лампионы бьют в каток для матча, и уселись, в замше, в выдре, в лире, те, что горести не знали в мире. А по льду, что жидкой сталью налит, телом всем наскальзывая на́ лед красные и желтые несутся, и тогда полы трибун трясутся, и тогда, глазея и зверея, как на галереях Колизея, стадион ревет, как в бурю берег, вскакивает, машет: «Браво, швериг!» Но недолго длится это «браво»: в хор вступают на трибуне справа. Это мы, туристы, сто советских, мы дружнее избранных и светских. А за нами — стадион «Динамо», миллион болельщиков за нами, все, кто влазит на столбы и крыши, все, кто ищет, где видней, где выше, Гоним шайбу взглядами к воротам, и очки встают на досках счета! А за нами, в толпы вырастая, смотрит стоя публика простая и стучит в ладони: «Руссо! Браво!» — вместе с нами на трибуне справа. ПОМНЮ…
Помню дни, помню дни дорогие, помню молодость металлургии. Помню первый чугун со счастливым африкански-графитным отливом… Помню искренность радости, помню искры строк о построенной домне, красоту ее помню и смелость, и другой красоты не хотелось — только кокса в разгаре и плеска змей проката и яркого блеска длинных рельс, по которым поедем в коммунизм, к нашей полной победе. Я дивлюсь стародавнему снимку, той исчезнувшей жизни в обнимку, тем ночевкам на стульях райкомов, тем девчонкам, еще незнакомым, и любви — это ж было любовью, смехом губ, удивленною бровью, тем желанным на стройку повесткам, первой гордости — нашим, советским! Помню первый объезженный «газик», разукрашенный красным, как праздник. Были мы посчастливее Форда — краску свежую гладили гордо, руль вертели и хлопали дверцей с замиранием в радостном сердце, и пешком, гололедицей скользкой, шли глазастой толпой комсомольской… Помню дни, — никогда не забыть отзвеневшие в дальних событьях, но вернуться готовые завтра, так как это не сказка, а правда. Пусть вернутся, начнутся скорее, никогда, никогда не старея! ПАЦИЕНТ
Врач пациенту держит речь: — Забудьте о заботе. После обеда надо лечь без мысли о работе. Смотрите, никаких целин и вышек на заводах. Вам нужен лишь пенициллин, спокойствие и отдых. А пациент уже лежит давно на верхней койке, и сердце с поездом спешит в Сибирь, к далекой стройке. И словно не было и нет температурной вспышки, и он уже не пациент, а человек на вышке. ЭТИ ДНИ
Это слово без адреса, это всем на планете!.. Если есть чему радоваться, — только счастью на свете, миру, жизни без робости, без тревоги, что завтра Землю дымные пропасти искалечат внезапно… А Земля ведь красавица в чистом золоте хлеба, и горами касается удивленного неба, и так правильно вертится, и покрыта морями, небеса ее светятся и другими мирами… Отовсюду доносятся мысли нашего века: пусть нигде одиночество не гнетет человека! И должны быть распутаны споры мирною мерой — ведь встречаются спутники над земной атмосферой, и без злобы соперника, а как доброму другу, жмет простая Америка гостю русскому руку. Эти дни удивительны! Видишь, в облаке месяц. Там лежат наши вымпелы на задуманном месте. Мы еще их потрогаем на далеких планетах и не скажем с тревогою о небесных приметах… Ведь исчерчен дорогами реактивными воздух, и уже недотрогами нам не кажутся звезды. Никакой високосности мы страшиться не будем. Высоко — в высокосмосе — будет место и людям, и любви человеческой, и надеждам, и встречам… Будет день человечества нескончаем и вечен. Пусть, как письма без адреса, строчки встретятся эти. Знаю: есть чему радоваться человеку на свете! ЧЕЛОВЕК В КОСМОСЕ!
Человек в космосе! Человек в космосе! Звездолет вырвался с неземной скоростью! У него в корпусе каждый винт в целости. Человек в космосе — это Пик Смелости! Не за звон золота, а за мир истинный — в пустоту холода он глядит пристально, он глядит молодо, человек в космосе, светит серп с молотом на его компасе. Больше нет робости перед тьмой вечною, больше нет пропасти за тропой Млечного, наверху ждут еще, мир планет светится, скоро им в будущем человек встретится. Из сопла — проблески в свет слились полностью. Как желты тропики! Как белы полюсы! Океан выложен чешуей синею, а Кавказ вылужен вековым инеем. Человек в космосе — это смерть косности, это жизнь каждому с молодой жаждою, это путь радугой в голубой области, это мир надолго на земном глобусе. Это жизнь в будущем, где нам жить велено, это взгляд юноши из страны Ленина! Всех сердец сверенность на его компасе, это наш первенец, человек в космосе! ЗЕМНОЕ НЕБО
Я посмотрел на Землю с неба и увидал, что небо — это сама Земля в одежде света и облаках дождя и снега! Что и оно — земное чудо и не явилось ниоткуда, а ею созданы самою Планетой, Родиной, Землею. И не на звездах, не на звездах нам создавали синий воздух, — полями, травами, лесами — мы небо вырастили сами! От первой клетки до секвойи — степной травой, листвой и хвоей — мы создавали слой за слоем вот это небо голубое. И тот, кто деревце поставил дышать и жить на белом свете, тот неба синего прибавил своей сияющей планете. Я, на ракете ввысь поднявшись, тебя увидел наконец-то, о небо, о творенье наше, всей жизни на Земле наследство! УДИВЛЕНЬЕ
На это я готов и сам… Оставим удивленье людям! Давайте привыкать не будем к уже обычным чудесам! Пусть вызывает изумленье любой полет и приземленье; и в комнате, включая свет, считайте, что включен рассвет. Улавливая речь в эфире, свеченье лиц, цветенье роз, давайте говорить всерьез, что мы живем в волшебном мире, что мир творений и явлений весь состоит из удивлений! Мы книги тайные прочли и от неведенья пришли к мезонам крошечным, и квантам, и к галактическим гигантам, и каждый полупроводник — к пещере сказок проводник! Не надо позволять глазам привыкнуть «Отворись, Сезам!», когда оно по меньшей мере без рук распахивает двери. Не будем привыкать к Луне, считавшейся оккультной тайной, к тому, что герб необычайный лежит у кратера на дне. И «ах!» не надо подавлять в себе, товарищ и подруга: мы встретились, чтоб удивлять любовью, разумом друг друга. О, это радостное «О» из губ, из сердца твоего! Ведь восклицательные знаки печатают и на Гознаке вокруг советского герба, где мира ясная судьба. Пусть изумляется Природа, как удивительна Земля, когда летят два корабля с посланцами людского рода к звезде, что в сумерках плывет… Кто удивляется — живет! ЗАГОВОРНЫЕ СТИХИ
Поработайте, снега, на людей, чтоб на каждые сто га шли пахучие стога в луговой страде. Поработайте, снега, на людей. Поработайте, дожди, на людей, для пшеницы и для ржи, — отличиться вы должны и в своем труде. Поработайте, дожди, на людей. Поработай и вода на людей, чтоб набрали невода светлого, как никогда, серебра сельдей. Поработай и вода на людей. Поработайте, ветра, на людей, пригоните нам с утра день счастливей, чем вчера, всюду и везде. Поработайте, ветра, на людей. Поработайте, слова, на людей, чтоб не никла голова, как осенняя трава — ни в какой беде, — поработайте, слова, на людей! ВОЙНА — ЧУМЕ!
Поэма (1937)
Есть достоверные примеры, что крысы загрызали маленьких детей; гусям они выедают плавательные перепонки на лапах; у торговца животными Гагенбека крысы убили трех молодых африканских слонов тем, что разгрызли подошвы этим могучим животным.
Брем. Жизнь животных Старый дом Жили-были Ваня с Машей в тихом дальнем городке; с их историей домашней я знаком накоротке. Так я начал «жили-были» эту сказку или быль, чтобы в этой сказке-были вы их так же полюбили, как я в жизни их любил. Маша — в доме невысоком — дело помнила свое: в блеск протерла стекла окон, в лоск погладила белье, проложила окна ватой и бумаги синеватой накрошила на нее. Стены выбелила мелом, печь убрала помелом, с паутинкой сняла смело паука — и поделом! Велся дом, как надо, с толком: с пирогами в печке лист, чисто, вымыто, но только… крысы в доме завелись. В эту ночь приплыло в гавань судно с флагом расписным; в эту ночь забылся Ваня мутным сном и видел сны. Крысы тайно, быстро, снизу из подпольных трюмных дыр пробирались по карнизу в русский город, в мирный мир. Ряд зубов во рту-обойме, крыса крадется с угла, дырку вынюхала в доме и, как пуля, в пол ушла. Уж таков шпионский норов контрабандных злых проныр: распеваючи про мир, в маске мирных договоров, в шкаф, где хлеб и сало есть, незамеченно залезть, ложь восторженную плесть, обратиться в бегство быстро, — яд диверсий, зуд убийства, в глазках лесть, а в зубках месть. Я бы мог, пойдя на риск, взгромоздить сравнений горы. С кем еще сравнить бы крыс? Но сейчас без аллегорий мной описан крысий рыск. Чтоб не путал критик кислый, — что? да кто? да что потом? — скажем: крысы — это крысы, те, что влезли в Ванин дом с корабля в ночное время, крысы с шерстью и хвостом, что описаны у Брема («Жизнь животных», 1-й том). В щелках дома скрип и щелк. Крысы видывали виды. Обходили порошок, если с виду ядовитый. Крысы знают метод тонкий: гримируясь в час ночной, та — прикинется зайчонком, эта — белочкой ручной. Но не скрыть в невинной маске хвост японский, зуб германский, и поэтому они, свет и солнце ненавидя, день-деньской проводят, сидя в тайниках своих в тени… Крысы ночью влезли в шкаф, и продукты в нем протухли, крысой пахнут даже туфли, виден хвост из-под мешка, тащат хлеб исподтишка, сгрызли край у ремешка. Потеряли крысы совесть, всюду зубок острый кус, уксус выпили и соус, позабыли в супе ус!.. Так выходит в сказке нашей — будто я по крысам спец. Но теперь о Ване с Машей я хотел бы песню спеть. Только как бы поумелей протянуть рассказа нить, чтобы их не засластить липко-сладкой карамелью: мол, «бодры! сильны! стройны! Актив профдвижения! Девушки моей страны! Наши достижения!» Поюжней земли Чукотки, где рыжеет леса масть, — в мерзлом городе Охотске после ро́дов от чахотки умерла у Маши мать. Маша помнит, как поется, «Волочаевские дни», шли в тайгу белояпонцы, тятю ранили они, и отцу рубахой драной обмотала Маша рану у таежных у костров… Тятя помер… Снег растаял… В городке — советский строй. Подрастала Маша, стала медицинскою сестрой. Днем — в родильном доме труд. После этого — ученье: акушерский курс вечерний, Маша кесарским сеченьем в анатомке режет труп. Год пройдет, один-другой, и она в халат оденется, чтоб помочь больной роженице легкой бережной рукой. Ваня был простым рабочим, по рабочим — не простым: самолетные хвосты мастерил, упрям и точен. Очки — синего стекла, но, бывало, смотрит мимо, смотрит, вспомнит и дотла память жжет асфальтным дымом беспризорного котла. Был чудилой из чудил, по ночам в уме чертил, чтоб детали подлетали прямо к Ваниной руке, чтобы синий алюминий мчался птицей вдалеке. Он мечтал. Но хвост-ракета всем мечтаньям не чета. Без посадки против ветра сделать тыщу километров в час — могла его мечта! Так и жили Маша с Ваней. Повстречались зимним днем, в загс пошли весною ранней. Им кристальный строят дом, с телефоном, с небом, с ванной, а пока — домишко ветх: комнатенка в один свет, старорусская работа, в сенях узкие ходы, даже нет водопровода, а в углу ведро воды. Я видал дома большие; мы покрыли их стеклом, мы гранитом их обшили, и в былой глуши Коломн даже фрески есть в квартире, больше, чем в античном мире, насовали в них колонн. Я совсем не против фресок, — фрески в наших интересах, но в рассказике моем дом стоит не очень пышный, не кирпичный, а типичный деревянный старый дом. За плетеною корзиной, где просыпан мелкий рис, живет старый черт крысиный — злой розоволысый крыс. Разузнал пасюк заядлый, в мышеловках что за яды. Хитрый химик, крыса Хлох, этим ядом кормит блох. Крыса смыслит в химии, знает все — где О, где Аш, в пол уперши лапки хилые, точит зуб на домик наш. И в прованской жирной тюре сам лежит, как в море мыс, крысий дуче, крысий фюрер, водяной микадо крыс. Он кричит крысятам здесь: — Приготовьте яда смесь! Мы цианом ложки смажем, чтоб схватила Ваню с Машей, заикав от смеха, смерть!.. А Сузука, злая крыса, держит хвостик между ног, отвечает с кучки риса: — Вот приедет мой сынок! — На заморском корабле, на веревке-конопле, в темном трюме конопатом жрет сухарик за канатом среди бочек и корзин. Любо морем плыть ему, и везет Сузукин сын в город черную чуму. Утром след на небе санный, за окном сусальный лед. Рано встали Маша с Ваней, он из чашки умывальной ледяную струйку льет. Смотрит Маша: чай кипит ли? Хорошо ль плита горит? — Мне сегодня снился Гитлер… — Ваня Маше говорит. — Слышал я тот голос хриплый в визгах радио не раз, а во сне таращил Гитлер на меня отекший глаз. Снилось мне — терновой проволокой наш поселок обнесен, жирный дым над нашей кровелькой… — Это самый скверный сон!.. Зимний пух гудком разорван, за ночь снов не перечтешь. Ваня взял чертеж узорный и, свернув трубой подзорной, посмотрел на свет в чертеж. Много дуг по кальке синей Ванин циркуль описал, и из этих легких линий взлетит птица-алюминий с кальки синей в небеса. Будет птица в день тревожный самой быстрою в бою. Держит Ваня осторожно и в подзор трубы чертежной видит выдумку свою. Заморский гость Под водой скользит акула, дном карабкается краб, волны катятся сутуло, по воде дымком подуло — то колеблется корабль. И скрипит в каюте койка, и от сетки клетчат след. Пассажир стоит какой-то, смотрит скляночку на свет. Веки вспухшие, слипаясь, видны в стеклышке больном; капля ампулы слепая мутным движется бельмом. В темном трюме за канатом сидит маленький пасюк; он прогрыз ушастый тюк, слышит ухом розоватым клокотание волны. Зыбкий носик лапки моют, глазки — ампулы с чумою — желтой жидкостью полны. Он, как будда, сел спросонков, ожирел пасюк в пути, и кишит в крови крысенка чумно-палочный пунктир. Пароход сиреной порет воздух в снежном серебре, поворачивает море нашим городом к себе. Между гаванью и палубой протянулася пенька. Ее тащат (подплывала бы) два портовых паренька. Между гаванью и палубой на канате диск повис, чтоб на берег не попала бы с корабля ватага крыс. Вот идет, качаясь, трапом, скрипят доски по пятам, с золотым фуражки крабом конопатый капитан. Шагом к суше не привычным — за плечом морская ширь — сходят: лоцман, боцман, мичман, а за ними — пассажир. Он как будто пьян вдрызину и не видит, что к нему злой крысенок прыг в корзину, и несет сынок крысиный в город черную чуму. Город — тихий, дальний… Впрочем, надо справку вставить в стих: наш Восток — Далек не очень, Океан — не очень Тих. — Что в газете, Ваня, нынче? — Я прочел в обзоре ТАСС, что в районе пограничном наш сосед тревожит нас… Что японские отряды у столба со знаком «5» перешли на нашу пядь; наш боец убит опять, и такой большой утраты не забыть и не замять… Будто пули свист щемящий на развернутом листе!.. И читает Ваня Маше сводку в утренней «Звезде», что в Мадриде бомба Гитлера разнесла родильный дом… Маша с глаз слезинки вытерла: — Читай дальше, о другом!.. — Дальше сказано, что наши не сдаются никому, дальше гонят, отогнавши, гитлеровскую чуму. Но готовит Гитлер силы, в Нюрнберге крик и шум, — его химики взбесились: ими спрятаны бациллы в пулю новую «чум-чум». А в Берлине — новый кризис, дрессирует фюрер крыс, чтоб они, на нас окрысясь, нашу землю стали грызть, чтобы пороху на помощь двинуть армию чумы!.. — Кстати, прошлой ночью, помнишь, странный писк слыхали мы. Может всякое случиться, я видала крысий хвост… — Кто-то тихо в дверь стучится… К Ване с Машей входит гость, не похожий на фашиста. Мягко, вежливо, пушисто (из корзины — коготок) просит гость воды глоток. — Вы откуда? — Я оттуда, где из дерева посуда, из бумаги города… — Выпил воду, важно кланяется. — Ну, спасибо, до свиданьица, очень вкусная вода… Вдруг, шатнувшись, Маша вскрикнула, расплескала ковш, дрожит. Из корзинки крыса прыгнула, прямо к плинтусу бежит. Писк крысиный и мышиный вдруг почудился семье. Кот, как швейная машина, спину выгнул на скамье. А крысенок деловито ищет ход под половицей, щепку старую прогрыз, осторожно вполз под угол, дырку черную понюхал и учуял запах крыс. Перед кучей хлебных крох сына ждет Сузука. Рядом с ней заведующий ядом восседает, крыса Хлох. Он на ломтике свинины, с синим шрамом на щеке, лапки в кислоте синильной, и животик в мышьяке. Крысу крик встречает шумный, общий взмах передних ног: — Вот наш умный, вот наш чумный, чудный, чумненький сынок! Вот хороший, вот уважил, долу крысьему помог, будет в доме хрип и кашель, уйму всяческой поклажи мы утащим под чумок! Крысий фюрер чмокнул гостя и благодарность за чуму, крестик свастики на хвостик с честью вешает ему. Как сынку крысиха рада: — Ване с Машей надо яда. Заразим чумою дом!..— И, чуменка писком чествуя, идет факельное шествие жадных глазок под полом… Беда в доме В эту ночь перед бедой плохо спалось Ване с Машей. Из простых цветастых чашек в этом доме пили счастье с чаем, с чистою водой. Завсегдатай-счастье мигом прекращало спор и плач, порелистывалось книгой, перекидывалось в мяч. Даже старый стул треногий в радость был — хоть песню пой! Потому с такой тревогой я веду рассказик свой. Не смотри, товарищ, мимо, а понять меня сумей, — может, это ты с любимой, может, это я с моей. Пар кипит, гудок шипит. В семь часов пора к заводу. Захотелось Маше пить, зачерпнула кружкой воду… Горло жженьем припеклось, белый свет пятном покрылся, под ведром мелькнуло рыльце, покачнулась Маша вкось… Горло болью пробуравлено, сердце падает, стуча… — Ваня, Ваня, я отравлена, позови скорей врача!.. Он хватает свою куртку, свою кепку с косяка, вдруг махоркою окурка поперхнулся и зака… и закашлялся, закашлялся, чуть-чуть горло не порвав. На платочке пены кашица, рот кораллово-кровав… — Что с тобой? — А что с тобой? — Все пройдет само собой!.. — Ванин кашель слышит Маша. Это так похоже на… А на что — подумать страшно! Помощь скорая нужна. — Ты в жару! — А ты в поту! — — Я за доктором пойду… Или… вместе мы поедем на автобусе… к врачу… Тошно… страшно… Я хочу посмотреть энциклопедию, ту, которая на «Чу»… Здесь на полке книжек много — Маяковский, Пушкин, Гоголь… Рядом синие тома. Том девятый я открою, посмотрю сейчас сама… Чудь, Чугун, Чунцин, Чума… Признак: хрип и кашель с кровью, колотье, упадок сил… Ваня руки опустил, опустилось сердце Маши, позабыла боль и яд, и молчат они, стоят, будто задремавши… Если мы к врачу поедем, то чума за нами следом тоже выйдет из ворот, и чума в трамвай войдет, и чума шмыгнет в больницу, и начнет в чуме валиться смертью меченный народ. Но, чтоб смерть не перелезла вслед за нами в каждый дом, мы чуму ключом железным в нашей комнате запрем. Запирай покрепче дверь, хорошо замок проверь!.. И идет к окошку Маша, где в серебряном саду ель растет и пальма машет в ледяную высоту. Прижимает к пальме палец, по стеклу проводит вскользь, чтобы пальмы расступались, чтобы таяли насквозь. И рукою ледяною Маша на стекле седом пишет: «Здесь больны чумою, не входите в этот дом!» Пишет буквами навыворот, чтобы с улицы прочли. У закрытых на замки ворот люди разные прошли. Прочитали, — кто в райком, кто на санках, кто пешком, кто — крепясь не разрыдаться, кто без шапки, не дыша, кто в больницу, кто в редакцию, кто бегом в военный штаб… Ванин лоб на наковальне — лихорадкою нагрет. В лоб чума вбивает Ване добела горящий бред. Будто он — красноармеец, он у Гитлера в плену… В небесах кровавый месяц. Все похоже на войну. Бой идет, а Ваня ранен, штыковой в груди прокол… Стол допроса. Протокол. Фюрер спрашивает Ваню, лезут усики на рот: — Ты в какую входишь роту? Сколько войск пришло на фронт? В общем, много ли народу? — Знать хотите, кто да что? Сколько нас? Народов сто! Лишь Октябрь взовьется в Польше — на народ на польский больше! Дальше — верные слова — станет с Тельманом сто два. — Не шутить в штабной квартире, отвечать: два-три-четыре! — Злобен фюрера оскал, сапогом ударил об пол: — В ногти колышки! Да шомпол! Где стоят твои войска? — Наши части, — кроме шуток, серп и молот на звезде, — стоят в двух шагах от Всюду, в трех минутах от Везде! Наши части — наше счастье от несчастья отстоят, а сегодня — наши части под Германией стоят. Снова жгут его бациллы, подбавляют в лоб огня… Вдруг очнулся он в бессилье, видит: Маша у окна. Как прозрачно надпись тает, буквы влажные растут; лед на них не нарастает, хлопья к ним не пристают. Этих слов никто не смоет! Мы стоим перед окном, видим: «Здесь больны чумою, не входите в этот дом!..» Через три минуты рупор черным басовым раструбом загудел во все дома, в дрожь приемника мембрана: — Чарльз, Устинья, Марья, Анна. Точка. В городе чума. Война в мышеловке Мой рассказ дошел до края. Я от вас не утаю: жизнь моих друзей, сгорая, накренилась на краю… Встань, строка сторожевая, дай их вырвать из беды! Может, есть вода живая? Где достать живой воды? На окне сияет надпись, стужа хлещет острым льдом, щеки жжет мороза ляпис, снег, сиренев и разлапист, положил ладонь на дом. Только нам плевать на холод, на седые иглы брызг, — под железный вьюги грохот начинаем ловлю крыс! Пусть пожарная охрана, с каланчи увидя то, мчится в медном и багряном колоколящем авто. Пусть в халатах белых, по́ уши краснокрестьем закраснев, рвет карета «скорой помощи» в вату хлопья, в марлю снег. Пусть несут баллоны дыма, по снегам затопотав, — от Осоавиахима люди в серых хобота́х. Дом в кольце. Уже готов ящик ядов мышьяковых, круг пружинных мышеловок, и за ними круг котов глазофосфорноусатых, а за ними в цепь осады плотным строем встали мы в прочных масках от чумы. Пока крысы яд процеживали, нам готовили отраву, мы крысиный путь прослеживали, мы нашли на них управу. Мы учились день и ночь узнавать чуму с полслова, и пружину крысолова коготком не отогнешь! Есть у нас на всякий раз — если гибель нам сулят — против газа — грозный газ, против яда — едкий яд. Вот дымком зелено-серым в щель ползком пролазит сера, слышен писк невдалеке, — крысолов умелый снизу вверх вытаскивает крысу в беспощадном кулаке. Тащит он за крысой крысу, писк и ужас в мире крыс; мы опрыскиваем крышу золотой карболкой вдрызг. У железного ведра светит круглая дыра; хочет первой юркнуть крыса, а другая ей: «Пусти!» Стали злобно крысы грызться, аж запутались хвосты. Их сцепилось чуть не сто, кольчешуйчатых хвостов! Потянул пасюк и сузил, и разбух хвостистый узел, и попробуй — шевельнись! Только черный фюрер крыс мчится вон из тучи дыма тенью к дыркам выходным, но стоят неумолимо крысоловы перед ним. Ох, он помнит эти лапы: мягко стелят, жестко спать, эти ласковые храпы, и когтей на лапе пять! Чует он тиски зажима, хочет выбраться тайком, но железная пружина щелкнула за пасюком… * * * Речь покуда шла о крысах. С ними кончено пока… Ну, а если б день открылся шагом прусского полка, шпорным звоном каблука? И в пролеты наших улиц забрели б не пасюки, а с кривым крестом рванулись самолетов косяки? О, пришлось моей стране бы в глаза Гитлеру взглянуть и зенитным пальцем — в небе показать обратный путь! О, пришлось бы в день осадный доказать ему, что мы не из робкого десанта — спрыгнем с неба в час чумы! Пусть преступные подонки сами видят, что нельзя нашу жизнь маневром тонким окружить, поджечь и взять! Будет день, и он наступит! Отстоим советский дом, на врага боец наступит беспощадным сапогом! Будет день — со дна стиха чудеса расчудятся, и моя фантастика, я уверен, сбудется. Я уверен, только мы отстоим отчизну нашу. Люди будут из чумы квасить просто простоквашу. Чтоб бациллы не хирели — как обыденное будут делать из холеры нежное слабительное. Люди ходят в загс на запись, водят жен в родильный дом. Бывший яд — азота закись мы роженицам даем. Женщины довольны, — роды обезболены… Все болезни смыть с людей мы прикажем химии, — в этом деле, может, ей помогут и стихи мои. В доме больше нет чумы, дом очищен и омыт. Ну, а мы-то не забыли, наш окуривая дом, — там ведь Ваня с Машей были?! Не забыли мы о том! Разве мы о них забудем и закончим наш рассказ, разве к самым малым людям так относятся у нас?.. Я уверен, вижу, знаю: и над смертью наша власть! И для них вода живая будет найдена! Нашлась! Есть она! Течет у входа в наших собственных руках, в долгой памяти народа, в славе, в песнях и в стихах! И из этой сказки нашей в солнце, в блеске дождевом — сами выйдут Ваня с Машей, сами скажут: — Мы живем! Мы вам всем платочком машем, в гости в новый дом зовем! ЗАВЕТНОЕ СЛОВО ФОМЫ СМЫСЛОВА, РУССКОГО БЫВАЛОГО СОЛДАТА (1942–1944)[4]
В некоторой роте, в некотором взводе, на советско-германском фронте, неотлучно в бою, в походе, будь то лето или зима, — всю войну в геройской пехоте верно служит Смыслов Фома.
А о нем говорят в народе, что хорош солдат!
Росту Фома невысокого, карий взгляд, говорит он, маленько окая, на вологодский лад.
Первый в роте по части доблести, очень сведущ в военной области. И в бою не жалеет крови и германца разит огнем. А еще есть молва о нем, о Фоме Лукиче Смыслове, о солдатском «Заветном слове».
Вот сидит он в лесу на пне — автомат на тугом ремне, гимнастерка на нем опрятная и заправочка аккуратная. Глаза хитроватые, зубы красивые, и усы седоватые, сивые. Козью ножку курит, говорит всерьез. А когда балагурит, то смех до слез.
А боец он и впрямь бывалый, и в бою — Фома запевала, геройских дел затевала. Удалой солдатской рукой наш Фома отправил немало гитлерья на полный спокой. Говорят, и у Волги был, и у Дона-то немца бил, и за Курском его видали, — на груди ордена и медали. Говорят, за бой у Орла и Фоме была похвала. Стал сержантом из красноармейцев, потому что храбр и душою чист.
А еще сыновья у него имеются… Супруга Фомы — на патронном заводе, а дочь санитаркою служит в роте. Так о Фоме говорят в народе.
Ладно Фома говорит с бойцами, связывает концы с концами. Вдали пулемет постукивает — немец лесок прощупывает. То пушка ухнет, то пуля юркнет, да это бойцам не ново.
А ново — заветное слово Фомы Смыслова.
О чести воинскойСлово в реке не ловится, да говорит пословица: беседа найдет соседа. Только с соседом речь заведешь, а глядишь, подошла молодежь, заглянула с плеча — послушать Фому Лукича, его беседы окопные, поговорочки его расторопные.
— Учись, молодой, слушай — пригодится на всякий случай. Прислонись к штыку да вокруг замечай, будь начеку! Это, чай, не небесный рай, а передний край!
Речь поведу о чести на ратном месте.
Сплю я и вижу сон на старинный фасон. Будто ко мне во сне является Смерть сама и говорит: «Собирайся, Фома! Довольно ты пожил! Много врагов уничтожил, а сейчас и твой черед!» И костлявой рукой за ворот берет.
А я-то помню во сне, что приказано мне: на рассвете залечь в секрете. Значит, я обязан, согласно приказу, жить на белом свете!
Я, брат, русский бывалый солдат, полный срок отбывал, дважды немцев бивал. Я на фронт пошел добровольно, потому что горько и больно видеть в неволе родные места. Совесть моя чиста, не отступал ни шагу, не преступал присягу.
Нарушить приказ да на тот свет? Нет!
Помирать, так со славой! И говорю костлявой: «Давай веди в рай, если не рано. Да вот беда, у меня на шее старая рана. Веди не за ворот, а за рукав».
