Битва у Варяжских столпов

Комментируя указание ПВЛ о местоположении заморской Руси «Афетово бо и то колено: варязи, свей, урмане, готе, русь, агняне…», Н.С. Трухачев подчеркивает: «Трудно при перечислении народов точнее охарактеризовать положение Рюгена по отношению к скандинавским народам, чем это сделано русским летописцем. Координаты прибалтийской Руси у Нестора (на южном берегу моря между готландцами и англами) точно совпадают с положением острова Рюген»{493}. Как видим, и данные древнейшей из дошедших до нас русской летописи не противоречат наличию западнославянской Руси на острове Рюген, а подтверждают его.

В дополнение к приведенным Н.С. Трухачевым данным со своей стороны обратим внимание читателя на сообщение анонимного мусульманского автора, написавшего в 1126 г. сочинение «Моджмал ат-таварих»: «Рассказывают также, что Рус и Хазар были от одной матери и отца. Затем Рус вырос и, так как не имел места, которое ему пришлось бы по душе, написал письмо Хазару и попросил у того часть его страны, чтобы там обосноваться. Рус искал и нашел место себе. Остров не большой и не маленький, с болотистой почвой и гнилым воздухом; там он и обосновался.

Место то лесистое и труднодоступное, и никогда ни один человек не достигал того места… Рассказывают также, что у Руса был сын, которому в схватке с каким-то человеком разбили голову. Он пришел к отцу весь в крови. Тот ему сказал: “Иди и порази его!” Сын так и сделал. И остался такой обычай, что, если кто-либо (русов) ранит, они не успокоятся, пока не отомстят. И если дашь им весь мир, они все равно не отступятся от этого»{494}. Как видим, данный автор XII в. соединяет здесь сведения о восточноевропейских русах, граничащих с хазарами, со сведениями об острове русов других мусульманских авторов, вновь рассматривая их в качестве одного народа. Что касается его указание на родство Руса с Хазаром, то это неожиданное обстоятельство объясняется тем, что правители только двух этих народов в Восточной Европе носили титул хакана. По всей видимости именно эта одинаковая титулатура правителей и подтолкнула автора «Моджмал ат-таварих» к предположению о родстве русов и хазар. Однако наибольший интерес представляет приводимое им объяснение своеобразной мстительности русов, являющееся, по его утверждению, результатом случившегося изза раны полумифологического прецедента, ставшего народной традицией. С этой записанной восточным автором легендой перекликается сообщение автора польской «Великой хроники» о происхождении племенного названия живших на Рюгене ранов: «Также рани или рана называются так потому, что при столкновении с врагами они обычно кричат “рани, рани”, т.е. “раны, раны”»{495}. Данный клич живших на этом острове славян, да еще превратившийся в их племенное самоназвание, сам по себе достаточно необычен и получает свое объяснение лишь в сопоставлении с известием «Моджмал аттаварих». У других славянских племен, будь то на востоке, западе или юге Европы, подобный боевой клич не фиксируется источниками, что говорит в пользу его возникновения из какого-то обычая, присущего только данному племени. Таким образом, сведения автора «Моджмал ат-таварих» не только объясняют происхождение племенного названия ранов, но и в очередной раз доказывают тождество острова русов восточных авторов с Рюгеном, равно как и то, что славяне этого острова составляли один народ с русами Восточной Европы. Интересно отметить, что название ранов как одного из наиболее воинственных западнославянских племен оказывается однокоренным с аналогичным наименованием воинов и войны в индоиранских языках: иран. гапа, «воин» из авест. гапа, «воин, боец», гапа, «стычка, спор», а также др.-инд. гапа, «битва, сражение»{496}. Интересно отметить, что созданная в XIV в. «Сага об Эгиле Одноруком» упоминает правителя Руссии Хертрюгга{497}, вторая половина имени которого перекликается с племенным названием ругов.

Показательно, что и в некоторых западноевропейских источниках название рюгенских славян дается не в латинизированной форме Rutheni, а в форме, очевидно, более близкой к разговорному языку. Магдебургские анналы под 969 г. называют жителей острова Рюген русцами (Rusci){498}. В рукописи Жития святого Северина, датируемой XI–XII вв., к латинскому названию Rugorum была сделана приписка, указывающее как это название звучит в немецком языке — Ruzen и Rucen. Показательно, что еще в XVI в. Рюген у немцев назывался Reussenland{499}. О степени распространенности самоназвания «русы» у жителей острова красноречиво свидетельствует то, что количество современных топонимов с корнем -рус- на Рюгене примерно совпадает с количеством названий, образованных от корня -руг-: Ruschvitz, Rusewase и Rugard, Rugenhof{500}. К первой группе следует прибавить еще Rusensolt — название бухты у лежащего рядом с Рюгеном маленького островка Ое. Следует также отметить современные названия Wollin и Krakvitz, указывающие на связи с Волином и наличие в островной традиции имени Крака-Крока. Ruschvitz на Рюгене в 1318 г. упоминался в письменных источниках в форме Ruskevitze{501}. Данное название происходит от славянского Ruskovici, а суффикс -ичи указывает на племенную принадлежность. Другой связанный с русами топоним Rusewase известен с 1577 г.

Об устойчивости «русского» названия острова красноречиво говорит тот факт, что в 1304 г. папа Бенедикт XI обращается к последним славянским князьям Рюгена Вышеславу и Самбору и именует их «знаменитыми мужами, князьями русских (principibus Russianorum)»{502}.

Как видим, остров русов был хорошо известен не только соседним с ним немцам, но даже на далеком мусульманском Востоке. Тем поразительнее практически полное отсутствие известий о нем в древнерусской письменности. Н.С. Трухачев смог привести лишь один пример, да и то достаточно поздний. В переводе XVII в. на русский язык космографии Меркатора (1512–1594) Рюген в ней был назван «остров Русія», а в пояснении добавлено: «Въ древніе лета той остров Русия вельми был многолюден и славенъ»{503}. Впоследствии стал известен еще один отечественный источник, упоминающий остров русов. В Житии Евфросина Псковского, написанном в начале XVI в., о происхождении святого сказано следующее: «Сей убо преподобный отец наш Ефросин родом от великого острова Русии, между севера и запада, в части Афетова, от богохранимого града Пскова»{504}. Сам будущий святой родился около 1386 г. под Псковом, и именно в этом же регионе задолго до него родилась княгиня Ольга, о которой «Книга степенная царского родословия», составленная в том же XVI в., говорит, что будущая жена Игоря была «от рода Варяжского». Очевидно, на этой северо-западной окраине Древнерусского государства память о происхождении русов хранилась достаточно долго. Вместе с тем полное отсутствие упоминания об острове русов в древнейших русских летописях красноречиво показывает, что отечественные монахи-летописцы стремились предать полному забвению память об этом оплоте исконной религии своих предков на Варяжском поморье. Однако народная память была в гораздо меньшей степени подвластна христианской цензуре по сравнению с летописными сводами, и народ помнил о священном острове Буяне на протяжении почти целого тысячелетия.

Ко всему этому необходимо добавить и чрезвычайно точное соответствие основополагающих социальных структур на Рюгене и в Киевской Руси. О доминирующем положении жречества у обоих народов уже говорилось. Весьма показательным является то, что как раны-русы занимали главенствующее положение среди западнославянских племен, так и киевские русы занимали точно такое же положение среди славян восточных. В то время как первые собирали дань со всего славянского Поморья натурой, в первую очередь продуктами питания, вторые регулярно обходили подвластные им земли полюдьем, точно так же собирая дань натуральными товарами. Более чем разительное сходство обнаруживается и при описании светской власти у обоих народов.

На тесное ее слияние с духовной у восточных славян указывает Худуд ал-Алам: «Послушание (главе славян) является обязательным, согласно религии»{505}. Что представлял собой Рюрик, мы не знаем, но его сына Игоря со слов русских купцов мусульманский автор Ахмед ибн Фадлан описывает так: «Из обычаев русского царя есть то, что во дворце с ним находится четыреста человек из храбрых сподвижников его и верных ему людей, они умирают при его смерти и подвергают себя смерти за него. <…> Эти четыреста человек сидят под его престолом; престол же его велик и украшен драгоценными камнями. На престоле с ним сидят сорок девушек (назначенных) для его постели, и иногда он сочетается с одной из них в присутствии упомянутых сподвижников. Он же не сходит с престола, а если желает отправить свои нужды, то отправляет в таз. Когда он желает ездить верхом, то приводят его лошадь к престолу и оттуда садится на нее; а когда желает слезть, то приводят лошадь так, что слезает на престол»{506}. Черпавший информацию из какого-то независимого источника Мухаммед ибн Ахмед ибн Ийаса ал-Ханафи сходным образом описывает правителя Древнерусского государства: «Есть у них царь, сидящий на золотом троне. Окружают его сорок невольниц с золотыми и серебряными кадилами в руках и окуривают его благовонными парами»{507}. Из этих свидетельств перед нами вырисовывается явно ритуальная сакрализованная фигура верховного правителя Древнерусского государства, который ни под каким предлогом не ступает на землю ни при отправлении нужд, ни при совокуплении, ни при езде верхом, который почти все время сидит на золотом троне, окуриваемый благовониями, и послушание которому составляет не только политический, но и религиозный долг его подданных.

Весьма интересно сравнить это положение первых русских князей с положением светских правителей западных славян. Саксон Грамматик пишет, что во время одной битвы «двое славян бросились в лодку и искали спасения от неприятеля; за ними пустился в погоню Яромир, государь ранский, и пронзил одного из них копьем; другой обернулся и хотел отомстить за товарища; но, увидав, что поднимает руку на райского царя, благоговейно отбросил копье в сторону и пал ниц»{508}. Как видим, даже угроза неминуемой смерти не могла заставить славянина преступить свой долг повиновения правителю ранов, носившего, судя по благоговейному поведению воина, не только политический, но и религиозный характер.

К сожалению, генеалогия ранских правителей языческой эпохи нам в точности неизвестна, однако вполне вероятно, что некоторые из них состояли в непосредственном родстве с предками мекленбургской династии. Выше уже говорилось о браке Олимера с королевой Рюгена Идой, кроме того, уже после воевавшего с Римом Радигоста мекленбургские генеалогии отмечают как минимум трех правителей Рюгена из числа его потомков{509}. С.Н. Азбелев отметил, что, когда для подтверждения своих прав на Рюген аббат Корбейского монастыря в 1326 г. представил подложную грамоту о пожаловании данного острова монастырю императором Лотарем в 844 г., королем руян в ту эпоху там был назван Гостомыслом, бывшим правителем ободритов. Исследователь совершенно логично предположил, что составители подложной грамоты исходили из убеждения, что племянник Рюрика владел и Рюгеном{510}. Традиционно считается, что славянское население острова принадлежало к велетскому племенному союзу. Однако археологические исследования показали, что первыми славянскими поселенцами на Рюгене были носители суково-дзедзицких древностей{511}. Данная культура связывается специалистами с ободритским племенным союзом, к которому принадлежали и возглавляемые Олимером варны. В ободритском ареале суково-дзедзицкая керамики существует до IX в.{512}, после чего ее сменяет другой тип керамики. Все эти данные указывают на то, что между Русью в землях ободритов и Рюгеном существовала какая-то связь, восходившая к достаточно раннему периоду, и обе эти Руси были между собой связаны. С учетом того что название Русь было образовано от индоарийского названия Волги, следует обратить внимание на другие следы этого влияния в данных регионах. Само название племени варнов перекликается с санск. varпа — «качество, цвет, категория», обозначавшее четыре основных сословия древнеиндийского общества, в переносном смысле социальный ранг. Главный сакральный центр Рюгена находился на Арконе, которая может быть сопоставлена с сакским arca — «молитва, гимн; певец», arcana — «прославляющий, молящийся», arca — «изображение бога, идол». В связи с этим Н.Р. Гусева в свое время предположила: «Возможно, в свете этих сопоставлений правомочна будет постановка вопроса о названии Арконы как места для произнесения “арка” — прославительных гимнов перед изображением божества…»{513} Более того, одним из названий острова Рюген в скандинавских сагах было Рэ{514}, которое родственно Ра — имени, под которым Птолемей упоминал ту же самую Волгу.

Многочисленные примеры, когда понятие Русь применялось к землям балтийских славян, Л.С. Клейн скороговоркой объявил «путаницей терминов в западных источниках»{515}. Удовлетворительным объяснением это назвать едва ли возможно. Подобная отговорка еще могла бы подойти, случись подобная «путаница» один или два раза. Однако мы видим неоднократное употребление понятия Русь применительно к современной Северной Германии и Прибалтике у целого ряда независимых друг от друга авторов и притом в контекстах, исключающих возможность какой-либо ошибки. Более того, некоторые эти средневековые авторы использовали данное название и в отношении Древнерусского государства, и в отношении прибалтийских или северогерманских земель, что полностью исключает случайную ошибку. О присутствии русов в этих землях свидетельствует и топонимика. Наконец, за всю эпоху Средневековья ни один собственно скандинавский или иностранный автор почему-то не допустил подобную путаницу применительно к Швеции и по ошибке не назвал ее Русью. Все эти соображения свидетельствуют о том, что ни о какой путанице речь не идет и ряд земель на берегах Балтийского моря в древности действительно назывались Русью.

Глава 9.

САГА О СЛАВНОМ КОНУНГЕ РОРИКЕ ФРИСЛАНДСКОМ

Скандинавские саги не только ничего не говорят о призвании Рюрика, но даже не знают его имени. Более того, они не знают и остальных древнерусских князей вплоть до Владимира Святославича. Лучше всего они знают женатого на шведской принцессе Ярослава Мудрого, однако ни разу не говорят о родстве русских правителей со своими конунгами. В «Саге об Олаве Святом» есть чрезвычайно показательный эпизод. Когда Олав Харальдссон, будущий Олав Святой, бывший конунгом Норвегии в 1014–1028 гг., после своего изгнания жил на Руси при дворе Ярослава Мудрого, тот, согласно Снорри Стурлусону, предлагал ему остаться и стать правителем Булгарии. Не зная, на что решиться, Олав Харальдссон пребывал в тяжелых раздумьях, и во сне ему явился Олав Трюггвасон, укоривший его за то, что тот хотел остаться на Руси «и получить владения от иноземных конунгов, которых ты совсем не знаешь»{516}. Согласно сагам, сам Олав Трюггвасон воспитывался на Руси при дворе Владимира Святославича. Очевидно, что жившие при русском дворе оба Олава вряд ли оставались в неведении о родословной своих благодетелей. Сам Ярослав относился к четвертому поколению Рюриковичей, а скандинавские саги подчас перечисляют десять и более поколений предков своих героев. Та же «Сага об Олаве Святом» упоминает генеалогию скандинавских правителей Оркнейских островов. Очевидно, что если Снорри Стурлусон старательно перечисляет родословную незначительных оркнейских ярлов, то тем более он должен был указать родословную правителей огромного Древнерусского государства, в котором жил герой саги, имей она хоть какое-то отношение к скандинавским конунгам. В этом отношении характеристика русских князей как иноземных и неизвестных конунгов и отсутствие не только в этой, но и в других сагах даже малейшего намека на родство Рюриковичей со скандинавами более чем показательны. Кроме того, стремясь записаться в родственники к богатым правителям Руси, скандинавские скальды выдумали явно искусственную «гардскую» генеалогию своего знаменитого правителя Рагнара Кожаные Штаны. Этот факт также красноречиво показывает, что даже сама мысль о происхождении Рюрика из их среды была совершенно чужда средневековым скандинавам, великолепно понимавшим, что любая их претензия на реальное родство с правящей на Руси династией будет немедленно отвергнута. С учетом всего этого маниакальное стремление доказать скандинавское происхождение Рюрика вопреки прямому и недвусмысленному указанию жившего на Руси в XI в. и лично знавшего ее правителя скандинавского конунга, сохраненному скандинавской же средневековой традицией, красноречиво свидетельствует о том, что норманисты при этом преследуют какие угодно цели, но только не поиск исторической истины.

Тем не менее норманисты взялись восполнить этот пробел в скандинавских сагах путем отождествлением летописного Рюрика со скандинавским конунгом Рориком Фрисландским. Посмотрим, насколько обоснована эта гипотеза. Появилась она в 1814 г., когда граф Н.П. Румянцев решил, что Рюрика надо искать в западных хрониках. По его поручению бельгийский пастор Г.Ф. Голлман пишет сочинение «Рустрингия, первоначальное отечество первого российского великого князя Рюрика и братьев его», которое было издано на русском языке в 1819 г. Рустрингия была областью во Фризии, и Г.Ф. Голлман полагал, что Рюрика надо искать именно там, а не в шведском Рослагене. Само название Рустрингия пастор выводил от слова «водопровод», и в ней, как было установлено позднее, жили фризы, датчане и ободриты. В 1836 г. эту идею подхватил дерптский профессор Ф. Крузе, который отождествил летописного Рюрика с Рориком Фрисландским. Объективности ради следует сказать, что «фризская» гипотеза носила переферийный характер и ведущие норманисты XIX в. ее не поддержали, великолепно понимая, что ее принятие противоречит их исходной мысли о шведском происхождении русов. Эта экзотическая идея была бы, по всей видимости, окончательно забыта, если бы в 1929 г. ее не воскресил эмигрантский ультранорманист Н.Т. Беляев, подыскав ей новые аргументы.

Из эмигрантской среды постепенно эта идея проникает в советскую историографию, и в 1986 г. И.В. Дубов, А.Н. Кирпичников и Г.С. Лебедев уже уверенно отождествляют отечественного Рюрика с Рориком Фрисландским: «“Доладожский” период деятельности Рёрика (Рюрика) детально исследован. Рёрик, один из мелких датских конунгов, до 850-х гг. владел Дорестадом во Фрисландии (вскоре после того разграбленным викингами). В 850-е гг. он обосновывается в области р. Эйдер, в Южной Ютландии; таким образом он контролировал выход к Северному морю для Хедебю, крупнейшего к этому времени центра скандо-славянской торговли на Балтике. Возможно, Рёрик участвовал в организованной датчанами в 852 г. блокаде шведской Бирки…

Обращение к этому конунгу-викингу, враждовавшему и с немцами, и со шведами, а в силу того поддерживавшему лояльные отношения с балтийскими славянами, свидетельствует о хорошей осведомленности славян в ситуации на Балтике. Видимо, в 862 г. состоялись первые переговоры ладожских славян с Рёриком; в следующем 863 г. он еще находился на Западе. Лишь в 862 г., как сообщает Ипатьевская версия “Повести временных лет”, Рюрик и его дружина, видимо, “придоша к словеном первее и срубиша город Ладогу”… Через 6–8 лет, в 870 г., Рюрик вернулся на Запад, чтобы урегулировать владельческие отношения с франкским и немецким королями. За это время, очевидно, в Новгороде оформилась оппозиция во главе с Вадимом Храбрым. Вернувшись не позднее 874 г., Рюрик успешно подавил сопротивление части племенной старейшины, а чтобы закрепить свое положение, вступил в брак с представительницей одного из местных знатных семейств (“Ефанда” в известиях, извлеченных В.Н. Татищевым из “Иоакимовской летописи”)»{517}. Целый ряд моментов в этом пассаже вызывает недоумение. Во-первых, Ефанда, согласно В.Н. Татищеву, была «дочерь князя урманского»{518}, то есть норвежского, а отнюдь не «представительницей одного из местных знатных семейств», если только авторы не решили населить Ладогу еще и норвежцами. Во-вторых, в своих попытках согласовать отечественную летопись и западные анналы авторы запутались и начали противоречить как первоисточнику, так и здравому смыслу: вопреки четкому указанию ПВЛ о прибытии на восток трех братьев и их дружины в 862 г., «видимо, в 862 г. состоялись первые переговоры ладожских славян с Рёриком», но при этом «лишь в 862 г.» Рюрик и его дружина «срубиша город Ладогу». Неизбежно возникает вопрос: так что же состоялось в 862 г. — первые переговоры или призвание и строительство ладожской крепости? В-третьих, из одного предположения строится целая цепь других для того, чтобы с помощью цепочки недоказанных предположений объяснить достаточно странное решение восточных славян: «Возможно, Рёрик участвовал в организованной датчанами в 852 г. блокаде шведской Бирки», на основании этого делается вывод, что он «поддерживал лояльные отношения с балтийскими славянами», а «хорошо осведомленные» о «ситуации на Балтике», где, как мы увидим ниже, никакие письменные источники вообще не фиксируют хоть какую-то активность Рорика Фрисландского, ильменские словене решают призвать этого конунга.

Для того чтобы разобраться во всем этом нагромождении гипотез, посмотрим, что же нам в действительности известно о жизни этого деятеля. Принадлежал Рорик к династии ютландских конунгов Скьёльдунгов. В начале IX в. ее представитель Хальвдан претендовал на датский престол. У этого Хальвдана было как минимум четыре сына — Ануло, Харальд Клак, Регинфрид и Хемминг. Что же касается Рорика, то Ксантенские и Фульдские анналы называют его младшим братом Харальда, а другие источники — племянником, то есть внуком Хальвдана. Потерпев неудачу в междоусобной войне, в 826 г. Харальд Клак с женой, сыном Годфридом и племянником в сопровождении 400 датчан бежит к франкскому императору Людовику и в его присутствии принимает крещение вместе со своими спутниками. «Затем благочестивый император… даровал ему некое графство во Фризии, название которому Рустинген, которое он и его люди смогли бы, если возникнет необходимость, защитить». Был ли в этот момент крещен Рорик, неизвестно. С одной стороны, источники прямо его не называют среди присутствующих. С другой стороны, аббат Анианского монастыря Эрмольд Черный, присутствовавший при этом крещении, в конце поэмы сообщает, что сын Харальда и его племянник остаются на службе у императора как заложники веры и будут жить по франкским законам. Если считать Рорика племянником Харальда Клака, то, скорее всего, аббат имел в виду именно его. Комментируя это сообщение, С.С. Алексашин отмечает: «Но жить по франкским законам означало принять обязательную гражданскую присягу, введенную Карлом Великим для всех жителей империи, достигших двенадцати лет. Можно предположить, что на момент крещения Рорик достиг этого возраста. Иначе, как заложник веры, он не представлял бы интереса для администрации Людовика. Сведения о крещении Рорика, названного братом Харальда Клака, мы находим в работах Адама Бременского и Роскилльской хронике»{519}. Как отметил Г. Ловмянский, в связи с родом Скьёльдунгов Рустинген упоминается только один раз в приведенном выше отрывке.

Во время набега викинги в 837 г. убивают Хемминга, брата Харальда Клака. Вскоре, в начале 840-х гг., умирает и сам Харальд. В этот же период внуки императора Карла Великого в 843 г. заключают Верденский договор о разделе империи своего деда, что еще более ослабляет их земли перед лицом северных грабителей. Фризия вместе с центральной полосой земли от Северного моря до Италии включительно, как и императорский титул, достается Лотарю I как старшему внуку Карла Великого. Отношения с новым сюзереном у Рорика не сложились. Под 850 г. Фульдские анналы сообщают: «Рорик из народа норманнов во времена императора Людовика в качестве лена получил вместе со своим братом Харальдом поселение Дорестад. После смерти императора Людовика, при Лотаре, который наследовал правление своего отца, по ложному обвинению, если верить слухам, Рорика уличили в измене, задержали и посадили под стражу. Когда умер его брат, он бежал оттуда и присягнул королю восточных франков Людовику. После того как он прожил там несколько лет среди саксонцев, с которыми соседствовали норманны, собрал значительный отряд данов и стал заниматься с ними морским разбоем, разоряя местности в государстве Лотаря, расположенные на северном побережье океана. Пройдя через устья Рена (Рейн) он добрался до Дорестада. А поскольку князь Лотарь не мог изгнать его без опасности для своих владений, то по совету сената и через посредство посланников он согласился восстановить Рорика в прежних правах при условии, что он будет тщательно заниматься налогами и всем остальным, относящимся к королевской казне, а также противодействовать пиратским набегам данов». Вертинские анналы под этим же годом сообщают дополнительные подробности: «Рорик, племянник Харальда, который прежде отложился от Лотаря, собрав войско норманнов, на многих кораблях разграбил Фризию, остров Батавию и другие места по Рейну и Вахалю. Когда Лотарь не смог тому воспрепятствовать, он обращает (Рорика) в веру и дарит ему Дорестад и другие графства…»{520} Таким образом, вне зависимости от того, был ли Рорик крещен вместе с Харальда Клаком, можно однозначно утверждать, что после примирения с Лотарем он был уже христианином.

Из Жития святого Ансгария известно, что в 852 г. король шведов Анунд, изгнанный из своего королевства, нашел убежище у данов. Желая вернуть трон, он обратился к ним за помощью, обещая отдать им богатый торговый город Бирку. Датчане с готовностью согласились и снарядили 21 корабль. Неожиданно появившись у Бирки, они захватили ее жителей врасплох. Поскольку «этот город был не слишком укреплен», а сами они недостаточно многочисленны, чтобы сопротивляться, жители Бирки отправили к Анунду послов, которые договорились уплатить выкуп и заключить мир. «Тогда даны, которые с неудовольствием согласились на подобный договор… замыслили внезапно ворваться к ним, совершенно разграбить это место и сжечь его до основания…» Как видим, несмотря на полученный выкуп, датчане все равно хотели разграбить Бирку, что в очередной раз показывает: викинги в ту эпоху даже и не пытались обкладывать данью своих жертв. Анунд предложил датчанам с помощью гадания узнать, разрешают ли им боги разграбить город. Поскольку благодаря вмешательству христианского Бога, исход гадания был отрицательный, они попробовали узнать, где они смогут приобрести богатство. «И выпал жребий, что им следует идти к какому-то городу, находящемуся далеко оттуда, в пределах славов»{521}. Напав на ничего не подозревавших горожан, датчане возвратились с богатой добычей. И вот на основании невнятного упоминания «какото-то города… в пределах славов» в одном-единственном источнике норманисты строят догадки о том, что это был Новгород или Ладога, а также об участии в данном предприятии таких же неназванных данов Рорика Фрисландского. Что касается Новгорода, то мы даже не можем с определенностью сказать, существовал ли он в то время, а раскопки Ладоги показали отсутствие следов пожара в этот период. Г. Ловмянский отмечал, что под славянами данный источник всегда имеет в виду западных славян и датскому нападению, скорее всего, подвергся какой-то из городов балтийских славян. Наконец, получив в 850 г. в качестве лена Дорестад, который он должен был защищать от «пиратских набегов данов», едва ли Рорик два года спустя оставил свои владения ради того, чтобы принять участие в авантюре этих же самых данов. Таким образом, любой непредубежденный читатель может удостовериться в том, на каком могучем основании покоится гипотеза об активности правителя Фрисландии в регионе Балтийского моря.

В промежутке между 853 и 861 гг. Вертинские анналы сообщают о следующих новых событиях: «Лотарь отдает всю Фризию своему сыну Лотарю; Рорик и Годфрид ушли оттуда на родину, то есть в Данию, с надеждой на получение королевской власти. Лотарь ослаб, вследствие чего братьям Людовику и Карлу был дан повод для того, чтобы вернуться к согласию с Лотарем. Рорик и Годфрид, поскольку им никак не сопутствовал успех, удерживали за собой Дорестад и владели большей частью Фризии. (…) Норманн Рорик, управлявший Дорестадом, с согласия своего господина, короля Лотаря, повел флотилию в область данов и по соглашению с королем данов Хориком взял во владение вместе со своими товарищами часть земли, находящейся между морем и рекой Эгидора (Айдер)»{522}. Историки по-разному понимают и датируют эти события. С.С. Алексашин относит оба известия к 853 г. Поскольку Айдер, река в Шлезвиге, впадает в Северное море и использовалась ранее как торговый путь между Северным и Балтийским морем в обход Зунда, вывод его однозначен:

«Фактически было создано транснациональное торговое сообщество во главе с Рориком Фрисландским. (…) К 860 году Рорику удалось создать “логистическую дугу” Дорестадт — Хедебю. Однако торговая экспансия Рорика, судя по ряду связанных между собой событий 859–860 годов, не ограничивалась только Севером Европы и имела далеко идущие последствия»{523}. Иную датировку и иное понимание событий предлагает Е.В. Пчелов, также специально изучавший биографию Рорика: «В 854 г. умер датский владетель Хорик I, и начались усобицы между его родичами. Этим не преминул воспользоваться Лотарь, разделивший Фризию между своими сыновьями и, вероятно, оставивший Рорика и Готфрида опять без уделов (анналы Пруденция, 855). Новый датский правитель Хорик П пожаловал в 857 г. Рюрику часть своих земель между Северным морем и р. Эйдар, и начался ютландский период жизни нашего героя (Фульденские анналы). На шесть лет имя Рорика исчезает со страниц хроник»{524}. Поскольку и Вертинские анналы говорят об управлении Дорестадом Рориком после получения им части датских земель в прошедшем времени, то о «логистической дуге» Дорестад — Хедебю говорить не приходится. Не был связан Рорик с Балтикой и во время пребывания его в Ютландии, вопреки тому, что думают об этом апологеты гипотезы отождествления. Проанализировавший этот аспект В.Е. Яманов отмечал, что в середине IX в. область между Балтийским морем и рекой Айдер не принадлежала датским конунгам, поскольку южную ее часть заселяло западнославянское племя вагров, а северная, населенная саксами, принадлежала Восточно-Франкскому королевству. Следовательно, датский конунг Хорик II не мог дать эти земли в лен Рорику Ютландскому и уступил ему земли севернее Нижнего Лидера, примыкающие к Северному морю. Соответственно, даже во время пребывания Рорика в Ютландии его деятельность не была напрямую связана даже с Западной Балтикой, не говоря уже о Восточной.

Истоки идеи о «логистической дуге» восходят к Н.Т. Беляеву, который первым связал призвание Рорика в Восточную Европу с интересами фризских купцов, искавших новые торговых путей на Восток. Он также произвел название Русь от первоначального названия фризской торговой колонии в Бирке, которая, в свою очередь, могла получить от Рустрингии. Выходцы из этой торговой колонии и принесли данное название вместе с Рориком на Русь. Более того, Н.Т. Беляев выдвинул еще более невероятную гипотезу, согласно которой Рорик якобы организовал две одновременные экспедиции против Константинополя — Аскольда и Дира с севера и Бьерна Железнобокого с юга, сомкнув путь «из варяг в греки». Из этой же невероятной идеи исходит и С.С. Алексашин: «Вначале 859 года сын Рагнара Лордброка Бьорн вместе с Гастингом на 62 судах отплыл в средиземноморский поход вокруг Испании к Риму. Так же как и в 844 году, норманны Гастинга разорили Севилью. Хитростью взяли городок Луну у Пизы, ошибочно приняв его за Рим. Только сильный шторм, изрядно потрепав флот норманнов, изменил их планы — дойти до Константинополя. По Аль-Бекри часть их добралась до Греции, втянув вместе с арабами флот греков в морские бои. 18 июня 860 года на Константинополь на двухстах судах ходил Аскольд с флотом руссов, как их называют византийские хроники. (…) То есть, возможно, речь идет об осуществлении Рориком Фрисландским и Гастингом блистательного плана по восстановлению Восточного торгового пути из варяг в греки. (…) Целью Рорика Фрисландского и Новгородского на Руси был не захват Константинополя, а заключение долгосрочного мирного торгового договора, что и было достигнуто»{525}. При прочтении подобных работ невольно возникает впечатление, что перед нами не историческое исследование, а фэнтези на историческую тему. Вся биография Рорика Фрисландского показывает, что его интересы вращались вокруг Дании и Фризии, и нет ровным счетом никаких оснований приписывать ему наполеоновские планы по захвату крупнейшего и великолепно укрепленного города тогдашнего мира на противоположном конце Европы или хотя бы навязывание ему того или иного договора. Фраза о «восстановлении» «пути из варяг в греки» способна вызвать лишь недоумение, поскольку никаких доказательств существования торгового пути, связывавшего Константинополь с Балтийским регионом в тот период не существует. Точно таким же плодом буйного воображения оказывается и исходный посыл всей этой фантасмагорической картины о существовании «транснационального торгового сообщества во главе с Рориком Фрисландским». Г. Ловмянский в свое время совершенно справедливо подчеркнул, что «нет никаких данных, позволяющих приписывать Рорику роль проводника фрисландских купцов на берега Балтики»{526} и тем более нет никаких оснований предполагать, что их интересы Рорик собирался отстаивать на берегах Босфора. Для западноевропейских феодалов той эпохи приоритетом были подвиги на поле брани, а не меркантилизм, и полагать, что в этом отношении Рорик Фрисландский кардинально отличался от своих собратьев, в источниках также нет никаких оснований. Так на одну фантастическую гипотезу накладывается еще более фантастическая гипотеза и все вместе это подается как научно доказанная теория.

Когда после нескольких лет молчания, обусловленных его пребыванием в Ютландии, имя Рорика вновь появляется на страницах западноевропейских хроник, исследователи вновь несколько по-разному толкуют обстоятельства его нового появления в свете внимания европейских анналистов. Г. Ловмянский, отметив, что в Ютландии Рорик удержаться не сумел и вновь вернулся во Фрисландию, где в его отсутствие свирепствовали викинги, именно к этому периоду относит крещение нашего героя: «Поэтому в интересах безопасности страны Лотарь должен был отдать дело обороны в руки Рорика, когда тот (не позднее 862 г.) опять вернулся на берега Рейна. И Рорик после неудач в своей стране тоже проявил склонность к укреплению связей с монархом, коли уж согласился принять христианство…»{527} В совершенно противоположном ключе видится новое появление имени Рорика на страницах хроник Е.В. Пчелову: «Появилось оно только в 863 г. (анналы Гинкмара в составе Вертинских). В январе флотилия Рорика поднялась вверх по Рейну и дошла до Нейсса. Только к апрелю, разорив прирейнские земли, Рорик ушел, оставив Лотаря напуганным и растерянным. При этом Рорик в источнике назван недавно принявшим христианство. Тот же источник сообщает, что осенью 867 г. изгнанный из Фризии Рорик вновь вместе с датчанами угрожал императору, и Лотарю пришлось собрать ополчение для защиты от набегов этого конунга. Наконец, в 869 г. давний враг Рорика Лотарь умер, и в 870 г. его братья Карл Лысый (Плешивый) и Людовик Немецкий в Мерсене разделили его владения…»{528}

Весьма интересные данные содержатся в хронике Утрехта под 863 г.: «В том же году Хингмар, архиепископ Реймса, напомнил Хунгеру (епископу Утрехта. — M.С.), что норманн Рорик может помочь графу Фландрии Балдуину, похитившему красавицу Юдит, дочь Карла Лысого. Новообращенному Рюрику придется также выплатить компенсацию за некоторые набеги викингов. Его подозревали в создании возможности голода, чтобы вновь утвердиться в Утрехте, но подозрение было лишь временным. Может быть, он бежал снова вскоре после этого. Беспокойный, он отправился принести утешение и облегчение своим рассеянным стадам». С.С. Алексашин понимает это известие как указание на то, что войско, оставленные Рориком для отражения врагов, было рассеяно викингами и разбежалось. Флодоард в «Истории Реймской церкви» также касается данной ситуации: «Он также предупреждает Хунгера, что следует убеждать Рорика, который недавно был возвращен к христианской вере, не принимать или защищать Балдуина. И также если другие скандинавы с его согласием, как говорят, совершили набег на королевство после его возвращения, он должен все исправить с надлежащим наказанием». Поскольку ситуация с любовной интригой затрагивала королевскую семью, она не остается без внимания и папы римского: «К переписке присоединился и Папа Римский. В 862 г. 23 ноября Папа пишет письмо Карлу Лысому, что граф Балдуин Фландрийский похитил Юдифь, овдовевшую дочь Карла Лысого. Рим опасался, чтобы он в случае отчуждения его от церкви не удалился к ютскому князю Рорику, который поселился в нынешней Голландии и считался ненадежным»{529}. Следует ли понимать последнее свидетельство как указание на то, что уже в 862 г. Рорик вновь находился во Фризии, вопрос спорный. Однако, поскольку в связи с событиями следующего года о Рорике говорится, что он «недавно был возвращен к христианской вере», вероятность этого весьма велика. Незадачливый претендент на «датское наследство» вновь возвращается к своим обязанностям, и в 863 г. Гинкмар констатирует: «Одним лишь своим именем и без сражения он заставляет удалиться из устьев Рейна вторгнувшихся туда норманнов».

В связи с гипотезой о торгово-экономической подоплеке всей деятельности Рорика следует отметить, что начиная с 830-х гг. торговое значение главного торгового города Фрисландии Дорестада заметно уменьшилось в результате постоянных набегов датских пиратов, а после наводнения 864 г. и перемещения рейнского рукава, на котором он располагался, оно, по мнению В.Е. Яманова, окончательно сошло на нет. Тем не менее глава «транснационального торгового сообщества» продолжает сидеть в утратившем всякое торговое значение месте и, как мы увидим из дальнейших событий, отнюдь не перебирается в Восточную Европу, где именно в тот момент циркулирует значительное количество арабского серебра. Под 867 г. анналы сообщают интересную информацию, что «возвращаясь из Рима, Лотарь приказывает в своем королевстве создать ополчение для защиты страны против норманнов, полагая, что Рорик, изгнанный из Фризии “конкингами”, мог возвратиться с помощью датчан»{530}. Конкинги были вооруженные ополченцы из числа местных жителей, неудовольство которых чем-то вызвал Рорик. После смерти Лотаря владения покойного были разделены между его братьями, и, по мнению Г. Ловмянского, Рорик стал вассалом обеих монархов. В 870 г. он встречается с Карлом Лысым, а два года спустя прибывает к нему с Родульфом, сыном Харальда Клака. Как отмечает Е.В. Пчелов, Рорику были возвращены земли во Фризии, и он признал себя верным вассалом Карла. В июне следующего, 873 г. Рорик приносит присягу Людовику Немецкому, и это последнее упоминание о нем в хрониках. Под 882 г. Вертинские анналы сообщают, что земли Рорика во Фризии перешли к его дальнему родственнику Годфриду после принятия им крещения. Смерть Рорика Фрисландского произошла между 873 и 882 гг. Наконец, под 884 г. Ведастинские анналы упоминают племянника Рорика, Зигфрида, который помог франкам во время их переговоров с норманнами в Амьене{531}.

Такова биография человека, которого норманисты пытаются отождествить с летописным Рюриком. Как может убедиться любой непредвзятый читатель, в западных хрониках нет ни малейшего намека не то что на призвание Рорика в Восточную Европу, но даже на осуществление им хоть каких-то контактов с этим регионом. Последнее обстоятельство норманисты решили обойти с помощью Жития святого Анскария: возможно, что Рорик, вместо того чтобы охранять полученный два года назад лен, был среди безымянных данов, напавших на Бирку и впоследствии разграбивших неназванный славянский город, который, возможно, был Новгородом или Ладогой. Единственная зацепка норманистов — схожесть имен и то, что оба персонажа жили в одно и то же время. «Хронологические лакуны гармонично соответствуют годам событий и нахождению Рорика или в Европе, или на Руси, — категорически утверждает С.С. Алексашин. — Не имеется прямых сообщений о походе или назначении Рорика на Русь. Но совокупность косвенных доказательств и взаимозависимость событий друг от друга очевидны и достаточны для идентификации обеих личностей как одного субъекта истории»{532}. Увы, даже с учетом того, что в ПВЛ упомянуты всего лишь две даты, связанные с Рюриком, — его призвание и смерть — полностью гармоничного соответствия не получается, поскольку из западных источников вполне можно сделать вывод, что в год призвания Рюрика Рорик был уже во Фризии. Если же учесть мнение изучавших летопись специалистов о том, что даты в ПВЛ были проставлены впоследствии, в пользу чего свидетельствует и ошибочная датировка похода Аскольда и Дира на Царьград, то даже это совпадение дат вполне может оказаться случайным. Кроме того, Никоновская летопись под 864 г. сообщает об убийстве Рюриком Вадима Храброго и многих иных новгородцев. Под этим годом западные хроники Рорика не упоминают, но с учетом того, что он недавно вернулся в Фризию и, как отмечал в 863 г. Гинкмар, без боя сумел заставить «удалиться из устьев Рейна вторгнувшихся туда норманнов», достаточно маловероятно, чтобы он оставил только что налаженную оборону своего лена и вновь отправился на Восток. Что же касается схожести имен, то еще Г. Ловмянский отметил, что среди датских королей и викингов IX в. мы встречаем четырех различных Годфридов и, по всей видимости, столько же Гаральдов.

В этой трудной ситуации на помощь норманистам, как всегда, пришла археология. Вышеупомянутые три автора очень кстати вручают хромающей на обе ноги теории отождествления новый костыль: «В то же время до самого конца X столетия нет никаких сведений о нападениях викингов на Ладогу. Время набегов и “даней” сменяется длительным периодом взаимовыгодных торговых, политических и культурных связей. К этому времени относится обособленное варяжское кладбище в Ладоге, едва ли не единственный в пределах Древней Руси самостоятельный скандинавский курганный могильник в урочище Плакун… Раскопано около 15 курганов: в 7 или 8 из них содержались погребения по обряду сожжения в ладье (обычай, типичный для дружин викингов и представленный во всех Скандинавских странах, а также за пределами Скандинавии, в местах особой активности норманнских дружин); одно погребение в деревянной камере… Датировка могильника — 850–925 гг. Весьма скромные по составу материалы Плакуна (бусы, ладейные заклепки, обломки гребней, единичные находки оружия) соответствуют представлениям о положении Рюрика и его дружины… Обособленному кладбищу дружины и двора пришлого конунга противостоят в Ладоге 5–7 групп сопок, монументальных насыпей со сложным переплетением славянских, балтских, финских, скандинавских черт погребальной обрядности»{533}. Однако и этот аргумент оказывается не намного сильнее предыдущих. Ничем, кроме настойчивого желания любой ценой доказать скандинавское происхождение Рюрика, нельзя объяснить объявление «весьма скромного» с «единичными находками оружия» могильника «кладбищем дружины и двора пришлого конунга». Даже из изложения самих авторов видно, что никаких объективных археологических данных для подобной однозначной атрибутации нет. Еще меньше оснований считать обнаруженные в захоронениях артефакты принадлежащими ближайшему окружению главы «транснационального торгового сообщества». Выше уже приводилось мнение А. Пауля о том, что данный могильник вполне мог принадлежать и выходцам с Рюгена. Наконец, не все в порядке и с хронологией — другой археолог-норманист К.А. Михайлов отнес само возникновение могильника в урочище Плакун к началу X в.{534}

Настоящей радостью для сторонников гипотезы отождествления стала находка фризского кувшина в кургане № 7 данного могильника с женским трупосожжением в ладье. То, что на сосуде был изображен крест, повлекло за собой предположение, что он использовался для церковных служб, а это, в свою очередь, новое предположение о распространении христианства на Руси во время Рюрика. Клерикальный норманист А.Е. Мусин на основании фрагментов данного сосуда уверенно заявляет: «Таким образом, перед нами древнейшее свидетельство, подтверждающее начало христианизации населения Древней Руси и его знакомства с новой религией, хотя бы в лице скандинавов, несших службу на Руси. Как мы видим, эти археологические свидетельства совершенно синхронны сообщению письменных источников о начале проникновения христианства в этот регион, вне зависимости от того, какое бы отождествление Рюрика здесь не предлагалось. Однако необходимо признать, что в свете предложенного отождествления Рюрика Новгородского и Рорика Ютландского, хотя и не всеми принимаемого, христианские древности Северной Руси в середине IX в. получают принципиально новую интерпретацию, поскольку хорошо согласуются со сведениями жития св. Ансгария»{535}. Напрашивающийся контраргумент о том, что трупосожжение плохо согласуется с христианской религией автор отводит соображением о том, что погребальный обряд зависит прежде всего от его участников. В связи с этим стоит вспомнить Ольгу, которая, будучи христианкой, просила своего сына-язычника не погребать ее по языческому обряду. Однако если взглянуть на карту распространения фризской керамики (см. рис. 11), то мы увидим, что подобные сосуды были обнаружены не только в скандинавских языческих землях, но и у западных славян, которые всеми силами сопротивлялись насильственной христианизации. Следовательно, данный сосуд да еще несколько гребней свидетельствуют лишь о прямых либо опосредованных экономических связях с Фризией, в чем, учитывая трансконтинентальный характер шедшей через Ладогу торговли, нет ничего удивительного. Если переводить вопрос в археологическую плоскость, то фризскому сосуду может быть противопоставлена гораздо более многочисленная западнославянская керамика. Намертво замкнутая на собственные аксиомы логика норманистов работает примерно по следующему принципу: «Рюрик был скандинавом — следовательно, у скандинавского конунга должна была быть скандинавская дружина — следовательно, могильник в урочище Плакун является скандинавским — следовательно, захороненные в нем люди являются дружинниками конунга — следовательно, археологические данные доказывают, что Рюрик был скандинав».

Однако сторонники тождества обеих персонажей сталкиваются еще с целым рядом трудностей. ПВЛ совершенно четко отмечает, что пришедшие на восток три брата «пояша по собе всю Русь». Сделать так, чтобы сидевший во Фрисландии датский конунг оказался тесно связан со шведами-руотси, гребущими вдоль финских хладных скал, было трудной задачей, но норманисты с успехом справились и с ней. В очередной раз прибегнув к излюбленной норманистской волшебной палочке, Ф. Крузе даже не предположил, а директивно постановил, что упомянутые в Вертинских анналах под 839 г. послы-свеоны хакана росов должны были возвращаться к себе через фрисландские владения Рорика{536}. Однако что сделал Людовик с этими посолами, в которых он заподозрил шпионов, совершенно неизвестно. Он мог их казнить, оставить в тюрьме, отправить обратно византийскому императору или отпустить — в источниках об этом ничего не говорится. Еще более дискуссионным является вопрос локализации Русского каганата. Поскольку сам титул указывает на хазарское влияние, различные исследователи видят его столицу обычно в Ладоге или Киеве, но никак не в Швеции, где нет ни единого намека на то, чтобы кто-либо из правителей носил подобный титул. Даже если допустить, что шведы решили не возвращаться к своему правителю, а отправиться на родину, они вполне могли попасть туда через Данию, и никакой необходимости заезжать к фризам у них не было. Еще проще решил эту дилемму Н.Т. Беляев, отождествивший Рустрингию с Русью. Насколько мне известно, эту версию не поддержал ни один из лингвистов даже из числа норманистов.

Новые проблемы апологетам отождествления принесли данные генетического исследования далеких потомков Рюрика. Неожиданно выяснилось, что первая княжеская династия была неоднородна в генетическом отношении. У части обследованных была выявлена гаплогруппа N1с1а, у части — R1а1. Последняя является славянской, этническая атрибутация первой весьма неоднозначна. Подавая итоги генетического изучения Рюриковичей в жанре сенсации, С. Кравченко и Н. Максимов, надеявшиеся, что результаты подтвердят норманнское происхождение основателя княжеской династии, так говорят о получившемся результате: «Много тысяч лет назад эта гаплогруппа (N. — М.С.) возникла в Азии, прошла через Урал и Сибирь и достигла берегов Северного и Балтийского морей в Северной Европе — в Финляндии и Скандинавии. Сегодня носители этой гаплогруппы — финно-угорские народы и небольшая часть современных шведов с норвежцами. В России она встречается чаще всего за Уралом — например, у ненцев и якутов. Впрочем, поиск по базе данных показал, что в родственниках у Шаховского в основном финны и шведы — но это потому, что там анализы сдают куда чаще, чем в Ямало-Ненецком автономном округе»{537}. Нечего и говорить, что результаты ДНК-анализа были истолкованы норманистами и антинорманистами в свою пользу. Норманист В.Г. Волков утверждает: «Рюриковичи N1c1 принадлежат к особому субкладу этой гаплогруппы — N1c1d1, определяемому наличием SNP-маркера L550 (N-L550). В свою очередь этот субклад разбивается на две ветви, названные нами скандинавской и южнобалтийской. Представители первой ветви в основном проживают на территории Норвегии, Швеции и Финляндии. Представители второй ветви в Латвии, Литве, Северной Польше и Белоруссии»{538}. С.С. Алексашин честно отмечает: «Так как принято (так считают авторы проекта) мнение о происхождении Рюрика из Скандинавии, то авторами проекта был отобран результат с гаплогруппой N1e1а, и по имеющимся результатам генетических исследований (в SNP-маркерах) европейских жителей был сделан вывод о происхождении корней Рюрика в Упландии, к югу от Стокгольма. Таким образом, местечко Рослаген, что расположено у моря севернее Стокгольма, стало родиной Рюрика. Это место приблизительно в V–VI вв. было занято финским населением. К слову сказать, эту же гаплогруппу имеют примерно 16% жителей центральных областей России. Она наиболее распространена среди потомков финно-угорских племен и часто встречается на Севере России. Скандинавские викинги пришли в этот регион позже и были перемешаны с финнами. Тем не менее финские гены сохранились по отцовской линии. (…) “Результаты Дмитрия Шаховского можно интерпретировать по-разному. Но я бы причислил его не к скандинавам, а все же к финно-уграм. Тогда легенда о призвании варягов приобретает особый колорит”, — говорит сотрудник лаборатории популяционной генетики Медико-генетического научного центра РАМН О. Балановский»{539}. Все это показывает, что старый норманистский миф о Рослагене самым непосредственным образом влиял на интерпретацию данных генетического исследования. Что касается этнического определения интересующей нас гаплогруппы, то скандинавской ее считать едва ли возможно. В.В. Долгов отмечал: «С той же степенью условности группу N1с1 а можно считать “скандинавской”. Наиболее “чистыми” ее представителями являются удмурты (68%) и финны (61%). Среди шведов представителей этой гаплогруппы меньше, чем “славянской” R1a1 (9 против 19)»{540}. «Почти все представители N1e относятся именно к N1c1. (…) Среди сибиряков гаплогруппа Nie обнаружена у якутов (80%). (…) Эта гаплогруппа была также выявлена у 13, 13, и 29% российских славянских групп Курской, Тверской и Архангельской областей соответственно. У белорусов частота гаплогруппы N1e составляет от 8% на юге до 15% на севере. Ее частота достигает 60% у финнов и около 40% у латышей и литовцев. В северных русских популяциях встречаемость этой гаплогруппы также довольно высока (около 30%), максимальное значение выявлено у населения Лешуконского района Архангельской области (46%, выборка “Мезень”). (…) У эстонцев — 30,6%, марийцев — 31,5%, мордвы — 16,9%, коми — 22,3%»{541}. Вновь мы видим подгонку новых данных под старые представления. Однако в этом случае нас интересует даже не это, а то, что даже в норманистской интерпретации результатов ДНК-анализа предки Рюрика должны были происходить из Норвегии, Швеции или Финляндии, как это очертил В.Г. Волков, но отнюдь не из Дании.

Следует отметить, что тот же С.С. Алексашин выдвинул весьма интересную версию, объясняющую наличие у далеких потомков Рюрика двух совершенно различных гаплогрупп. Женой Владимира Мономаха была шведская принцесса Ингигерд, первым женихом которой являлся Олав II Толстый, прозванный после смерти святым. Хоть молодые люди любили друг друга и сами скандинавские саги подчеркивают, что «они любили друг друга тайной любовью», политические соображения склонили отца Ингигерд выдать ее за русского князя. Отношения между супругами, судя по тем же сагам, оставляли желать лучшего. В 1029 г. на Русь приезжает ее первый жених Олав, а «в 1030 г. появился плод тайной любви… Ингигерд родила сына Всеволода». Сопоставляя все эти обстоятельства с данных генетического исследования С.С. Алексашин заканчивает свою статью следующим образом: «Таким образом, у славянской версии о происхождении князя Рюрика из варяжской Руси, новгородских славян, как писал Нестор и как считают немецкие историки, больше всего шансов быть единственной и основной теорией генезиса русской нации»{542}. Эти слова были написаны им в 2008 г., однако всего лишь два года спустя, в 2010 г., этот же автор, как было показано выше, с полной уверенностью утверждает, что «совокупность косвенных доказательств» «достаточна для идентификации» Рорика Фрисландского и летописного Рюрика «как одного субъекта истории». На этом примере мы видим силу вбитых в головы норманистов догм. Даже когда отдельные представители данного течения оказываются способны воспринимать новую информацию и делать на ее основе самостоятельные выводы, то она с течением времени все равно вытесняется из их сознания ранее затверженным символом веры, который декларируется несмотря на то, что прямо противоречит фактам, ранее изложенных этим же самым автором.

Наконец, обратимся к ряду ключевых факторов, рассмотрение которых способно дать однозначный ответ относительно возможности или невозможности отождествления двух этих личностей. Несмотря на то что ПВЛ однозначно говорит, что конфедерация четырех восточноевропейских племен самостоятельно изгнала варягов, норманисты утверждают, что главной причиной призвания варяжских князей была их функция защиты от набегов из-за моря. Настаивая на тождественности Рорика Фрисландского и летописного Рюрика, еще Ф. Крузе постулировал следующую мысль: «На каком основании он получил владения в Германии и Лотарингии, именно чтобы оберегать их от грабительства прочих норманнов… на таком же основании является Рюрик и в России»{543}. Поскольку западные хроники неоднократно упоминают Рорика в Фрисландии уже после призвания варягов на Русь, возникает закономерный вопрос: как можно было наладить одновременную эффективную оборону двух весьма отдаленных друг от друга земель от набегов викингов?

Печальный пример последнего англосаксонского короля Гаральда показывает, что решить задачу защиты даже одной страны от нападений скандинавов с разных сторон было очень трудно, а ведь ему надо было совершить со своей армией сухопутный переход, а не плыть с ней за два моря. За полтора столетия, как была высказана гипотеза тождества Рорика Фрисландского и отечественного Рюрика, ее апологеты так и не удосужились дать ответ на этот главный принципиальный вопрос. Даже если они знают на него ответ, они стойко хранят свою военную тайну от непосвященных. В силу их молчания по этому поводу нам придется рассмотреть все возможные варианты. Во-первых, можно было разделить свою дружину между двумя территориями. Однако для любого опытного воина было очевидно, что таким образом лишь ослаблялась бы оборона в обеих землях. Во-вторых, Рорик со своей дружиной мог находиться в одном месте, которым, судя по западных хроникам, была Фрисландия, и в случае нападения на другую охраняемую им территорию прийти к ней на помощь. Чисто теоретически такой вариант был возможен, но как он выглядел в реалиях IX в.? В случае нападения викингов на восточных славян все суда последних сжигались или захватывались. Тем не менее допустим, что какому-то их судну удалось остаться невредимым и, благополучно проплыв по прибрежным водам, которые в тот момент контролировал флот противника, направиться на запад. Гораздо позднее эпохи призвания варягов Адам Бременский отмечал, что от Волина до Новгорода 14 дней пути плавания под парусами. Путь от Волина до Дании занимал как минимум столько же, и еще какое-то время требовалось на то, чтобы обогнуть Данию и приплыть во Фризию. Даже при стечении всех благоприятных обстоятельств весть о нападении на восточноевропейские земли дошла бы до Рорика через полтора месяца. Допустим, что он немедленно с дружиной направился бы на помощь. Опять-таки при благоприятных погодных условиях дорога заняла бы у него еще полтора месяца. Однако за три месяца викинги несколько раз могли бы разграбить приморские земли и спокойно вернуться домой с добычей, а Рорик приплыл бы к давно остывшему пепелищу.

Наконец, третьим теоретическим вариантом было курсирование между Фризией и Восточной Европой, но на практике это означало оставление без защиты обеих своих земель. Следовательно, обеспечить одновременную защиту обеих территорий было практически невозможно. Еще лучше невозможность подобного должны были понимать призвавшие варягов славяне и финно-угры.

Как следует из текста летописи, непосредственной причиной призвания варягов стало стремление восточноевропейских племен установить в своих землях правду и наряд. Следовательно, одной из важнейших обязанностей трех братьев было осуществление правосудия. Однако и с этой ключевой функцией Рорик Фрисландский справиться не мог. Правосудие в глазах призывавших Рюрика славянских племен означало следование нормам славянского права, знать которые скандинавский конунг едва ли мог. Во-вторых, даже зная их, едва ли он мог осуществлять правосудие в Восточной Европе, сам находясь во Фрисландии. Не следует забывать, что призвание последовало сразу после опустошительной междоусобной войны, в ходе которой взаимных обид и претензий у местных племен должно было накопиться предостаточно. Едва ли решившие призвать варяжских князей племена согласились бы ждать по нескольку лет появления Рорика для разрешения своих споров или стали бы по каждому поводу ездить судиться к нему в Фрисландию. Таким образом, предполагать тождество Рюрика и Рорика в данном контексте означает фактически приписывать восточноевропейским племенам IX в. психологию крепостных крестьян XIX в. с их знаменитым принципом «Барин к нам приедет, барин нас рассудит». Следовательно, каждый, кто соглашается с тем, что одной из функций призванных князей было осуществление правосудия, и при этом допускает тождество рассматриваемых персонажей, тот на самом деле проецирует на наших далеких предков сложившиеся почти тысячу лет спустя представления. Едва ли стоит говорить, что подобный перенос реалий одной эпохи на реалии другой с наукой не имеет ничего общего, однако, как мы увидим ниже, и в другом аспекте норманисты не гнушаются подобным приемом.

Наконец, следует обратить внимание на еще один важный аспект. Как мы помним, до 867 г. Рорик был изгнан из Фризии местными жителями. Следовательно, датский конунг был далеко не лучшим господином для своих подданных. С учетом того что приведшее к изгнанию поведение едва ли появилось у феодального сеньора в одночасье, можно допустить, что недовольство Рориком копилось фризами в течение ряда лет. Зная это, сторонники отождествления не только наделяют наших далеких предков психологией крепостных крестьян, но и представляют их полными дураками, которые даже не удосужились поинтересоваться характером своего будущего князя перед его призванием. Если же они предварительно расспросили фризов об их правителе, то едва ли стали бы приглашать князя, имеющего конфликты со своими подданными.

В дополнение к этим ключевым моментам приведем еще ряд соображений. «Многоречивые скандинавские саги», как их охарактеризовал Ф. Крузе, были весьма склонны воспевать действительные и выдуманные подвиги своих соотечественников. Однако ни в одной из них не упомянут ни Рюрик, ни его ближайшие потомки, владения которых в десятки, а то и в сотни раз превосходили земли других скандинавских конунгов. Исследуя генеалогию правителя Фризии, Е.В. Пчелов отмечал: «Рорик принадлежал к династии ютландских правителей, связанных родственными узами с датскими и норвежскими династиями»{544}. Однако посвященная именно норвежскому правителю «Сага об Олаве Святом» характеризует потомка Рюрика Ярослава Мудрого как неизвестного «иноземного конунга», одновременно так описывая герцогов Нормандии: «От Хрольва пешехода ведут свой род все ярлы Руды, и они всегда считали себя родичами норвежских правителей, гордились этим и всегда были лучшими друзьями норвежцев…»{545} Контраст в восприятии правителей Нормандии и Древней Руси в рамках одного и того же текста совершенно очевиден. Даже если допустить, что по какой-то невероятной причине авторы саг дружно проигнорировали размеры державы Рорика на востоке и его происхождение, было еще одно немаловажное обстоятельство, на которое они не могли не обратить внимание. Выше уже отмечалось, что Восточная Европа воспринималась скандинавами как «Великая Швеция», первоначальная родина Одина и других скандинавских богов. Тот же Снорри Стурлусон упоминал, что Свейгдир, один из скандинавских конунгов, специально посещал Великую Швецию в поисках Жилища Богов и Одина. В свете этого представляется совершенно невероятным тот факт, что ни один из скандинавов не обратил внимания на тот факт, что потомки скандинавского конунга стали правителями той самой легендарной «Великой Швеции». Кроме того, с учетом родственных связей Рорика вполне естественно было бы ожидать появления на Руси его ближних и дальних родственников. Однако в 884 г. Ведастинские анналы упоминают его племянника Зигфрид во Франции, да и в дальнейшем ни один из родственников Рорика не приезжает к своим богатым восточноевропейским родственникам.

Не менее невероятным является и полное молчание западных хроник о восточных владениях Рорика. В.Е. Яманов подчеркивает, что «именно “широкая известность” Рорика на Западе делает малоубедительной гипотезу о возможности появления его в Приладожье. А такая далекая экспедиция за пределы западного цивилизованного мира, предпринятая хорошо известным человеком и увенчавшаяся блестящим результатом, повлиявшая на экономическую обстановку во всей Северной Европе, не могла не оставить сведений в западных хрониках или в северных преданиях, хранящих следы гораздо менее масштабных предприятий. Но даже намека на нее нигде не обнаруживается. (…) Отсутствие Рорика в своем лене (а значит, и отсутствие его дружины) означало, что там не было административной власти и военной защиты, а это было равносильно его отказу от этого лена. Аналогичным было бы положение Рорика, как князя Верхней Руси. Обстоятельства его призвания и выполняемые функции (согласно мнению сторонников “гипотезы отождествления”) должны были бы исключить саму возможность его длительного отсутствия в формирующемся государстве, в котором только личное пребывание князя (как и его дружины) могло в тот момент обеспечить хрупкое политическое равновесие и военную безопасность»{546}. Тем более невозможно представить себе полное молчание западных анналистов, если согласиться с совершенно фантастическими утверждениями С.С. Алексашина о том, что «в традициях Франкской империи… статус Рорика на Руси приравнивался бы к статусу вице-короля» или «что Рюрик, благосклонно принявший византийского архиерея, был им помазан на царство с присвоением титула василевса»{547}. Абсурдность и абсолютная бездоказательность подобных домыслов, прямо противоречащих принципам, завещанным Константином Багрянородным своим приемникам, делает излишним их опровержение. Не менее показательно молчание и двух других важных источников. Стремившийся максимально прославить датскую историю и в связи с этим неоднократно упоминавший об успешных войнах данов с Русью Саксон Грамматик ровным счетом ничего не говорит о восточноевропейских владениях Рорика Фрисландского. Адам Бременский, получивший часть сведений во время бесед с «мудрейшиим королем данов», который уж точно должен был знать о выдающихся успехах своего соотечественника, отмечает получение лена Рориком от императора («Император воспринял Харальда из священной купели и… дал ему бенефиций по ту сторону Эльбы, а его брату Хорику пожаловал часть Фризии, чтобы он сдерживал там пиратов»{548}), но точно так же ни слова не говорит о его призвании на Русь. Гробовое молчание обоих авторов об обретении Рориком обширных земель на востоке Европы и основании там династии как нельзя более убедительно свидетельствуют о полной несостоятельности гипотезы отождествления.

Наконец, следует иметь в виду еще немаловажное обстоятельство. Из текста ПВЛ следует, что составлявший ее монах-летописец всячески старался удревнить время появления христианства на Руси и для этого даже придумал легенду о путешествии апостола Андрея по пути «из варяг в греки». Поскольку раскол христианства на католичество и православие состоялся лишь в 1054 г. совершенно невероятным представляется тот факт, что при подобном ярко выраженном стремлении автор летописи проигнорировал то обстоятельство, что основатель княжеской династии был христианином. Западные хроники совершенно определенно констатируют крещение Рорика, и, если верить А.Е. Мусину, начало христианизации населения Древней Руси исходило из его ближайшего окружения. Почему ни один из отечественных летописцев не обратил внимания на подобные факты также совершенно непонятно. Можно еще допустить, что в силу какой-то совершенно невероятной случайности деятельность Рорика не получила отражения в скандинавской, западноевропейской или древнерусской традициях, но возможность единодушного молчания всех трех из них практически равна нулю. Приведенные выше данные показывают, что вся гипотеза о том, что Рорик Фрисландский является летописным Рюриком, основывается лишь на сходстве имен и жизни обоих персонажей примерно в одно и то же время, не имея ни одного реального доказательства их тождества. Их отсутствие норманисты с лихвой восполняют своими предположениями, колеблющимися от сомнительных до абсолютно абсурдных, число которых ими возведено даже не в десятую, а в двадцатую степень. Разумеется, отсутствие реальных фактов нисколько не мешает им преподносить собственные догадки в качестве весьма вероятной или уже полностью доказанной научной теории. Вместе с тем анализ причин, ради которых призывались варяжские князья, в контексте исторической реальности той эпохи показывает принципиальную невозможность отождествления обоих персонажей. Если к этому добавить рассмотренное выше красноречивое молчание всех трех групп источников, в которых должна была отразиться деятельность Рорика, будь он на самом деле основателем древнерусской княжеской династии, то единственно возможным выводом из изложенного материала станет заключение о полной надуманности гипотезы отождествления.

Глава 10.

КАК НОРМАНИСТЫ ИЗБАВЛЯЛИСЬ ОТ БРАТЬЕВ РЮРИКА

Поскольку скандинавские саги не знают не только Рюрика, которого с натяжками еще пытаются выдать за Рорика, но и Синеуса и Трувора, братья основателя русской княжеской династии не пользуются любовью норманистов, сочинивших в отношении их теорию «ошибки перевода». Л.С. Клейн так обобщил ее различные варианты: «Скорее всего, в каком-то скандинавском или латинском тексте речь шла об одном Рюрике, а другие два брата появились в результате ошибки одного из передатчиков легенды, слабо знакомого со скандинавскими языками и латынью. В XIX в. полагали, что первоначальный текст был “Rurik und sine getruwen” (“Рюрик и его дружина”), но И. Первольф считал такое объяснение курьезным. Позже объяснили дело так: эпитеты Рюрика sig-niotr (верный) и thruwar (победоносный) были ошибочно прочтены как имена. Очень распространенное объяснение: в саге говорилось, что Рюрик пришел со “своим домом” (sin hous, sine hus) и “верной дружиной” (trej wory, thru varing, tru vor), откуда образовались Синеус и Трувор. В России это объяснение популяризовал известный дипломат генерал А.А. Игнатьев и принял Рыбаков. Но оно основано на плохом знании шведского языка. По самому последнему объяснению, обычное для военно-исторических сочинений латинское выражение “turbarum seneus” (“над толпами старейший”), поставленное после имени Рюрика, древний переводчик прочел как собственные имена — так родились Трувор и Синеус»{549}. Несостоятельность с филологической точки зрения «ошибки перевода» признают и туземные норманисты В.Я. Петрухин и Е.А. Мельникова, констатирующие, что «необоснованны и не соответствуют морфологии и синтаксису древнешведского языка попытки истолковать имена Синеус и Трувор как осмысленные летописцем в качестве личных имен древнешведские фразы “со своим домом и верной дружиной”, подразумевающие восхождение легенды к прототипу на древнешведском языке»{550}. Еще менее обоснованы предположения, что автор ПВЛ неправильно понял какой-то латинский текст. Нет ровным счетом никаких данных, позволяющих предположить, что шведы не то что в IX в., а даже в XII в. записывали какие-либо исторические предания на родном или латинском языках. Древнейшим шведским произведением такого рода является «Сага о гутах», датируемая XIII–XIV вв. и относящая существование Руси к готской эпохе. Считать, что шведские переселенцы в Восточной Европе начали записывать исторические предания ранее, чем это стали делать у них на родине, также нет ровным счетом никаких оснований.

Однако, несмотря на полное отсутствие доказательств и противоречие исторической реальности данным языкознания, норманисты упорно возвращаются к теории «ошибки перевода» (последняя попытка была предпринята Н.Н. Гриневым в 1989 г. и СЛ. Николаевым в 2012 г.). Почему? Первоначально таким образом норманисты хотели найти еще одно «доказательство» скандинавского происхождения Рюрика. Однако уже в XX в. в ходе раскопок трех центров Северной Руси, где, согласно летописи, сели три призванных варяжских князя, выяснилось, что обнаруженные там археологические данные категорически противоречат норманистской трактовке Сказания о призвании варягов. Выше уже говорилось о крайне незначительном количестве скандинавских вещей в Новгороде. В остальных двух центрах их еще меньше. В «Белоозерском округе само присутствие скандинавов, судя по археологическим находкам, слабо прослеживается не только в IX, но и в X в.»{551}. Отсутствие на Белом озере значительных серий вещей скандинавского происхождения отмечают и другие специалисты{552}. Что касается Изборска, то исследовавший его В.В. Седов отмечал, что «ни в домостроительстве, ни в культовых элементах, ни среди вещевых материалов не обнаруживается явных маркеров, указывающих на проживание выходцев из Скандинавии»{553}. В другом своем выступлении этот исследователь отметил единичность скандинавских находок на городище и особо подчеркнул, что «в археологических материалах Изборска проникновение скандинавов и пребывание дружины одного из легендарных братьев Рюрика (если подразумевать под ним скандинава. — M. С.) не находит какого-либо подтверждения»{554}. С тем, что в Изборске вряд ли проживал знатный скандинав, был вынужден согласиться и норманист А.Н. Кирпичников. Зато во всех трех городах в древнейших горизонтах культурного слоя была обнаружена западнославянская керамика (среди лепных сосудов Изборска VIII — IX вв. она составляет более 60%){555}, а в домостроительной традиции Изборска изначально преобладали наземные срубные дома, имеющие аналоги в домостроительстве бассейнов Вислы и Одера{556}.

Столкнувшись с очевидным несоответствием своих представлений о скандинавском происхождении варягов и отсутствием сколько-нибудь существенного количества скандинавских древностей или хотя бы тех артефактов, которые они могли бы выдать за скандинавские, в тех центрах, где, согласно недвусмысленному указанию летописи, находились резиденции трех варяжских князей, норманисты сделали весьма странные выводы. Часть из них вернулась к отрицанию существования братьев Рюрика, другая их часть пошла другим путем. Если скандинавских древностей нет в Изборске и Белоозере, значит, оба этих города должны находиться в другом месте. Некоторые норманисты стали утверждать, что раскопанные летописные Изборск и Белоозеро — это совсем не те Изборск и Белоозеро, где сидели варяги. Применительно к первому была вытащена из архива старая гипотеза Миллера, что Изборск — это на самом деле Иссабург, то есть город на реке Иссе. Натянутость подобного толкования названия древнерусского города, равно как и то, что от самой этой реки до Изборска по прямой 94 версты, нисколько не смутила норманистов. Сначала Д.А. Мачинский объявил, что река Великая, на которой стоит Псков, — это и есть река Иса, а впоследствии идею о том, что древний Изборск — это на самом деле Псков, активно пропагандировал C.B. Белецкий{557}. На роль Белоозера подбирали Киснему{558} или Крутик (последнюю — все тот же С.В. Белецкий){559}. Критерий для подобного кардинального пересмотра всех письменных и археологических данных был только один — наличие в выбранном месте хоть каких-то скандинавских вещей, позволяющих подогнать летописные и археологические данные под избранную концепцию. Нечего и говорить, что все подобные построения были шиты белыми нитками. Славянское происхождение названия города Изборска были вынуждены признать даже такие норманисты, как Т.Н. Джаксон и Т.В. Рождественская{560}. С археологической точки зрения ошибочность построений С.В. Белецкого показал Н.В. Лопатин{561}. Абсолютно безосновательны были попытки найти замену и летописному Белозерску{562}. Таким образом, попытка наиболее рьяных норманистов откровенно подогнать факты под излюбленную догму вызвала несогласие даже среди части их единомышленников. Настоящий ученый стремится к поиску истины даже в том случае, когда она противоречит его любимым теориям и фактам. Что он делает, когда объективные факты не соответствуют исповедуемой им теории? Как минимум остановится и постарается заною оценить истинность своей теории. Совершенно противоположным образом повела себя часть норманистов, постаравшись подогнать факты под собственную концепцию. В этом примере, как в капле воды, отразилась вся «научная» логика норманизма: если история не соответствует их гипотезы, то тем хуже для реальной истории.

Глава 11.

РЮРИК, СЫН ГОДЛИБА И ВНУК ГОСТОМЫСЛА

В отличие от Скандинавии память о Рюрике сохранилась на южном берегу Варяжского моря в мекленбургских генеалогиях и написанной там же Гюстровской оде 1716 г. Последнее произведение было посвящено свадьбе мекленбургского герцога Карла Леопольда и Екатерины Иоанновны, дочери старшего брата Петра I. Прославляя это бракосочетание, автор оды обращается к его далекому историческому прецеденту:

Сегодня же напомнить должно то, Что были Венд, Сармат и Рус едины родом. Хочу спросить у древности о том, Как королём и почему у нас стал Вицлав, Что своим браком и примером показал, Какое Венд и Рус нашли у нас богатство? Великое оно для Вендов и для Русов, Ведь от него их славные правители пошли.

В комментарии 1716 г. к данному месту говорилось: «Мекленбургские историки Латом и Хемниц считали Вицлава (Witzlaff, или Vitislaus, Vicislaus, а также возможно написание Witzan, Wilzan) 28-м королём вендов и ободритов, который правил в Мекленбурге во времена Карла Великого. Он женился на дочери князя Руси и Литвы, и сыном от этого брака был принц Годлейб (Godlaibum, или Gutzlaff), который стал отцом троих братьев Рюрика (Rurich), Сивара (Siwar) и Трувора (Truwar), урождённых вендских и варяжских (Wagrische) князей, которые были призваны править на Русь»{563}. Согласно сочинению мекленбургского нотариуса Ф. Хемница, написанному в 1687 г. и использованному в труде 1717 г. Ф. Томаса, и генеалогическим таблицам С. Бухгольца, опубликованным в 1753 г., ободритский князь Витслав был дедом трех братьев, а король вендов и ободритов Гостомысл (которого не следует путать с новгородским посадником) приходился трем этим братьям племянником (Рис. 18).

Хоть все эти данные по мекленбургским генеалогиям и были написаны или опубликованы в ХVII—ХVIII вв., однако восходят они, судя по всему, к более ранней традиции, поскольку еще в 1226 г. в Гюстрове была заложена церковь Святой Цецелии, в которой на камне была вырезана мекленбургская родословная{564}. Следует отметить, что средневековые франкские анналы упоминают короля ободритов Виццина или Витцана, убитого саксами в 759 г.{565}, и ободритского князя Гостомысла, убитого Людовиком Немецким в 844 г.{566} Точно так же известен средневековым хроникам и Годлиб, отец Рюрика согласно мекленбургской генеалогии. Он был повешен датским королем Годофридом в 808 г., когда скандинавский предводитель захватил город ободритов Рерик{567}. Судьба этих трех ободритских правителей отражает трагическую судьбу возглавляемого ими народа, исчезнувшего с лица земли под совместным натиском германцев и скандинавов. Трех сыновей Годлиба современные описываемым событиям западные хроники не знают, что, впрочем, неудивительно, если принять во внимание то, что они были призваны на восток Европы и исчезли из поля зрения западных средневековых анналистов. 

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКОЕ ДРЕВО КОРОЛЕЙ ВЕНДОВ И ОБОДРИТОВ

Рис. 18. Мекленбургская генеалогия (Источник: Меркулов В.И. Откуда родом варяжские гости? М., 2005) 

Следует отметить, что имена Рюрика и Гостомысла оказываются между собою связанными и на востоке Варяжского моря. Для понимания причин этой связи обратимся к одной странности, которая содержится в Сказании о призвании варягов. Согласно ему после изгнания варягов между четырьмя племенами на севере Восточной Европы вспыхивает междоусобная война. Однако вместо завоевания одного племени другим по общему согласию происходит приглашение трех князей из числа тех варягов, которых эти же племена за несколько лет до этого сами изгнали за море. Как справедливо обращал внимание С.А. Гедеонов, у западных славян тоже неоднократно бывали межплеменные войны, однако они не приглашали к себе в князья скандинавов или германцев, хоть и находились с ними в гораздо более тесных сношениях, чем восточные славяне. Эту недосказанность со стороны летописца пытались восполнить последующие источники, которые, возможно, донесли до нас то, о чем хотел умолчать автор или редакторы ПВЛ. Более поздние летописи, такие как Воскресенская, Ермолинская, Львовская и Новгородская четвертая летопись, упоминают новгородского старейшину Гостомысла, который перед своей смертью дал новгородцам совет призвать Рюрика. Это предание о Гостомысле восходит к довольно устойчивой новгородской устной традиции об этом персонаже. Достаточно долго в этом городе бытовало предание о его могиле на Волотовом поле, а официальный список новгородских посадников, включенный в Новгородскую первую летопись, открывается именно именем Гостомысла{568}. Как утверждал А.А. Шахматов, упоминание старейшины Гостомысла в летописях восходит к своду 1167 г., а в самом Новгороде был даже род бояр Гостомысловых{569}.

Однако почему Гостомысл дал соплеменникам такой совет? Ответ на этот вопрос дает Иоакимовская летопись. Согласно ей, у Гостомысла было четыре сына и три дочери. К моменту его смерти сыновья его все погибли, а дочери были выданы замуж за других правителей. Согласно вещему сну Гостомысла из чрева его средней дочери Умилы произросло большое дерево, покрывшее весь град Великий, а от плодов его насытились люди всей земли. «Востав же от сна (Гостомысл. — М.С.), призва весчуны, да изложат ему сон сей. Они же реша: “От сынов ея имать наследити ему, и земля угобзится княжением его”. И все радовахуся о сем…»{570} Сыном Умилы и был как раз Рюрик. Однако Иоакимовская летопись, насколько мы можем судить, представляла собой достаточно поздний свод, извлечения из которого В.Н. Татищев включил в свою «Историю Российскую», а оригинал которого до нашего времени не дошел. Все эти обстоятельства давали повод некоторым критикам даже обвинять В.Н. Татищева в том, что он выдумал эту летопись, хоть на страницах своего труда этот историк сам в ряде случаев высказывал сомнение в известиях Иоакимовской летописи. Однако археологические открытия, совершенные уже в XX в., подтверждают истинность некоторых сообщений Иоакимовской летописи по поводу истории Киева и, что для нас особенно важно, Новгорода в X в. (авторство самой летописи приписывается первому епископу Новгорода Иоакиму, а рассказ о насильственной христианизации новгородцев ведется летописцем от первого лица), причем в ряде случаев в ней упоминаются такие подробности, которые отсутствуют в остальных дошедших до нас древнерусских летописях. Сопоставление текста данной летописи с результатами раскопок позволило Б.А. Рыбакову сделать следующий вывод: «Необходимо допустить, что у составителя Иоакимовской летописи мог быть в руках какой-то недошедший до нас более ранний источник, сообщавший сведения, часть из которых блестяще подтверждена археологическими данными»{571}. Однако, если в основе Иоакимовской летописи действительно лежал древний текст, достаточно точно описывавший события X в., то нет ничего невозможного в том, что и содержащаяся в данной летописи информация о предшествовавшем столетии также восходит к этому древнему тексту. Если автором этого текста действительно был первый епископ Новгорода Иоаким либо близкое к нему лицо, то нет ничего удивительного в его хорошей осведомленности о ранней истории этого города.

Совпадение рассмотренных известий Иоакимовской летописи и мекленбургских генеалогий очевидно. Небольшое расхождение между ними заключается лишь в том, что, согласно Иоакимовской летописи, Гостомысл был дедом Рюрика, Синеуса и Трувора, а немецкие источники утверждают, что русская княжна была не матерью, а бабкой трех братьев. При всей несомненной ценности указания обоих источников о родстве между Гостомыслом и Рюриком — чрезвычайно важной подробности, которую не знает никакой другой источник, — определение этого родства различно: в русской традиции Гостомысл — дед Рюрика, а в немецкой — его племянник. Однако это последнее разночтение легко объясняется исходя из славянской традиции имянаречения новорожденных: «У русских был обычай первому сыну давать имя деда с отцовской стороны, второму — имя деда с материнской стороны…»{572} Это обстоятельство свидетельствует в пользу схемы родства Иоакимовской летописи. С мекленбургской генеалогией есть и еще одно определенное несоответствие, но уже не между ней и Иоакимовской летописью, в которой отсутствует разбивка по годам при описании интересующих нас событий, а с восходящей к ПВЛ традиции древнерусского летописания даты призвания враягов. В этом вопросе, скорее всего, точнее немецкие источники: датировка ПВЛ отличается от известных по византийским источникам событий на 6–10 лет. Обусловлено это тем, что, как предполагается, на первоначальный рассказ без дат лишь впоследствии была нанесена хронологическая сетка. В.О. Ключевский еще в XIX в. полагал, что рассказ об изгнании и призвании варягов следует отнести к середине IX в.

Чем же объяснить совпадения обеих источников, составленных на противоположных берегах Балтики? Б.А. Рыбаков считал, что в окончательном виде Иоакимовская летопись была составлена в XVII в.{573} и, следовательно, о существовании мекленбургских генеалогий ее компилятор знать просто не мог. Теоретически В.Н. Татищеву мог быть знаком с немецкой родословной. Даже если предположить, что ода и генеалогические таблицы были ему известны и на основании их он внес изменения в текст Иоакимовской летописи, то, скорее всего, он постарался бы согласовать свои изменения с мекленбургскими данными и не только привел бы их в соответствие, но и указал бы имя отца Рюрика. Сами существующие разночтения указывают на то, что русский историк не подгонял имеющуюся у него летопись под немецкую генеалогию. Что же касается «Истории Российской» В.Н. Татищева, то его труд был впервые опубликован лишь в 1768 г., уже после смерти автора. Следовательно, авторы немецких генеалогий и оды также никак не могли знать о существовании Иоакимовской летописи.

По поводу немецких источников норманистами высказывались подозрения, что они были придуманы в связи с заключенным династическим союзом с Россией, однако эти подозрения неосновательны: генеалогия Рюрика как сына Годлиба была изложена уже в манускрипте 1687 г.{574}, то есть до свержения Софьи, когда вопрос о русско-мекленбургском браке даже не возникал. Еще раньше сыном ободритского князя называл Рюрика Б. Блат (1560–1613 гг.){575}. Также до заключения этого брака были опубликованы в 1708 г. знаменитые генеалогические таблицы И. Хюбнера{576}. Еще в 1613 г. в Кельне была издана книга французского ученого Клода Дюре, в которой варяги отождествлялись с вандалами и венетами и говорилось, что именно от них и происходит Рюрик{577}. Таким образом, о западнославянском происхождении основателя русской княжеской династии писалось в Германии задолго до возникновения спора норманистов с антинорманистами. Весьма показательно, что отца Рюрика Годлиба английские и датские источники прямо именуют князем варягов{578}. Выше уже отмечалось, что о происхождении Рюрика из народа вагров или варягов писал С. Мюнстер еще в 1544 г., что полностью опровергает как предположения о политической мотивированности этой версии, так и о ее позднем возникновении. Благодаря союзу Карла Леопольда и Екатерины Иоанновны давние родственные связи двух правящих династий на какое-то время оказались в центре внимания, однако сами они не были выдуманы в связи с заключенным браком.

Таким образом, мы имеем два совершенно независимых друг от друга источника, которые хоть и были опубликованы достаточно поздно, однако весьма точно описывают как предысторию призвания трех князей, так и их происхождение. Оба они знают как Рюрика, Синеуса и Трувора, так и их предков, соответственно с отцовской и материнской стороны, оба они подчеркивают родство Рюрика с Гостомыслом. В части, не связанной с тремя братьями, общая достоверность обоих источников подтверждается третьими независимыми источниками: в средневековых западных хрониках упоминаются дед, отец и племянник Рюрика согласно мекленбургской генеалогии, а точность последующих событий, описываемых в Иоакимовской летописи, подтверждается археологическими раскопками. Даже если предположить, что на Руси и в Мекленбурге в XVII — ХVIII вв. неизвестные компиляторы по каким-то причинам практически одновременно решили внести свои догадки о происхождении Рюрика и его братьев в древние источники, вероятность совпадения между их выдумками равняется нулю. Все эти обстоятельства говорят о том, что в основе обоих поздно опубликованных текстов лежат более ранние данные, описывающие родословную первых русских князей с восточно- и западнославянской точки зрения, с материнской и отцовской стороны. Иоакимовская летопись знает имена матери Рюрика и его деда с материнской стороны, но не знает имени отца, а мекленбургская генеалогия не знает имени матери (по ее представлению бабки) первого русского князя, но зато дает имена отца, деда с отцовской стороны и все остальные родственные связи по мужской линии. Очевидно, что эти два взаимодополняющих друг друга источника совместно отражают реально происходившие на берегах Варяжского моря в раннем Средневековье события.

У западных славян, помимо мекленбургской генеалогии и Гюстровской оды, мы находим еще и народное предание на эту тему, записанное в XIX в. французским путешественником К. Мармье: «Другая традиция Мекленбурга заслуживает упоминания, поскольку она связана с историей великой державы. В VIII веке нашей эры племенем ободритов управлял король по имени Годлав, отец трех юношей, одинаково сильных, смелых и жаждущих славы. Первый звался Рюриком (Rurik-paisible, то есть “тихим”, “мирным”, “кротким”, “смирным”, “безмятежным”), второй Сиваром (Siwar — Victoricus — “победоносным”), третий Труваром (Truwar-fidele — “верным”). Три брата, не имея подходящего случая испытать свою храбрость в мирном королевстве отца, решили отправиться на поиски сражений и приключений в другие земли. Они направились на восток и прославились в тех странах, через которые проходили. Всюду, где братья встречали угнетенного, они приходили ему на помощь, всюду, где вспыхивала война между двумя правителями, братья пытались понять (“разобраться”), какой из них прав, и принимали его сторону. После многих благих деяний и страшных боев братья, которыми восхищались и благословляли, пришли в Руссию. Народ этой страны страдал под бременем долгой тирании, против которой больше не осмеливался восстать. Три брата, тронутые его несчастьем, разбудили в нем усыпленное мужество, собрали войско, возглавили его и свергли власть угнетателей. Восстановив мир и порядок в стране, братья решили вернуться к своему старому отцу, но благодарный народ упросил их не уходить и занять место прежних королей. Тогда Рюрик получил Новгородское княжество, Сивар — Псковское, Трувар — Белозерское. Спустя некоторое время, поскольку младшие братья умерли, не оставив детей, Рюрик присоединил их княжества к своему и стал главой династии, которая царствовала до 1598 года»{579}. Помимо Мармье эту легенду упоминает и Фридрих Штадемунд в 1848 г. Кроме того, следует обратить внимание на еще один показательный факт: если мекленбургские как письменные, так и устные источники знают только форму Сивар, то древнерусские — только Синеус. Данное устойчивое различие свидетельствует не только о самостоятельном происхождении обеих традиций, но и об отсутствии у более поздних авторов попыток согласования их друг с другом. Еще одним фактом, подтверждающим славянское происхождение варягов, является полное совпадение некоторых мекленбургско-прусских и русских дворянских фамилий. В.И. Меркулов насчитал десять таких примеров, причем в трех из них русские предания отмечали, что основатель рода выехал на Русь «из немец». Еще больше примеров связи северорусских фамилий с мекленбургской топонимикой{580}.

На западных славян указывает и приведенное выше утверждение Ипатьевской летописи, согласно которой восточные славяне и финноугры решают «поищемъ сами в собе кназа. иже бы володелъ нами и радилъ. по раду по праву»{581}. Очевидно, что эти слова означают желание словен и кривичей найти правителя среди родственных себе племен, близких им по духу, крови и языку, а ими могли быть только западные славяне, но никак не норманны. Первейшая функция призываемого князя в представлении восточных славян заключалась в том, чтобы он «судилъ по праву», праву, как совершенно справедливо подчеркивал С.Л. Гедеонов, славянскому. Однако судить по славянскому праву мог только славянин, но никак не скандинав. Кроме того, часть исследователей понимает летописный текст в том смысле, что между призванными варяжскими князьями и четырьмя племенами было заключено соглашение-ряд. В отношении последнего даже норманисты вынуждены признать: «Однако собственно скандинавская традиция не знает договоров-рядов»{582}.

Рассмотрим теперь значение имени основателя русской княжеской династии. Еще С.Л. Гедеонов обратил внимание, что ему соответствуют чеш. raroh и польск. rarog — «сокол». От этого понятия в западнославянском мире образовывались как личные имена (Петр Рериг (Rerig) в Чехии в 1490 г. и польский воевода Ририк в Псковской летописи под 1536 г.), так и название рек и местностей. Так, Рериком называется впадающая в Одер река, упоминаемая в форме Rurica, Rorica{583}. С учетом того что племенное название ободритов означало живущих близ Одера людей, данный факт указывает на существование у них культа сокола еще до переселения в более западные регионы. Это подтверждает и название польского села Rarog на западе страны{584}. Адам Бременский еще в XI в. отмечал, что «ободриты… ныне зовутся ререгами»{585}. С этим племенным названием перекликается и название их главного города Рерика (по мнению А. Гильфердинга, его славянским называнием был Рарог), где был убит отец Рюрика. Очевидно, что не племя и город получили свое название в честь Рюрика, а он получил свое имя в честь символа своего племени. Относительно города норманисты любят указывать, что его название было образовано от скандинавского названия тростника и потому никакого отношения к имени Рюрика иметь не может. Однако возникает закономерный ряд вопросов: разве это единственное из известных скандинавам место на Балтийском море, где рос тростник? Если нет, то почему такое необычное название было дано ими именно этому городу? Почему славяне называют свою столицу датским словом, хоть никаких данных о более раннем присутствии там датчан нет? Окончательно все проясняет история возникновения данной этимологии: «Датская же этимология Рерика появилась в 1939 году в нацистской Германии в процессе далеко не научной патриотической дискуссии, в которой принималась за данность неспособность славян к торговле, градостроительству и мореплаванию, а потому для подтверждения этих утверждений стараниями сразу нескольких историков искалась германская этимология ободритскому торговому центру. Изначально предлагалось выводить Рерик от скандинавского Рёрвикр (“гавань в узком проливе”), от имени германского варварского правителя Берика, норманнского конунга Рерика или Орика и даже “шведского викинга Рюрика, основавшего русское государство”, пока не остановились на версии происхождения Рерика от исл. “рейр” — “тростник”. При выведении этой этимологии не учитывались не только возможные славянские этимологии, но и сам факт самоназвания ободритов как ререгов в XI веке, в результате чего выводы эти нельзя назвать соответствующими общепринятым научным нормам и следует пересмотреть»{586}. Интересно, знают ли современные норманисты происхождение этимологии, которую они так активно используют? Как видим, нацистско-норманистская этимология не выдерживает никакой критики. Следует также отметить, что в ходе раскопок торгового центра возле деревни Гросс-Штрёмкендорф, в котором специалисты видят Рерик, было сделано одно важное открытие: «Могильник датируется периодом 760–811 гг., и находка в нём ладожской керамики является, возможно, самым ранним достоверно подтверждённым археологией указанием на контакты ободритов с землями словен в будущей северо-западной Руси»{587}. Таким образом, археологические данные показывают контакты жителей Рерика с севером Восточной Европы еще до призвания Рюрика и его братьев.

Указав, что скандинавский скальд Гуторм прославял своего короля Гакона за то, что тот подчинил себе гнездо вендского сокола, и приведя примеры упоминания аналогичных одинаковых названий племени и князя у славян (личное Драговит при племенном драговиты), С.А. Гедеонов сделал следующий вывод: «Прозвище Рерик могло быть родовым в семействе ободритских князей, родичей нашего Рюрика»{588}. Представление о соколе как о мифическом предке встречается нам в разных концах славянского мира, в частности в южнославянском фольклором, в котором герой прямо говорит:

Что ж стрелять мне в серого сокола, Если сам сокольего я рода{589}?

В русской былине именно в сокола учится оборачиваться Вольга Святославович, историческим прототипом которого, по мнению исследователей, являлся сын Святослава Игоревича Олег:

Как стал тут Вольга ростеть-матереть, Похотелося Вольги много мудрости: Щукой-рыбою ходить ему в глубоких морях, Птицей-соколом летать ему под оболока, Серым волком рыскать да по чистыим полям{590}.

Аналогичный мотив превращения в сокола встречается и у полоцкого князя Волха Всеславьевича. В «Слове о полку Игореве» русские князья постоянно называются соколами. Наконец, в отечественном средневековом памятнике эта птица прямо связывается с принципом верховной власти: «Соколъ молвить: “Я князь над князьямы”»{591}.

Однако почему сокол был тотемом ободритов, а затем появляется у династии Рюриковичей? Данные филологии и сравнительной мифологии позволяют ответить и на этот вопрос. В свое время В.В. Иванов и В.Н. Топоров отметили, что чешский и словацкий Рарог, Рарашек, равно как и украинский рариг, был в славянской мифологии огненным духом, связанным с культом очага. По чешским поверьям, Рарог появлялся на свет из яйца, которое девять дней и ночей высиживал человек на печи. Рарога представляли в образе хищной птицы или дракона с искрящимся телом, а также в виде огненного вихря. Исследователи отмечали, что образ Рарога, возможно, генетически связан с древнерусским Сварогом, Страхом-Рахом русских заговоров, воплощением огненного ветра — суховея, а также с иранским божеством Веретрагной, одной из инкарнаций которого также являлся сокол. Образ Рарога как огненного духа, по всей видимости, был общеславянским{592}. Следует отметить, что представление о чудесном появлении на свет Рарога было свойственно не только чехам: «На Руси существует поверье: если петух старше семи лет, то его не годится держать в доме; иначе он снесет яйцо, из которого родится огненный змей; колдун берет это яйцо, носит у себя за пазухой или закапывает в навоз; через шесть недель вылупится из яйца змей и станет носить ему серебро и золото»{593}. Относительно способа выведения Рарога Б.А. Успенский предположил: «Совершенно очевидно, что под “петушиным” яйцом в цитированном поверье фактически понимается яйцо змеиное. Это не должно удивлять, если иметь в виду вообще более или менее очевидную соотнесенность петуха со змеем. Так, домовой, который часто мыслится в виде змеи, может так или иначе ассоциироваться с петухом. В частности, “дворовый” домовой, живущий во дворе и опекающий скот, может представать как непосредственно в виде змеи, так и в виде змеи с петушиной головой, ср. характерное описание: “Дворовик днем бывает как змея, у которой голова как у петуха, с гребнем, а ночью он имеет вид и цвет волос как у хозяина дома”»{594}. Однако домовой, с которым связывает обоих этих животных данный исследователь, является духом предка, покровительствующего своим потомкам. Понятно, что все эти поверья у восточных и западных славян были записаны достаточно поздно и в крестьянской среде, в которой соответствующие мифологические представления неизбежно несколько отличались от аналогичных представлений, бытовавших в княжеском роду в языческую эпоху.

Собранных материалов более чем достаточно, чтобы дать положительный ответ на вопрос о том, было ли связано имя основателя русской княжеской династии с образом общеславянского мифического сокола. Окончательно все сомнения развеивает скандинавская же сага о Боси. По приказу своего конунга герой похищает волшебное яйцо из родового храма правителя Биармии, которая, как показал А. Никитин, являлась землей ливов, находившейся в непосредственной близости от описанной Саксоном Грамматиком Прибалтийской Руси. Сага дает весьма интересное описание языческого храма: «Здесь в лесу стоит большой храм, который принадлежит конунгу Хареку, правившему Бьярмаландом. Бог, которому здесь поклоняются, зовется Иомали… Там (в храме) живет огромная птица, (…) такая свирепая, что уничтожает все, что окажется поблизости. Она смотрит прямо на дверь и наблюдает за всеми, кто входит… В храме есть жертвенный бык, скованный цепью»{595}. Ботон, достаточно поздний немецкий автор, дает следующее описание самого идола Сварожича-Радегаста: «Оботритский идол в Мекленбурге, называвшийся Радигостем, держал на груди щит, на щите была (изображена?) черная буйволья голова, в руке был у него молот, на голове птица»{596}. Мы видим, что описание священных животных храма биармов в саге полностью совпадает с атрибутами западнославянского бога. То, что в саге бог называется Йомали, А. Никитин объяснил тем, что о храме скандинавы узнали от финноязычных ливов, называвших это божество на своем языке. Данная подробность показательна не только потому, что мекленбургские генеалогии называют Рюрика далеким потомком Радигоста, но еще и потому, что лингвисты давно обратили внимание, что имена Сварог и Рарог образованы по одному принципу, достаточно редкому для славянских имен. «Сага (о Боси. — М.С.) заканчивается совершенно неожиданной прибавкой о змее, который вышел из яйца, привезенного Боси из Биармаланда, и которого поборол впоследствии Рагнар Лодброк»{597}. Таким образом, мы имеем полное соответствие канвы сюжета со славянскими представлениями о Рароге.

Необходимо подчеркнуть, что данный фрагмент саги о Боси имеет и археологическое соответствие, подтверждающее, что Бьярмаланд этой саги действительно находился в Прибалтике. В 131 погребении Кивуткалнского могильника XIII–XI вв. до н.э. в захоронении женщины были найдены три вертикально поставленных яйца. Однако и в саге святилищем, где находилось волшебное яйцо, заведовала мать правителя этой страны. Ближайшим аналогом этому захоронению является погребение в средневековом некрополе великоморавского городища, где исследователи нашли целое куриное яйцо, причем также в женском погребении{598}. Но именно в Чехии лучше всего сохранился связанный с Рарогом славянский фольклор. Другая ценность саги о Боси заключается в том, что ее автор сообщает имя сына конунга, которому принадлежал данный храм: «У короля Бьярмаланда (было) два сына: Ререк — Нгжгекг и Сиггейр»{599}. Именно бабка этого Ререка была главной жрицей языческого храма, где не только хранилось волшебное яйцо, но и содержались два священных животных, с которыми изображался западнославянский бог. Безусловное значение данной саги состоит в том, что в ее тексте одновременно упоминаются как родовой храм конунга Биармии, священные животные в котором в точности соответствуют символам бога западных славян Радигоста, так и имя Ререк у сына этого конунга. Данный факт со всей очевидностью показывает единство мифологических представлений о сущности княжеской власти в Прибалтийской Руси, варяжской Руси на территории современной Германии и Древней Руси. Едва ли следует говорить о том, что текст саги о Боси на русский язык полностью не переведен. Его пересказ был дан К. Тиандером, считавшим сказание о призвании Рюрика бродячим фольклорным сюжетом и потому не придавшим значения появлению сходного имени у сына правителя Биармии, а в последнем издании саг о Северной Руси Г.В. Глазыриной из данной саги были приведены два небольших фрагмента, в которых имя Ререка, разумеется, не упоминалось.

Поскольку и в мекленбургской генеалогии летописный Рюрик является потомком Радигоста, священными животными которого были птица и бык, то сообщение саги о Боси, которая совершенно независимо от этой генеалогии отмечает, что в родовом храме отца Рерика в Восточной Прибалтике почитались именно эти животные, представляется для нас вдвойне ценным. Совокупность приведенных фактов указывает не только на существование культа Рарога в Прибалтийской Руси, но и на то, что своего сына ее правитель назвал в честь этого огненного сокола. Как видим, именно скандинавский источник совершенно недвусмысленно высказывается в пользу объяснения имени основателя русской княжеской династии из славянской мифологии. Необходимо также подчеркнуть, что на Руси, как это следует из поучения «Слово некоего Христолюбца, ревнителя по правой вере», сварожичем назывался земной огонь, бывший объектом поклонения со стороны язычников: «И огневи молять же ся, зовуще его сварожичымь»{600}. Поскольку Сварожич было другим именем Радигоста, следует вспомнить и вывод В.В. Иванова и В.Н. Топорова о связи Рарога с культом очага.

Что касается существование соответствующего культа у балтийских славян, то следует обратиться к уже упоминавшему арабскому автору X в. Аль-Масуди. После описании былого единства славян, некогда возглавлявшегося царем волынян Маджаком, он переходит к описанию образовавшихся после распада этого первогосударства царств. Нас интересует второе славянское племя, упомянутое «Геродотом Востока» сразу после волынян. В переводе А.Я. Гаркави данный фрагмент звучит так: «Затем следует славянское племя Астабрана, которого царь в настоящее время называется Саклаих…»{601} В сделанном почти сто лет спустя переводе А.П. Ковалевского племя названо ободритами, но имя их царя передано как Мстиславич{602}. Различие в понимании имен весьма большое, но если перевод А.Я. Гаркави верен, то имя Саклаих является слегка искаженным славянским словом сокол, что указывает на культ данной птицы в среде ободритов как минимум уже в X в.

Между именем летописного Рюрика и словами Рарог, Рериг, Рерик или Ререк есть небольшое фонетическое различие. Хоть подавляющее большинство древнерусских текстов дают имя первого князя в привычном нам написании, но Хронограф 1494 г. бывшего Румянцевского музея неожиданно приводит другую форму его имени: «Во дни Михаила _цря греч(ос) каго и во дни _кнзя Ререка Новгородскаго… _свтый Конъстяньтинъ философъ, нарицаемый Кирилъ, сотворилъ грамоту словеснымъ (словеньскимъ) языкомъ, _глемую литицю»{603}. В загадочной «литице» исследователи видят искаженное название «глаголицы». Сам Хронограф был создан во Пскове, и его составитель мог использовать какие-то более древние и не дошедшие до нас тексты. Таким образом, этот памятник XV в. дает нам имя первого русского князя в его западнославянской форме, в точности совпадающей и с именем сына правителя Биармии из саги о Боси. Остается добавить, что данный Хронограф, известный ученым с XIX в., также до сих пор полностью не опубликован.

Не зная большинства этих фактов, в 1968 г. О.М. Рапов пришел к выводу, что знак Рюриковичей символизировал летящую птицу: «Передняя часть головы птицы, изображенной на монетах Рюриковичей, может принадлежать только одному из видов боевых птиц: орлу, ястребу или соколу. Однако и орел, и ястреб обладали “тупыми” и короткими крыльями по отношению к длине своих тел, в то время как на монетах Рюриковичей птица изображена с острыми и длинными крыльями. “Фигура”, изображенная на монетах Рюриковичей, больше всего напоминает летящего сокола»{604}. Свое исследование ученый завершает следующим выводом: «Тот факт, что князья из дома Рюриковичей называются былинами и “Словом о полку Игореве” “соколами”, говорит за то, что сокол был эмблемой, гербом рода, возглавлявшего феодальную верхушку Киевской Руси. Возможно, что сокол в глубокой древности был тотемом рода, из которого происходила княжеская семья»{605}. Однако это понимание является лишь одним из возможных способов объяснения смысла знака Рюриковичей, по поводу интерпретации которого было высказано множество различных гипотез. Следует отметить, что связь знака Рюриковичей с соколом не является такой прямолинейной, как она представлялась О.М. Рапову: древнейшей его формой является не трезубец, а двузубец. К выводу о том, что двузубец был гербом Святослава Игоревича, пришел В.Л. Янин. Аналогичного мнения придерживались С.С. Ширинский и С.В. Белецкий.

Данным обстоятельством поспешили воспользоваться норманисты, чтобы полностью отринуть любую возможную связь Рюрика с западнославянским миром. Поскольку двузубец, бывший исходной формой знака Рюриковичей, встречается также в качестве гончарного клейма и на блоках Хумаринского городища на территории Хазарии, то норманисты поспешили объявить, что Рюриковичи заимствовали свой родовой символ из Хазарского каганата. А.Ю. Чернов победно провозгласил: «У братьев Владимира, то есть у Ярополка и Олега, как и у детей Ярополка, личным знаком был хазарский двузубец. А, значит, у Рюрика трезубца быть не могло. Только двузубец. Белецкий доказал математически: трезубец становится знаком Рюриковичей с Владимира Святославича. После этого доказательства рассуждать об ободритском трезубце-соколе стало неприличным. (Впрочем, антинорманисты об этом, кажется, не догадываются.) Двузубец — символ хазарских властителей. Его захватившие Северную Русь норманны-находники переняли вместе с титулом “хакан” еще в 830-х (см. Вертинские анналы за 839 год), то есть до прихода Рюрика…»{606} Однако еще никто не доказал, что двузубец был тамгой хазарского кагана — на керамике и кирпичах на территории каганата помимо двузубца встречается немало других знаков, которые при желании можно точно с таким же правом объявить тамгой правителя Хазарии. О том, что Рюрик не был скандинавом и что скандинавы не захватывали Северную Русь, было сказано выше. Также нет ровным счетом никаких свидетельств того, что русы Вертинских анналов переняли двузубец у хазар, а впоследствии его заимствовал от них Рюрик. Однако такая мелочь, как отсутствие реальных фактов, нисколько не препятствует сторонникам скандинавского происхождения Рюрика с абсолютной уверенностью выдавать свои личные убеждения за наукообразную теорию. На юг им свои взоры пришлось обратить не от хорошей жизни. По поводу знака Рюриковичей Е.А. Мельникова была вынуждена признать, что «в Скандинавии эпохи викингов или в предшествующее время не только неизвестны подобные изображения, но и, более того, отсутствует сама традиция использования символических знаков»{607}.

При анализе эволюции княжеского знака норманисты почему-то «забыли» о волинском цилиндре, которым опломбировывались мешки с собранной мехами данью. На нем фигура сокола была совмещена непосредственно с двузубцем (рис. 19): «Еще один деревянный цилиндр XI в. был найден в Польше при раскопках поморского города Волина. На волинском цилиндре вырезан княжеский знак, находящий ближайшие аналогии на русских трапециевидных привесках того же времени…»{608} В других работах этот же цилиндр датируется уже X в.{609}

Рис. 19. Волинский цилиндр, X–XI ее. (Источник: Янин В.Л. У истоков новгородской государственности. Великий Новгород, 2001)

Рис. 20. Ладожский цилиндр IX в. 

О том, что подобное совмещение не было случайным, говорит и другая находка. В «большом доме» в Ладоге, построенном около 881 г., был найден деревянный цилиндр диаметром 19 и высотой 15 мм, на боковой поверхности которого были изображены летящий сокол и плетеный крест (рис. 20). Следует отметить, что на тот момент данный дом был самой крупной постройкой в городе, для возведения которого использовались детали от разобранного корабля. В самом здании, не испытавшем каких-либо катастроф, были обнаружены перстень из золота, фрагменты двух стеклянных кубков, амулет в форме топорика, две весовые гирьки, 211 бусин и 32 куска янтаря. Поскольку они были рассыпаны по полу, то, по всей видимости, не представляли большой ценности для его обитателей, связанных с морем и торговлей. На основании всего этого Е.А. Рябинин сделал вывод, что в данном доме находились не просто купцы и дружинники, но располагалась резиденция ладожского наместника и, возможно, путевой дворец Вещего Олега. «В любом случае археологически выявленный объект в Ладоге, который, судя по архитектурным деталям, мог по праву называться дворцовым зданием, хронологически полностью соответствует эпохе княжению Олега»{610}. Следует отметить, что «большие дома» в Ладоге норманисты также пытались представить как результат скандинавского присутствия, однако в конце концов А.А. Кирпичников был вынужден признать: «Ни в Финляндии, ни в Швеции, ни в Прикамье, например, домов, подобных ладожским, пока не обнаружено»{611}. Аналоги им обнаружились совсем в другом месте: по конструктивным особенностям А.А. Молчанова сравнила «большой дом» в Ладоге с княжеской резиденцией в Старгарде{612}. Однако самое интересное заключается даже не в конструктивных особенностях ладожского дворца, а в изображении птицы на найденном в нем деревянном цилиндре, бывшем, судя по всему, игральной фишкой или гадательным жребием. Нечего и говорить, что норманисты незамедлительно постарались истолковать эту находку в своем ключе. В.И. Кулаков поспешил отнести ладожское изображение ко второму типу по своей классификации, изображавшему петуха как птицу-жертву в «стиле Борре»{613}. Более чем показательно, что в другой своей статье этот же исследователь описывал моравскую игральную фишку или жребий IX в. из Микульчиц, на которой были

изображены предположительно Перун с луком, козел и дракон{614}. Несмотря на то что данное обстоятельство недвусмысленно указывает на западнославянское происхождение традиции изображения сакральных образов на фишке или жребии, В.И. Кулаков в своем большом стремлении отнести ладожскую находку к скандинавским древностям предпочел не вспоминать о данной аналогии. Поскольку читатель сам может определить, на кого именно больше походит найденное в Ладоге изображение — на жертвенного петуха или летящего сокола, — стоит обратить его внимание на другой аспект данной находки: на теле птицы был изображен двузубец, а точнее, целых два двузубца (рис. 21). Самый крупный был образован сочетанием головы и крыльев, что напоминает нам волинский цилиндр со знаком Рюриковичей. Более мелкий расположен на животе птицы, и, поскольку линии соединены, это не может быть изображением ее лап. Сочетание двух двузубцев с образом сокола уникально и аналогов не имеет. Возможно, подобная необычная композиция была обусловлена опекунством Вещего Олега над Игорем, и далеко не случайно, что этот предмет был найден в резиденции ладожского наместника, который, как предположил Е.А. Рябинин, мог быть путевым дворцом самого Олега. Если это так, то данная находка подчеркивает связь сына и племянника Рюрика с образом сокола.

Рис 21. Два двузубца на Ладожском цилиндре

Рис. 22. Изображения на раннеславянской керамике, Шульцендорф, Германия, VII–VIII вв. 

Окончательно разрушают все норманистские спекуляции насчет заимствования Рюриковичами двузубца из Хазарии археологические находки, сделанные на территории Германии. На раннеславянской керамике, найденной в Шульцендорфе, округ Королевский Вустерхаузен, и датируемой VII–VIII вв., мы видим два изображения, на которых люди молитвенно протягивают руки к изображению двузубца{615} (рис. 22). Говорить о хазарском влиянии на севере Германии достаточно затруднительно даже для норманистов. Шульцендорф находится к западу от Одера, то есть в том же регионе, где первоначально жили ободриты и где также отмечается использования названия Рерик-Рарог в топонимике и гидронимии. Следует также отметить, что именно в Вустерхаузене было обнаружено княжеское захоронение, которое, несмотря на разграбление еще в древности, является самым богатым из ныне известных северо-западнославянских захоронений{616}. Хоть обнаружение изображения двузубца Рюриковичей и самого богатого на сегодняшний день западнославянского княжеского захоронения в одном и том же регионе и может быть случайным совпадением, однако вероятность подобной случайности достаточно незначительна.

Рис. 23. Дружина Бориса на древнерусской миниатюре (Источник: Рыбаков Б. А. Знаки собственности в княжеском хозяйстве Киевской Руси Х—ХІІ вв. // СА. 1940. № 6) 

Шульцендорфская находка также дает нам возможность приблизиться к пониманию истинного смысла знака Рюриковичей. Благодаря изображенной на керамике сцене мы видим, что двузубец находится на шесте или копье величиной примерно с человеческий рост, которое установлено на каком-то основании. Эта неожиданная подробность находит свою аналогию в Древней Руси: в болгарской летописи Манасии мы видим миниатюру, на которой русское войско Святослава в 971 г. выступает под стягом с древком, вершина которого увенчана трезубцем. В «Сказании о Борисе и Глебе», рукопись которого восходит к XII в., дружина Бориса изображена на миниатюре вместе со знаменами, увенчанными двузубцами (рис. 23). То, что эти памятники письменности и иконографии верно передают традицию использования знака Рюриковичей в качестве навершия на стяге, подтверждает и археологическая находка: на Северном Кавказе было найдено железное навершие, соответствующее знаку Мстислава Владимировича, правившего в Тмутаракани{617}. За исключением «Сказания о Борисе и Глебе» в качестве навершия изображается трезубец, а не двузубец, однако это обстоятельство объясняется последующей эволюцией знака Рюриковичей. О древности подобной традиции свидетельствует то, что на одном из дирхемов Погорелыцинского клада было процарапано изображение стяга с навершием в виде трезубца{618}. Интересно отметить, что, согласно классификации подвесок с данными знаками C.B. Белецкого, древнейшими металлическими подвесками такого рода оказываются подвески из Гнездова и Каукая, у каждой из которых на оборотной стороне был изображен стяг. Знак на Гнездовской подвеске, по мнению С.В. Белецкого, мог принадлежать любому из князей от самого Рюрика до Святополка Ярополчича, а второй — Ярополку Святославичу{619}. То, что на этих двух древнейших подвесках с одной стороны изображался двузубец, а на другой — стяг, указывает на то, что между этими предметами существовала какая-то связь. Связь эту раскрывают рассмотренные выше миниатюры, показывающие, что знак Рюриковичей мог крепиться на верх стяга. Сцена на шульцендорфской керамике находит свое объяснение в указаниях католических авторов на то, что свои знамена западные славяне хранили в святилищах Святовита и Радигоста: «Подобно Святовиту Арконскому боги Радигощские имели свои знамена, к которым лютичи питали чрезвычайное благоговение. (…) Видя перед ратью своею священные знамена, лютичи верили, что идут за своими богами; знамена для них в походе были представлями оставшихся в Радигоще кумиров… Свои знамена сопровождали в поход и жрецы, и, конечно, перед знаменами, как перед изображениями своих богов-покровителей (dii fautores, по выражению Титмара), приносило лютицкое войско в жертву знатнейших между пленными врагами»{620}. Все это показывает, что двузубец был символом какого-то языческого божества и в этом качестве к нему, укрепленному на шесте, молитвенно простирают руки люди. В отличие от хазарского западнославянский материал дает нам не только внешнее сходство с древнейшей формой знака Рюриковичей, но и, самое главное, сходство функциональное, указывающее на креплении его на древке и использование в качестве навершия знамени. Древнейшие формы подвесок показывают, что двузубец Рюриковичей был связан со стягом, а начиная с эпохи балканских войн Святослава мы имеем целый ряд изображений двузубца и трезубца в качестве навершия древнерусских знамен, а западнославянские данные помогают нам понять языческие истоки данной традиции. Тот факт, что двузубец на шесте в качестве сакрального символа фиксируется к западу от Одера уже в VII–VIII вв. недвусмысленно указывает на западнославянское происхождение этого знака Рюриковичей.

Глава 12.

ПРИЧИНА БЕССМЕРТИЯ НОРМАНИЗМА

Уже приведенных в этой книге фактов более чем достаточно, чтобы поставить точку в затянувшемся трехсотлетнем споре между норманистами и антинорманистами. Однако точка эта, к сожалению, вряд ли будет когда-либо окончательно поставлена. Чтобы разобраться в причине этого парадокса, нам придется ответить на естественный вопрос: как в науке на протяжении целых трех веков могла существовать гипотеза с таким количеством недоказанных предположений, тенденциозных толкований первоисточников, умолчаний, натяжек и даже откровенной подтасовки фактов? Любая другая гипотеза с таким количеством неразрешимых противоречий была давным-давно сдана в архив и представляла бы собой чисто историографический интерес. Норманизм же, напротив, не просто влачит маргинальное существование, а претендует на звание единственно верной и непогрешимой объективной научной истины, периодически занимая доминирующее положение в отечественной науке. И это при том, что с момента своего появления в России несостоятельность норманизма была очевидна уже М.В. Ломоносову, подвергшему его обоснованной и аргументированной критике. Окончательно ошибочность всех основных его положений была доказана в 1876 г. с выходом фундаментального труда С.А. Гедеонова «Варяги и Русь», в котором этот выдающийся ученый убедительно развенчал норманистские мифы. Часть крупных норманистов того времени по крайней мере частично согласилась с критикой С.А. Гедеонова, и мы видели, к каким ухищрениям и запутанным построениям был вынужден прибегать А.А. Шахматов для обоснования своих норманистских построений.

Обратившись к истории развития норманизма, мы увидим, что его всплески обычно совпадают с временами материального и духовного неблагополучия Русского государства и общества. В своем исследовании В.В. Фомин убедительно показал, что норманизм стал плодом «великодержавных замыслов Швеции XVII в.»{621}. Однако агрессивные устремления на Восток у этого скандинавского государства появились благодаря резкому ослаблению Руси в эпоху Смутного времени, чуть было не приведшего ее к утрате национальной независимости. В нашей стране норманизм расцвел пышным цветом в мрачные годы бироновщины в 30-х гг. следующего столетия, когда приехавшие в 1725 г. в Россию Г.З. Байер и Г.Ф. Миллер стали обосновывать благотворность германского господства над славянами. Среди понаехавших в Россию в Петровскую эпоху немцев эта идея, в том числе и экстраполированная в прошлое, уже носилась в воздухе. Так, например, ее придерживался приехавший в нашу страну в 1701 г. немец И.В. Паус, бывший одно время одним из наставников царевича Алексея Петровича, а с 1725 г. ставший переводчиком при Академии наук. По заказу Г.Ф. Миллера он переводил на немецкий и латинский языки Радзивилловскую летопись и, по его утверждению, оказал большое влияние на Г.З. Байера. В творчестве этих историков неизбежно отражалась эпоха немецкого засилья при Бироне, которую они проецировали на прошлое нашей страны. И эта идейная установка продолжала господствовать в науке и десятилетия спустя после падения ненавистного временщика. В 1756 г. бывший секретарь Бирона Ф.Г. Штрубе де Пирмонт на торжественном собрании Академии наук в честь тезоименитства императрицы произнес речь, посвященную происхождению российских законов, где указывал, что древние россы были германцами, давшие славянам Русскую Правду, которая якобы более всего сходна со шведскими законами{622}. Поэтому совершенно понятно, что, когда по приглашению Г.Ф. Миллера в Петербурге в 1761 г. появляется А.Л. Шлецер, последний приезжает в нашу страну уже с твердой уверенностью, что русская нация «обязана благодарностью чужестранцам, которым с древних времен одолжена своим облагорожением»{623}. Активно пропагандируя эту идею, он, благодаря протекции соплеменников, быстро получает в России звание ординарного профессора истории. Понятно, что прошедшие выучку у таких наставников туземные норманисты быстро усваивали подобный взгляд на отечественную историю, постоянно подпитываемые комплексом неполноценности по отношению к просвещенному Западу, активно культивируемому с петровских времен, и раболепным желанием хоть как-то приобщиться к этому благотворному источнику.

И.Е. Забелин так характеризовал духовную атмосферу той эпохи: «Надо заметить, что учение о скандинавстве Руси провозгласило свою проповедь в то время, когда по русским понятиям слово немец значило ученость, как и слово француз значило образованность. Отсюда полнейшее доверие ко всем показаниям учености и образованности. Само русское образованное общество, воспитанное на беспощадном отрицании русского варварства, и потому окончательно утратившее всякое понятие о самостоятельности и самобытности русского народного развития, точно так же не могло себе представить, чтобы начало русской истории произошло как либо иначе, то есть без содействия германского и вообще иноземного племени. Если у немецких ученых и неученых людей в глубине их национального сознания лежало неотразимое убеждение, что все хорошее у иностранцев взято или принесено от германского племени, то и у русских образованных людей в глубине их национального сознания тоже лежало неотразимое решение, что все хорошее русское непременно заимствованно где-либо у иностранцев. (…) Всякое пререкание даже со стороны немецких ученых почиталось ересью, а русских пререкателей норманисты прямо обзывали журнальной неучью и их сочинения именовали бреднями. Вот между прочим по каким причинам со времен Байера, почти полтораста лет, это мнение господствует в русской исторической науке и до сих пор. Его господству помог, как мы говорили, авторитет Шлецера и еще больше авторитет Карамзина, как выразителя русского европейски образованного большинства, вообще мало веровавшего в какие-либо самобытные исторические достоинства русского народа. И великий немецкий ученый и великий русский ученый смотрели одинаково и вообще на славянский и в особенности на русский мир. И тот и другой почитали этот мир в истории пустым местом, на котором варяги-скандинавы построили и устроили все, чем мы живем до сих пор»{624}. Наконец, нельзя забывать и о том, что все рассуждения о благотворности влияния и господства германского элемента над славянским приходились в буквальном смысле ко двору, поскольку после Елизаветы в жилах всех сидевших на российском престоле Романовых в меньшей или большей степени как раз и текла та самая германская кровь.

Хоть начатая еще М.В. Ломоносовым борьба с идеологической бироновщиной и завершилась доказательством полной несостоятельности основных постулатов норманизма С.А. Гедеоновым во второй половине XIX в., однако он вновь начал возрождаться на рубеже столетий, чему способствовало нарастание кризисных явлений в обществе и государстве. В.А. Мошин отмечал, что в последней трети XIX в. студенческая молодежь стала увлекаться нигилистическими и антинациональными идеями, а Ф.М. Достоевский прямо писал о ненависти русских либералов к России, которую они отрицали. Как сейчас, так и тогда в духовном отношении русское общество было очень тяжело больно занесенным извне вирусом самоуничижения, переходящим подчас в самоотрицание. Об этой болезни еще в XIX в. писали Н.Я. Данилевский и Ф.М. Достоевский. В конечном итоге сама жизнь русского народа зависит от того, найдутся у него внутренние силы, чтобы преодолеть эту болезнь или нет. Норманизм является одним из многочисленных симптомов данной болезни и должен рассматриваться именно в этом контексте. Именно на почве нигилизма и антинациональных идей норманизм вновь расцвел пышным цветом, начав подпитываться археологическими «доказательствами», обладавшими большим весом в глазах неспециалистов.

О том, до какой степени эти идеи впитывались в плоть и кровь некоторых историков, красноречиво свидетельствует дневник С.Б. Веселовского. 28.03.1918 г. он писал: «Еще в 1904–1906 гг. я удивлялся, как и на чем держится такое историческое недоразумение, как Российская империя. Теперь мои предсказания более чем оправдались, но мнение о народе не изменилось, т.е. не ухудшилось. Быдло осталось быдлом. Если бы не мировая война, то м(ожет) б(ыть) еще десяток-другой лет недоразумение осталось бы невыясненным, но конец в общем можно было предвидеть. Последние ветви славянской расы оказались столь же неспособными усвоить и развивать дальше европейскую культуру и выработать прочное государство, как и другие ветви, раньше впавшие в рабство. Великоросс построил Российскую империю под командой главн(ым) образом иностранных, особенно немецких, инструкторов и поддерживал ее выносливостью, плодливостью и покорностью, а не способностью прочно усваивать культурные навыки, вырабатывать свое право и строить прочные ячейки государства. Выносливость и покорность ему пригодятся и впредь, а чтобы плодиться, придется, пожалуй, отправляться в Сибирь»{625}. Единственные характеристики, которые он находит для своего народа в 1921 г., — это «первобытный, ленивый и распущенный дикарь», завистливый и озлоблений дикарь, «озверевший раб». Из общего представление о природе своего народа С.Б. Веселовский делает совершенно однозначные выводы. Великолепно осознавая как историк, чем обернется для России немецкая оккупация, он тем не менее пишет в своем дневнике 1 марта 1918 г. свои пожелания, стыдливо прикрываясь общественным мнением: «Всякий понимает, конечно, что приход немцев — это позор и принесёт много горя, унижений и экономическое порабощение. Одновременно жизнь под кошмарным разгулом большевистской черни стала настолько невыносимой, что каждый или открыто, или про себя предпочитает рабство у культурного, хотя и жестокого врага, чем бессмысленную и бесплодную, бесславную смерть от убийц и грабителей»{626}. Свое представление о народе он сохранил до конца жизни, несмотря на то что этот столь презираемый и ненавидимый им народ ценой бесчисленных жертв защищал всю страну и его самого от нацистского порабощения. В своей последней записи в дневнике от 20 января 1944 г. он утверждал, что «рядовое быдло остается по-прежнему быдлом, навозом и пушечным мясом». Единственными, кто вызывал у него симпатии в тот момент, была белая эммиграция (при условии, что она не пойдет на союз со Сталиным) да «гордый и честный англосакс». Хоть С.Б. Веселовский изучал историю феодального землевладения и не занимался эпохой призвания варягов, едва ли можно сомневаться в его выводах, обратись он к этой проблеме. Значимость дневника С.Б. Веселовского в том, что он показывает наличие откровенно русофобских представлений у части историков того времени, большинство которых не решались доверять бумаге свои сокровенные мысли. Понятно, что его защитники с готовностью будут рассуждать о страданиях тонкой души интеллигента, потрясенной Октябрьским переворотом. Однако задолго до революции рьяный норманист М.П. Погодин, предки которого были крепостными, именовал кормящего как его самого, так и все образованное общество русского крестьянина «национальным зверем нашим»{627}. Прошедшие соответствующую выучку у немецких наставников, туземные норманисты, стараясь доказать свою принадлежность к европейской образованности и культуре, пытались превзойти своих учителей по части уничижительного отношения как к своему собственному народу, так и к его истории.

Соответственно и первое поколение советских историков отчасти было заражено антинациональными идеями. Более чем показательна в этом отношении «Русская история в самом сжатом очерке» М.Н. Покровского — первый советский учебник по истории, удостоившийся восторженного отзыва В.И. Ленина («Тов. М.Н. Покровскому. Тов. М.Н.! Очень поздравляю вас с успехом! Чрезвычайно понравилась мне Ваша новая книга: “Рус(ская) И(стория) в сам(ом) сж(атом) оч(ерке)”…») и многократно переиздававшаяся. По этому учебнику учащимся вдалбливали в головы, что «славяне распадаются на множество отдельных маленьких племен, которые постоянно между собой ссорятся». Соответственно «первые новгородские и киевские князья, которых мы знаем по именам, были шведы по происхождению (что несомненно)… эти шведы были рабовладельцами и работорговцами: захватывать рабов и торговать ими было промыслом первых властителей русской земли. (…) Первые русские “государи” были таким образом предводителями шаек работорговцев. Само собою разумеется, что они ничем не “управляли”; в X в., например, князь и в суде еще не участвовал»{628}. Нечего и говорить, что эта подогнанная под марксистскую схему социально-экономических формаций заведомо искаженная и преисполненная множеством ошибок, неточностей и упрощений картина полностью отвечала соцзаказу новой власти, которая не замедлила официально утвердить этот «сжатый очерк» в качестве учебника для средней школы. В нем также подчеркивалось, что понимание варягов как шведов новейшие историки «часто оспаривали из соображений патриотических, т.е. националистических». Нет надобности объяснять, что означало в условиях тотального господства идеологии пролетарского интернационализма обвинение в национализме. Л.С. Клейн признавал, что, «возможно, Ключевский, наверняка М.Н. Покровский» использовали норманизм «как оружие в борьбе против великодержавного шовинизма», констатируя: «И, пожалуй, тогда, выступив в СССР против норманистского норматива, историк рисковал оказаться в большом подозрении относительно политической лояльности». Он же в своей книге приводит мнение Ф. А. Брауна, радовавшегося в 1925 г. тому, что «дни варягоборчества, к счастью, прошли», и высказывание 1930 г. Ю.В. Готье о том, что «спор решен в пользу норманнов»{629}. Таким образом, даже апологеты норманизма признают, что их гипотеза господствовала в советской историографии по политическим причинам и положение дел изменилось лишь из-за того, что со второй половины 30-х годов норманизм был поднят на щит в нацистской Германии.

В ответ советская историческая наука выработала новый официальный взгляд на варяжский вопрос, так называемый «научный антинорманизм», который, в силу целого ряда причин, оказался более чем двойственным. Руководствуясь марксистским учением о примате социально-экономического развития, основной упор был сделан на изучение данных предпосылок возникновения государства у восточных славян. В силу этого вопрос об этнической принадлежности варягов объявлялся несущественным, и, несмотря на накопленный к тому времени громадный материал, представители официальной науки, за редкими исключениями, шли на уступку отечественным и зарубежным норманистам, допуская скандинавское происхождение Рюрика и его окружения. Другой разновидностью «научного антинорманизма» было отрицание существование Рюрика, являвшееся, по сути, из простой попытки уйти от решения сложного вопроса по принципу «нет человека — нет проблемы».