Битва у Варяжских столпов

Сопоставим построения норманистов с выводами других исследователей. А.В. Арциховский, признавая, что в Гнездове действительно встречены несколько раз скандинавские погребения, обратил внимание на славянский характер большинства курганов, в том числе некоторых крупных и богатых. Предпринятое им сопоставление Гнездова со шведской Биркой дало следующие результаты. Славянские ромбовидные стрелы в Гнездове составляют значительное большинство, хоть иногда встречаются скандинавские ланцетовидные стрелы. В Бирке почти все стрелы ланцетовидные. В Гнездове найден только один скандинавский боевой топор, в Бирке их двадцать. В Гнездове кольчуги (целиком или частично) найдены уже в девяти курганах, шлемы — в двух, а в Бирке эпохи викингов ни того ни другого образца защитного вооружения не найдено ни разу. Вся керамика в Гнездове типично славянская, что убедительно говорит о значительном преобладании там славян. Будь там шведская колония, обязательно встретилась бы во время раскопок скандинавская керамика, которая полностью отсутствует. Интересно отметить, что в Бирке примерно 90% сосудов изготовлено вручную и 10% на круге, а в Гнездове мы имеем прямо противоположную картину: примерно 90% сосудов изготовлено на круге и 10% вручную. В Гнездове полностью отсутствуют скандинавские рунические надписи, достаточно часто встречающиеся в Скандинавии эпохи викингов (только в Швеции обнаружено 2300 рунических надписей, большинство XI в., а многие еще старше), зато обнаружена там древняя славянская надпись, сделанная кириллицей. По этому поводу археолог отметил: «Исключительная редкость рун в России резко противоречит обилию их в Скандинавии. Огромные размеры советских раскопок особо подчеркивают эту редкость. Очевидно, проникновение скандинавов в Россию не было массовым». Таким образом, подчеркивает ученый, сопоставляя все эти факты, «гипотеза о массовой шведской колонизации не подтверждается ничем»{206}. Хоть сопоставление Гнездова с Биркой, как будет показано ниже, не совсем точно, однако на фоне рассмотренных выше безудержных фантазий норманистов оно безусловно является примером взвешенного подхода и научной объективности.

Что касается присутствия там западных славян, отметим, что в начале 70-х гг., когда Д.А. Авдусин еще совершал свой дрейф от антинорманизма к ультранорманизму, он наряду со скандинавами видел в Гнездове еще и западных славян: «Гончарные сосуды обнаруживают сходство с сосудами балтийских и западных славян как по профилю, так иногда и по специфичному орнаменту, на который обращал внимание еще В.И. Сизов. Полные аналогии некоторым гнездовским горшкам можно указать, например, в Чехии. Нет полной уверенности, что эти формы сосудов пережили полную эволюцию в Гнездове и продолжают линию развития лепной гнездовской керамики, а это, возможно, указывает на приток в Гнездово славянского населения, уже знавшего гончарный круг (и, следовательно, достигшего соответствующего социального развития), тем более что на Западе такая керамика возникла раньше, чем на Руси»{207}. В пользу этого наблюдение говорит и само название Гнездово, ближайшей параллелью которого является польское Gniezno{208}.

Рассмотрим еще одну норманистскую «ягодку». А.Н. Кирпичников, И.В. Дубов и Г.С. Лебедев в 1986 г. утверждали: «“Гнездовский” Смоленск существовал до середины XI в. Во второй половине X в. здесь появляется новый погребальный обряд — погребение в камерах. По происхождению скандинавский, он представлен в различных городских центрах Балтийского региона и Древней Руси — Бирке, Хедебю, Ладоге, Пскове, в Шестовицах под Черниговом, одно погребение известно в Киеве. Всюду этот ритуал связан прежде всего с феодализирующейся королевской, а на Руси — княжеской дружиной»{209}. Однако в самой Швеции камерные могилы имеются только в Бирке, где они составляют примерно 10% захоронений. Поскольку подобные же могилы были найдены и в континентальной Европе, особенно там, куда экспансия викингов не распространялась, шведская исследовательница А.-С. Греслунд считает, что в Бирке они принадлежали купцам, ведшим международную торговлю. Однако это не помешало туземным норманистам объявить все камерные могилы, обнаруженные на территории Древней Руси, скандинавскими, за что они неоднократно подвергались обоснованной критике. П.П. Толочко отметил: «Теперь об этнической атрибуции камерных могил. Вывод Г.С. Лебедева, Д.А. Мачинского и других исследователей о том, что они принадлежали шведам, на поверку оказался несостоятельным»{210}. Об этом же пятнадцать лет спустя писал и В.В. Фомин: «Теперь о погребениях в камерах (середина и вторая половина X в.), обнаруженных в Ладоге, Пскове, Гнездове, Тимереве, Шестовицах под Черниговом, Киеве и объявленных как захоронения скандинавов, входивших в высший слой Руси. Об этой “истине” в последней трети ушедшего столетия настолько много говорили археологи (особенно В.Я. Петрухин, в “норманско-хазарской” концепции Киевской Руси которого этой “аксиоме” отведена одна из главных ролей), что она стала общим местом для всех рассуждений о скандинавской природе варяжской руси, рождала (как и те же фибулы) новые тому “доказательства”, а те, в свою очередь, другие. Западноевропейские ученые также связывают камерные погребения Восточной Европы со скандинавами. Но сейчас уже точно установлено (хотя это было ясно давно), что камерные гробницы Бирки IX в., на основании которых заключили о якобы норманнском характере сходных погребений на Руси, не являются шведскими (показательно, что установление данного факта нисколько не изменило их скандинавской характеристики и не стало предметом разговора в науке, необходимость в котором более чем очевидна). Одновременные и подобные им захоронения открыты в Вестфалии, Чехии, Польше, т.е. там, где скандинавов не было»{211}. Несмотря на это, в изданной в 2009 г. книге со своими новейшими примечаниями Л.С. Клейн, полностью игнорируя приведенные выше данные, по-прежнему утверждает: «Во многих местах восточнославянской земли найдены археологические следы пребывания норманнов. Это прежде всего поселения и могильники со специфическими чертами культуры, сближающими эти центры с раскопанными в Скандинавии и доказывающими их норманнскую принадлежность. В Бирке (Швеция) раскопаны могилы знатных норманнов, покойники лежали там внутри срубов, и вот богатые срубные погребения той эпохи обнаружены также в Киеве и Чернигове»{212}. Хоть подобное упрямое следование ранее высказанной ошибочной точке зрения вопреки приведенным фактам едва ли нуждается в особом комментарии, укажем на данные о наличии аналогичных захоронений у западных славян.

Камерное захоронение было найдено в расположенном на достаточном удалении от моря Южном Мекленбурге, причем исследовавший его Ф. Шмидт сомневается в его связи со скандинавской традицией и подчеркивает, что «в западнославянских регионах в XII веке большие камерные захоронения развились самостоятельно». Другой археолог обнаружил камерное захоронение в Вустерхаузене на реке Доззе, где присутствие скандинавов ожидать ещё сложнее. Еще одно такое захоронение было найдено в могильнике Гросс-Штрёмкендорфа, отождествляемого с упоминавшимся в письменных источниках портом ободритов Ререком. Камерное захоронение из княжеской резиденции Старгарда в Вагрии показывает, что данный способ погребения был свойствен и западнославянской знати. Производивший там раскопки немецкий археолог И. Габриель утверждает: «Величина и техника постройки сооружения, как и свободное место внутри камеры, без сомнения, имеют княжеский характер»{213}. Все эти факты, сознательно игнорируемые норманистами, показывают, что камерные захоронения на Руси гораздо логичнее связывать с западнославянским миром, где они встречаются в различных местах, нежели со скандинавами, у которых они зафиксированы только в Бирке, где они к тому же не являлись собственно шведским погребальным обрядом.

В.В. Фомин так охарактеризовал общую ситуацию в науке начиная с 60-х гг. XX в., когда был, казалось бы, на объективном археологическом материале запущен миф о массовом присутствии скандинавов в русской истории: «И их “материализация” связана с археологией, посредством которой в научный оборот были введены доказательства норманства варяжской руси весьма сомнительного свойства: археологи-норманисты чуть ли не все неславянские древности объявляли скандинавскими… и приписывали их летописным варягам. При этом из всего огромного материала абсолютизируя т.н. “норманнский”, удельный вес которого и сегодня буквально микроскопичен, да к тому же он был мало связан со скандинавами напрямую, ибо был привнесен в северо-западные пределы Восточной Европы в качестве предметов торговли, обмена, военных трофеев, в ходе сложных миграционных процессов, вобравших в себя представителей многих этносов, в том числе и неславянских, что придало культуре названного региона очень много оттенков (в какой-то мере и скандинавский).

Так, во многом именно торговлей объясняли И.П. Шаскольский и В.В. Седов присутствие скандинавских вещей в землях славянского и финского населения, а В.М. Потин — “необходимостью скандинавских стран расплачиваться за русское серебро”. А.Г. Кузьмин справедливо подчеркивал, что вооружение и предметы быта “можно было и купить, и выменять, и отнять силой на любом берегу Балтийского моря”. Но этим скандинавским и псевдоскандинавским вещам было придано основополагающее значение в разрешении варяжского вопроса. (…) По признанию А.А. Хлевова, введение в советскую науку корпуса археологических источников оказало “революционизирующее” воздействие на спор об этносе варягов. Археологи-норманисты, ведя в 60–80-х гг. раскопки древностей Северо-западной Руси и интерпретируя их самую значимую часть только в пользу скандинавов, нарочито шумно вводили их в научный оборот… Вместе с тем они начинают… формировать, если повторить за Авдусиным, “общеисторический фон” IX–X вв., при этом не только превышая возможности своей науки, но и решая варяжский вопрос исключительно в духе старого времени — в духе “ультранорманизма” первой половины XIX столетия. Так, Клейн, Лебедев и Назаренко, исходя из археологических данных, по их же собственной оценке, недостаточно широких и полных, утверждали о значительном весе скандинавов в высшем слое “дружинной или торговой знати” Руси, а также о присутствии на ее территории некоторого числа скандинавских ремесленников. Норманны в X в. составляли, утверждали они, “не менее 13% населения отдельных местностей”. По Киеву эта цифра выросла у них уже до 18–20%, но более всего, конечно, впечатляет их заключение, что в Ярославском Поволжье численность скандинавов “была равна, если не превышала, численности славян…”(…) Тезис о множественности скандинавских следов на Руси, якобы зафиксированных археологами, весьма проблематичен. Если поверить археологам, справедливо указывает Кузьмин, что норманны появились на Верхней Волге на столетие ранее славян и долгое время численно превосходили последних, то следует поставить вопрос: каким образом из синтеза германской и угро-финской речи родился славяно-русский язык? Видимо, резюмирует историк, что-то в этих построениях не так: либо факты, либо осмысление»{214}. Населив древнерусские города и курганы множеством скандинавов, археологи-норманисты нисколько не задумывались о том, как такое количество пришельцев умудрилось исчезнуть, не оставив практически никаких следов в языке, культуре, религии и антропологическом облике коренного населения. Очевидно, что необходимость в объективной переоценке выводов всех этих горе-археологов уже давно назрела.

Совершенны справедливы и слова А. Пауля: «В работах, посвященных истории и археологии Северной Руси VIII–X вв., то есть периода, тесно связанного с летописным призванием варягов, нередко можно встретить утверждения о неком огромном присутствии здесь в это время скандинавов. Зачастую заявляется, что следы пребывания в это время норманнов на Руси неоспоримы и составляют значительный пласт ранней истории таких важных северорусских городов, как Рюриково Городище или Старая Ладога. Более того, приверженцы норманистских идей, кажется, необычайно горды этим обстоятельством, используя его в качестве одного из основных своих аргументов и делая эмоциональные заявления в духе: “Невозможно вычеркнуть скандинавское присутствие из археологии Северной Руси” или о том, что “все/большинство археологов России являются норманистами”. Последнее, увы, похоже на правду. Более того, между обоими постулируемыми заявлениями есть и прямая связь. Правда, заключается она не в том, как намекают скандинавофилы, что детальное знакомство с археологическим материалом неизбежно приводит людей на позиции норманизма.

Связь здесь как раз обратная — “огромное присутствие скандинавов” в русских городах, как и “неоспоримость” т.н. скандинавских находок, являются прямым следствием норманистских взглядов большинства археологов. Иначе крайне трудно будет объяснить, почему общебалтийские вещи, производство и распространение которых хорошо известно и на юге Балтики, во многих случаях до сих пор выдавались за “исключительно скандинавские”. Более того, этим вещам нередко пытаются придать вид “этнического маркера”, отличающего северного германца от славянина. Присутствие же балтийских славян в Северной Руси в ранний период зачастую ставится под сомнение, вопреки всем фактам»{215}.

Поскольку различные норманисты неоднократно сравнивали древнерусские материалы с материалами, полученными в ходе изучении Бирки, следует остановиться на этой очередной «ягодке» подробнее. Немецкий хронист Адам Бременский XI в. писал: «Бирка — это город готов, расположенный в центре Швеции… Ибо жители Бирки часто подвергаются нападениям пиратов, которых там великое множество. И поскольку они не могут противостоять им силой оружия, они обманывают врагов хитрым приемом. Так, они перегородили залив неспокойного моря на протяжении ста и более стадиев каменными глыбами и тем самым сделали прохождение этого пути опасным как для своих, так и для разбойников. В это место, поскольку оно является наиболее безопасным в приморских районах Швеции, имеют обыкновение регулярно съезжаться по различным торговым надобностям все суда данов или норманнов, а также славян и сембов; бывают там и другие народы Скифии»{216}. Поскольку схолия 126 к этому сочинению уточняет, что плавание от Руси до Бирки занимает пять дней, это говорит о том, что связи нашей страны с этим городом были также достаточно регулярными. Археологическим подтверждением этих контактов является находка керамики «ладожского типа» в десяти погребениях Бирки.

Сами шведские исследователи, отмечая редкость подобных находок и отсутствие их в древностях вендельского периода, отмечают близость части данной керамики к лепной керамике междуречья Эльбы и Одера{217}. Утверждение Адама Бременского о том, что Бирка — это город готов, то есть жителей Готланда, имевших во всей Скандинавии наиболее ранние и тесные связи с Восточной Европой, даже если не воспринимать его буквально, в любом случае указывает на сильное восточное влияние в этом крупнейшем торговом центре материковой Швеции. Недвусмысленное указание этого автора на то, что в Бирку регулярно приплывали торговые корабли скандинавов, славян, балтов «и других народов Скифии», говорит о том, что данный город был достаточно космополитичным поселением, что не могло не отразиться и в материальной культуре. Часть приезжих умирала в этом городе и соплеменники хоронили их по своему обряду. Правом поселения в нем обладали фризы. «Разнообразие погребальных обрядов в Бирке указывает также на то, что, кроме фризов, здесь оседали и финны, и славяне с низовьев Одера»{218}. Вместе с датским Хедебю шведская Бирка относилась к категории открытых торгово-ремесленных поселений или виков, одной из отличительных черт которых была следующая: «Вики окружены могильниками с разнообразными вариантами обряда; связанные в массе с чужеродным населением, пришлым, не располагавшим правами на землю в округе, эти могильники теснятся близ виков, накладываясь на территорию поселений». О более чем полиэтническом характере населения Бирки свидетельствуют самые разнообразные данные: название одной из ее бухт, Kuggham, образовано от фризского слова kugg — «корабль» и, по всей видимостью, связано с фризской торговлей; арабские и каролингские монеты, предметы салтово-маяцкой культуры, «постсасанидские» украшения, предметы англо-ирландского производства, «большое количество гончарной западнославянской посуды, а также лепная керамика славянских форм, в том числе близких керамике “смоленских длинных курганов”, староладожским керамическим формам и другим восточноевропейским аналогам». Как показывают археологические данные, сам этот город был в очень значительной мере ориентирован на торговлю с Востоком: «Время ее становление и расцвета, до середины X в., определяется в первую очередь движением арабского серебра и сложением трансбалтийской системы торговых путей и центров IX — первой половины X в. Упадок Бирки вполне определенно можно связывать с походами киевского князя Святослава и его дружин в 964–967 гг. на Волжскую Булгарию и Хазарию…»{219} Тот факт, что после 970 г. Бирка не смогла переориентироваться на торговлю с Западом и была покинута своими жителями, говорит о том, что связи с Восточной Европе были для нее главенствующими и она, как никакой другой скандинавский город, была тесно связана с данным направлением торговых путей. Следует отметить, что сами современные шведские исследователи для определения специфики Бирки в эпоху викингов используют весьма емкое и характерное понятие — аномалия{220}.

Принимая во внимание столь неоднородный состав населения этого уникального торгового центра, очевидно, что перед тем, как на основании его делать какие-либо выводы о скандинавском влиянии на Русь, необходимо предварительно четко выделить археологические следы представителей различных племен, проживавших в Бирке. Отметим, что Г.С. Лебедев, активно использовавший данные раскопок в Бирке для обоснования своих взглядов, сам специализировался и защищал диссертацию именно на погребальном обряде Скандинавии эпохи викингов. Активно применяя математические методы анализа, вычерчивая сложные цепочки взаимосвязей и выделяя различные типы, на основании которых он делал свои социологические реконструкции{221}, этот норманист почему-то не применил и сотой доли используемых им методов для определения этнической неоднородностей захоронений в Бирке. Словно в ответ на совершенно справедливое требование А.Г. Кузьмина не привлекать данные из этого полиэтнического некрополя в качестве аргумента по варяжскому вопросу до тех пор, пока не будут надежно выявлены захоронения той части населения Бирки, которому принадлежала славянская керамика данного поселения, составлявшая, по оценке Т. Арне, 13% от общего количества, В.А. Булкин и Г.С. Лебедев отделались ничего не значащей отговоркой: «Этнический состав не отразился в материалах Бирки столь же глубоко. При вероятной его сложности распространение нейтрального обычая ингумации затрудняет выделение нешведских погребений»{222}. Однако очевидно, что без этого выделения никаких археологических данных из Бирки с древнерусским материалом сопоставлять попросту невозможно. Едва ли эти археологи не знали сообщение Адама Бременского о преимущественно восточноевропейских связях этого шведского торгового центра. Как показывают данные датского Хедебю, приводимые Г.С. Лебедевым, славянское присутствие в этом вике в IX в. было достаточно заметно: из 2500 могил 1000 принадлежала саксам, 1000 — данам и 500 — славянам{223}. На основании находок славянской керамики не следует делать поспешного вывода, что славяне в Бирке были только гончарами. Обнаружение славянских филигранных украшений на территории Скандинавии показывает, что торговля велась и ювелирными изделиями. На то, что славянские погребения могли быть достаточно богатыми, указывают более поздние погребениях на Борнхольме, содержащие нетипично богатый для этого скандинавского острова инвентарь: «Наличие богатого инвентаря в уже, по всей видимости, христианских погребениях в гробах, во множестве найденных на Борнхольме, не имеют аналогов в местных скандинавских традициях, но широко известны у славян юга Балтики, из-за чего погребения эти и связывают со славянами. Такие погребения известны из нескольких борнхольмских кладбищ и представлены там в большом числе (более 62%). Сам инвентарь также славянского происхождения или традиции — уже упомянутые выше оковки ножей, височные кольца и “балтийская керамика”»{224}. Что касается собственно Бирки, то еще немецкий археолог Й. Херрманн отмечал присутствии в этом городе курганов славянского рюгенского типа{225}.

Без предварительного выделения захоронений в Бирке, оставленных купцами из различных племен и анализа взаимодействия их погребальной обрядности, использовать данные этого некрополя для доказательства скандинавского происхождения русов примерно то же, что использовать данные о материальной культуре послепетровского Петербурга для доказательства русского происхождения голландцев или немцев. Оба города слишком явно выделяются на фоне своих стран, оба они были подвержены сильнейшим иноземным влияниям, и только на их основании делать далекоидущие выводы по вопросу происхождения того или иного народа без тщательного изучения происхождения населявших эти города людей и их соотношения с основным населением стран, в которых они находились, является исключительно пропагандистским приемом, не имеющим с настоящей наукой ничего общего. Использование сравнения с этой «аномалией» на фоне скандинавских древностей эпохи викингов для доказательства собственной идеи целиком и полностью лежит на совести борцов за правду в исторической науке, «преданных принципам объективной науки», носителей «пурификационного подхода» и принципов «интеллектуальной честности и последовательной процедуры исследования».

Как указывалось выше, археологи констатируют, что чисто скандинавским на Руси является только один могильник. В Новгороде скандинавских вещей весьма мало, а на юге Руси в IX в. они отсутствуют практически полностью — вещь необъяснимая, если допустить сколько-нибудь массовое участие скандинавов в начальном периоде существования Древнерусского государства. Тем не менее на основании находок действительно скандинавских вещей либо объявляемых таковыми норманисты создали миф о массовом присутствии скандинавов на Руси в последующий период. В действительности никто не отрицает разнообразных связей нашей страны со Скандинавией — в условиях отсутствия в старину «железного занавеса» и с учетом географической близости было бы странно скорее отсутствие этих связей. Однако принципиальный вопрос имеет характер этих связей в эпоху призвания варягов, то есть в IX в. Что способна сказать археология по этому поводу? В 1970 г. коллектив из Л.С. Клейна, Г.С. Лебедева и В.А. Назаренко дал сводку всех древностей, которые они для данного века смогли отнести к скандинавским (рис. 1). Как видим, не считая двух единичных находок к норманским древностям им удалось отнести всего лишь три комплекса. Показательна и интерпретация, данная норманистами одному из этих комплексов, а именно Тимеревскому могильнику в Ярославском Поволжье. Согласно подсчетам изучавших его археологов, обоснованности которых мы сейчас не касаемся, 38% погребений принадлежало финно-уграм, 15% — славянам, 4% — скандинавам и 43% в этническом отношении остались неопределенными. Сначала норманисты предложили дифференцировать захоронения по векам — мысль совершенно правильная. Но затем они произвольно исключили из подсчета все этнически неопределенные могильники. Поскольку нет ровным счетом никаких научных доказательств того, что неопределенные могильники (на то они и неопределенные) соотносились между собой в той же самой пропорции, что и этнически определенные, подобный пересчет оказывается сродни превращению крошки в целую булку, как это происходило в сказке «Королевство кривых зеркал». Нечего и говорить, что в этих кривых зеркалах получилась нужная норманистам картина: «Если же пересчитать процентные отношения по векам (таблицы, приложенные к публикации, позволяют это сделать очень легко), то получим, что для X в. на 75% финнов и 12% славян приходится 13% скандинавов (14 погребений из 107). Значит, в то время каждый восьмой житель окрестностей Ярославля оказывался варягом, а славян было меньше, чем варягов»{226}. Так 4% скандинавов чудесным образом увеличились более чем в три раза и по численности превысили славянское население края. В действительности количество отнесенных к скандинавским захоронений так и осталось прежним, но благодаря этому жонглированию цифрами в массовое сознание была вброшена запоминающаяся цифра в 13% скандинавов, к числу которых якобы принадлежал каждый восьмой житель окрестностей Ярославля. Уже давно известно, что если сложить зарплаты министра и уборщицы, то в среднем получится весьма приличный доход на душу населения. В связи с подобными методами даже возникла шутка «Есть ложь, наглая ложь и статистика».

Рис. 1. Карта скандинавских древностей IX в. на территории Древней Руси, составленная Л.С. Клейном, Г.С. Лебедевым и В.А. Назаренко. 1 — Старая Ладога и могильник в урочище Плакун; 2 — курган № 95 у д. Костино; 3 — курганный могильник близ г. Торопец; 4 — Гнездовский могильник и курганы у д. Новоселки; 5 — Тимиревский, Михайловский и Петровский могильники близ Ярославля. 1, 4, 5 — комплексы; 2,3 — единичные находки 

Как говорится, лиха беда начало. Норманисты, надо отдать им должное, сорок лет трудились не покладая рук. Современное состояние артефактов, отнесенных норманистами к числу скандинавских, с гордостью обрисовала В.В. Мурашева в 2009 г. Она заявила о находках более 650 предметов в 150 пунктах на территории Древней Руси в эпоху с VIII по XI в.{227} Безусловно, обнаружение такого количества артефактов, приписываемых археологами скандинавам, на неискушенного читателя должно произвести впечатление. Отдельно выделить скандинавские древности для ключевого для данного вопроса IX в. В.В. Мурашева почему-то «забыла». Попутно отметим, что это не единственная «забывчивость» этого автора. Претендуя на всестороннее рассмотрение варяжского вопроса с археологической стороны, к числу западнославянских древностей на территории Древней Руси она отнесла одну лишь керамику, не сочтя нужным упомянуть западнославянские печи, крепости, стрелы, детали кораблей. Часть из данных артефактов мы рассмотрим ниже, но уже сам по себе подбор материала показывает степень научной объективности этого археолога. Следует отметить, что скандинавские древности рассматриваются ею весьма подробно. Рассмотрим этот перечень и мы. В первую очередь она называет скандинавские фибулы, которых на территории Руси найдено не менее 200 экземпляров. Словно не читая никакой археологической литературы по этому вопросу со времен Т. Арне, В.В. Мурашева категорически утверждает: «Данный тип украшений не мог быть предметом импорта и свидетельствует о присутствии женщин-скандинавок на Руси». О доказательной силе этой группы артефактов, которые свидетельствуют лишь о распространении моды на подобный тип украшений, говорилось уже выше. Затем упоминаются «молоточки Тора» в количестве не менее 100 экземпляров. Данный тип амулетов связывается с религиозными воззрениями скандинавов, в связи с чем они вряд ли были предметом купли-продажи и действительно могут свидетельствовать об их присутствии. Однако принять их как стопроцентное доказательство мешает то обстоятельство, что помимо собственно Скандинавии они зафиксированы также в Шлезвиге и Мекленбурге{228} и теоретически какая-то их часть могла попасть на Русь вместе с выходцами из этих земель, то есть западными славянами. Недавно вопрос распространения данных артефактов в западнославянских землях был рассмотрен А. Паулем: «Так, и в русскоязычной, и в немецкоязычной литературе давно укрепилось мнение, что четким указанием на этническую принадлежность служат германские или скандинавские украшения и обереги — фибулы и «молоточки Тора», входившие в скандинавский костюм и определенно не входившие в славянский. И если это утверждение верно для большинства континентальных славян, то особая культура, сложившаяся в зоне тесного славяно-германского контакта, балтийско-славянских приморских поселениях, может представлять в этом плане исключение. Как показали археологические исследования расположенного в устье Одры славянского торгово-ремесленного поселения в Волине, в мастерских по обработке янтаря, среди подвесок и украшений с самыми разнообразными мотивами, изготовлялись и стилизованные подвески в виде секир и молотов, так называемые “молоточки Тора”. И так как нет оснований полагать, что изготовлялись они исключительно для скандинавов, то, по всей видимости, стоит признать, что они вполне могли покупаться и носиться также и славянами. Форма для отливки “молоточков Тора” найдена и в Ладоге. “Молоточки Тора”, только уже металлические, были найдены в том числе и в Ральсвике на Рюгене. Можно указать на соответствие их таковым из северорусских городов и поселений. Однако при таком широком распространении и подтвержденном изготовлении подобных подвесок по всему балтийскому побережью, едва ли разумно связывать их исключительно со Скандинавией»{229}. А. Пауль отмечает следующую аналогию данной категории находок с Рюрикова Городища в материалах с острова Рюген (рис. 2).

Рис. 2. «Молоточки Тора» с Рюрикова Городища и с острова Рюген (составитель А. Пауль) 

Следует отметить, что в славянской мифологии известен бог-кузнец Сварог. На позолоченной бронзовой накладке из моравского погребения № 240 в Микульчице IX–X вв. он изображен с молотом и рогом (рис. 3). Непосредственно у балтийских славян был широко распространен культ его сына Сварожича-Радигоста, идол которого, согласно описанию Ботона, держал в руке молот. Таким образом, находимые в западнославянских землях «молоточки Тора» вполне могли быть символами культа как скандинавского громовержца, так и славянских богов Сварога или Радигоста. С какого именно побережья Балтийского моря попадали на Русь эти «молоточки» и атрибутом какого именно бога считали их захороненные в погребениях люди, с полной уверенностью не может сказать ни один специалист.

Рис. 3. Сварог на бронзовой накладке из моравского погребения IX–X вв. 

Затем на свет появились мечи так называемого «каролингского» типа в количестве 114 штук. С учетом того что уже давно установлено производство этих мечей не в Скандинавии, а в Восточно-Франкской империи, а благодаря надписям известно, что два типично «каролингских» меча были изготовлены на Руси, аргумент звучит странновато. Несмотря на полную убежденность многих норманистов в том, что эти мечи с территории Германии могли попасть на Русь только благодаря скандинавскому посредничеству, они до сих пор не привели никаких доказательств того, почему такими посредниками не могли быть западные

славяне, которые к тому же и территориально находились гораздо ближе к центру производства «каролингских» мечей, чем шведы. В своем стремлении любой ценой доказать связь этого вида артефактов исключительно со скандинавами норманисты договариваются до явных нелепостей. «У восточных славян в доваряжское время мечей не было, хотя этот тип вооружения они, видимо, знали у своих соседей еще с готского времен (об этом говорит история термина “меч”)»{230}, — безапеляционно утверждает Л.С. Клейн. Однако подобное заявление прямо идет вразрез со знаменитым рассказом ПВЛ о хазарской дани, которую поляне дали именно мечами. Дат летописи в нет, но данное предание явно восходит к доваряжскому времени. Само изгнание варягов также позволяет предположить наличие у славян этого оружия — ведь не камнями и палками победили восточнославянские племена заморских находников. Очевидно, достаточно тупыми представляются наши предки Л.С. Клейну, коль, зная о мече еще с готских времен, за пять столетий они так и не сумели перенять его у своих соседей. Наверное, если бы не скандинавы, они до сих пор еще оставались безоружными дикарями. Археологические данные также не подтверждают громкое заявление этого археолога. В.В. Седов, связывая со славянами появление среднеевропейского населения в лесной зоне Восточной Европе в конце IV–V вв., на составленной им карте отмечает находку двух однолезвийных мечей на севере региона, а именно в Турове и Куреванихе{231}. Другой туземный норманист А.А. Александров, не довольствуясь связью со скандинавами «каролингских» мечей, попробовал связать с ними и детские игрушечные мечи, найденные в Ладоге, Новгороде, Минске, Берестье, Гродно, Слониме, Орешке в интервале с IX по XIII в. Показательна и приводимая им аргументация: «Надо отметить, что в восточнославянской этнографии применение деревянного оружия неизвестно — наши предки устраивали на Масленицу кулачные бои — один на один, или стенка на стенку. А вот в старой Германии в начале весны происходили бои между сторонниками Зимы и Лета. При этом те, кто был в свите Зимы, вооружались снежными глыбами, а сторонники Лета — деревянными мечами, серпами, вилами… Находки раннего деревянного оружия на Северо-западе по линии Псков — Новгород — Ладога хорошо соотносятся с многочисленными здесь находками скандинавских вещей в IX–X веках и летописными свидетельствами о появлении групп скандинавов на Руси. (…) Кроме того, антропологические исследования здесь же, на Северо-западе, показали значительную скандинавскую примесь в русском населении этих земель, то есть в нас с вами. А этнографические следы такого “оваряживания” встречаются иногда во время ведения археологических раскопок. К числу наиболее ярких находок такого рода принадлежит и псковский деревянный меч»{232}. Вновь мы видим характерную логику норманистов. Предположение о скандинавском происхождении детской игрушки уже на следующей странице превращается в «яркий» этнографическо-археологический след «оваряживания» местного населения. Рассмотрим обоснованность данного предположения. О многочисленных археологических свидетельствах пребывания скандинавов говорится в этой главе. По поводу этнографической параллели невольно возникают сомнения в знании автором географии — где Германия и где Скандинавия? Предположение о том, что в разных странах дети независимо друг от друга могли играть в воинов, судя по всему, даже не рассматривается — славянам и их детям дозволены только кулачные бои, а сражение деревянными мечами считается явной привилегией детей благородных скандинавов. Утверждение о значительной скандинавской примеси в русском населении Северо-запада, выявленной антропологическими исследования, мы рассмотрим в следующей главе. Наконец, как и в случае с Л.С. Клейном, голословным заявлениям норманистов противоречит не только элементарный здравый смысл, но и конкретный археологический материал. Изучая древнерусские детские игрушки, Р.Л. Розенфельдт отмечает: «Многочисленны находки деревянных игрушечных мечей и в польских городах (Гданьск, Колобжег и др.)»{233}. Так что незачем было А.А. Александрову в поисках этнографических аналогий забираться в Германию — Польша и территориально ближе к Пскову, и эпоха средневековая.

Рис. 4. Карта распространения ланцетовидных наконечников стрел в Х в. 

Вслед за мечами идут ланцетовидные наконечники стрел, известные в Скандинавии с VII–VIII вв. и составлявшие в Гнездове около 40% всех наконечников. Однако составленная немецкими учеными карта распространения данного вида оружия показывает, что в X в. оно отнюдь не было исключительной прерогативой викингов (рис. 4). В Старгарде данные наконечники встречаются с VIII в. А. Пауль подчеркивает, что «пример Старигарда крайне показателен в плане неоднозначности отнесения черешковых ланцетовидных наконечников к “исключительно скандинавским”. Как это ни парадоксально, в отдельные временные периоды Старигард по наконечникам стрел может выйти куда более “скандинавским”, чем собственно Скандинавия. Однако все упоминания в письменных источниках описывают его как славянский город, со славянскими правителями и населением, ни о какой колонизации скандинавами речи не идёт»{234}. Затем В.В. Мурашева указала на скандинавские истоки одной технологии обработки металла в Древней Руси: «“трехслойный пакет” изготовления железных изделий встречается в Скандинавии с VII века, а западным славянам (Великая Моравия), балтам и финнам такой способ неизвестен. В Новгороде по этой технологии изготовлено 79%, Полоцке — 81, Пскове — 63, Ростове — 71% всех ножей»{235}. Цифры, безусловно, впечатляют, тем более что автор многозначительно молчит, предоставляя подготовленному с помощью фибул, мечей и «молоточков Тора» читателю возможность самостоятельно подумать и решить — то ли указанные проценты соответствуют удельному весу скандинавов в обозначенных древнерусских городах, то ли основное население в городах было славянским, а скандинавские кузнецы обеспечивали своей продукцией от 63 до 81% горожан. Полуправда, как известно, наиболее изощренный и наихудший вид лжи. Не берусь сказать про удаленную от моря Великую Моравию, но вот жившим по берегам Балтийского моря славянам, также относящихся к западной их части, подобная технология была хорошо известна. Если бы В.В. Мурашева почитала книгу другого норманиста Г.С. Лебедева, то она бы узнала, что в Колобжеге «были кузнецы, в IX–X вв. овладевшие технологией изготовления стали и “трехслойного пакета”»{236}. Более того, данный прием был известен и на Руси еще до призвания Рюрика. Описывая ремесла славянского Любшанского городища, построенном в VIII в., Е.А. Рябинин отмечает: «Кузнецы хорошо знали секреты изготовления как стали, так и трехслойных ножей, отличающихся высокой технологией производства»{237}. Обе книги были изданы за несколько лет до написания данной статьи. Комментарии, как говорится, излишни.

Не удовлетворившись кузнечной технологией, В.В. Мурашева упорно ищет скандинавский «след» в отечественной истории и, с подсказки зарубежного норманиста, благополучно его находит: «Было установлено, что городская жизнь Киева изначально возникла на Нижнем городе — Подоле… А между тем принцип планировки Подола (застройка вдоль речной береговой линии, наличие усадеб площадью 300–320 кв. м со стабильными, несмотря на многочисленные перестройки, границами) оказывается аналогичен структуре расселения в городах средневековой Швеции, таких, например, как Сигтуна»{238}. Такая мелочь, что шведские города появились позднее древнерусских, археологом в расчет не принимается. Основание Киева уже пытались приписать хазарам, и, по всей видимости, недалек тот момент, когда Кий будет объявлен скандинавом. Поражает только скромность автора статьи: если всюду, где горожане пытаются приспособить свои строения к берегу реки, прослеживается скандинавский след, то как она удержалась от соблазна причислить к скандинавам жителей городов Древнего Египта, Шумера, Инда, Китая и Рима? Редкостный пример научной объективности и принципа интеллектуальной честности! В поисках искомого следа норманисты с готовностью выходят за узкие границы хронологии. Так, Г.С. Лебедев заявил о Санкт-Петербурге, что «планировочная структура города поразительно точно воспроизводит черты архетипической раннегородекой структуры северных “виков”, протогородских центров эпохи викингов…»{239}. Понятно, что все «большие» курганы Гнездова принадлежали скандинавам. Но больше всего впечатляет основополагающий вывод, сделанный В.В. Мурашевой на основе всестороннего и углубленного анализа разнообразных памятников: «Археологические источники не подтверждают вывод о постепенной ассимиляции скандинавов в славянской среде, напротив, наблюдается постоянный приток норманнского элемента, нашедшем свое отражение в синхронности типов украшений в Скандинавии и на Руси, сменяемости ранних более поздними типами. (…) Археологические источники показывают, что скандинавы входили в состав древнерусской элиты (причем на ранних этапах образования Древнерусского государства составляли в ней значительную, если не преобладающую часть)»{240}. Запомним этот вывод, сделанный археологом на основании строгих и объективных археологических данных.

Более подробно его обоснованность мы рассмотрим в следующей главе, а пока лишь сравним его с выводом, сделанным другим археологом на основании тех же самых археологических данных. Л.С. Клейн, который на фоне некоторых своих единомышленников выглядит уже «умеренным» норманистом, в том же самом 2009 г., когда была опубликована рассмотренная статья, констатирует, «что миграция норманнов на территорию восточных славян несомненна, что некоторые ее видовые особенности хорошо прослеживаются (переселение только части населения из первоначального очага, вооруженность пришельцев, обоснование лишь на некоторых небольших участках новой территории, жизнь в окружении местного населения и в тесных контактах с ним, последующее растворение в местной среде). Но археологу не очень хорошо видно то, что при этом небольшие группы пришельцев захватывали власть над местным населением в ключевых пунктах территории и, объединив его, дали ему правящую династию, создав империю (Рюриковичей). Четких археологических признаков это обстоятельство не имеет и без письменных данных осталось бы спорным и даже маловероятным»{241}. Два археолога — два совершенно различных вывода на основании одних и тех же данных. Поскольку степень обоснованности выводов В.В. Мурашевой понятна, а к ней самой мы еще вернемся чуть ниже, остановимся вкратце на позиции Л.С. Клейна. Благодаря ей мы видим функционирование порочного круга «логики» археологов-норманистов. В предыдущих главах было показано, что письменные свидетельства, на основании которых можно сделать вывод о скандинавском происхождении варяжской Руси, составляют меньшую часть посвященных ей источников и все они достаточно уязвимы для критики. Без игнорирования и насилия над большей частью письменных источников подобный вывод сделать невозможно. Однако подгон исторических источников под нужную точку зрения ничего общего с объективной наукой не имеет. Когда же путем насилия над письменными источниками делается вывод о скандинавском происхождении русов, начинается поиск соответствующего археологического материала, во время которого совершается очередной подгон, когда к действительно скандинавским древностям на территории Древней Руси приписывается еще большее количество артефактов, происхождение которых в лучшем случае спорно, а в худшем — не имеет к норманнам никакого отношения. Полученный таким образом массовый археологический материал подается как неоспоримое доказательство, подтверждающее правильность сделанного норманистами из письменных источников вывода.

Сделав это отступление, вернемся к автору рассмотренной статьи. После прочтения изложенных в ней доводов и логически следующих из них умозаключений невольно возникает вопрос: находится ли уважаемый археолог в твердом уме и здравой памяти? Однако как стремление поразить читателя большими цифрами без разбивки по векам, так и ознакомление с другой, более ранней статьей В.В. Мурашева под показательным заголовком «Была ли Древняя Русь частью Великой Швеции?» однозначно показывает, что на невольно возникший выше вопрос следует ответить утвердительно. Постулируя, что «предметы, указывающие на присутствие скандинавов на Руси, обнаружены в огромном числе и во множестве географических пунктов», она немедленно вслед за этим добавляет: «Принято считать, что археологические источники никогда не лгут». Помянув излюбленную идею Т. Арне о том, что Древняя Русь была частью Великой Швеции и сославшись на подсчеты современного шведского исследователя И. Янссона о том, что процент скандинавских женщин, высчитанный им на основании упоминавшихся уже скандинавских женских украшений, оказывался примерно одинаковым в шведской Бирке, в округе Ярославля и на Рюриковом Городище, автор восклицает: «Невольно задумаешься: а не была ли и впрямь Древняя Русь частью Великой Швеции?» После этого она безапелляционно заявляет, что объяснить подобное изобилие скандинавских древностей на территории Восточной Европы можно только колонизацией или иммиграцией. Князь Олег у нее «без всяких сомнений, скандинав по происхождению», а «Балтийско-Волжский путь осваивался еще с IX века, однако в это время использовался, видимо, только северный его отрезок (до нынешнего Ярославля). В полной мере весь путь стал доступен лишь с X века». В завершение статьи В.В. Мурашева ставит читателя лицом перед выбором: «Великая Швеция или великое переселение?» Надо отдать должное автору, сама она склоняется ко второму варианту: «На основании варяжских археологических древностей вполне можно говорить о большой иммиграционной волне из Скандинавии в Восточную Европу, в основном с территории Средней Швеции»{242}.

Расчет В.В. Мурашевой достаточно тонкий: понятно, что отягощенный патриотическими «предрассудками» читатель в массе своей не захочет считать свою Родину шведской колонией и волей-неволей будет вынужден согласиться со вторым вариантом, то есть массовым переселением скандинавов на восток и скандинавским происхождением русской княжеской династии. Однако данный прием является одним из способов психологического манипулирования личностью («мнимый выбор», по классификации Г. Грачева и И. Мельника). Суть данной техники заключается в том, что слушателям или читателям сообщается несколько разных точек зрения по определенному вопросу, но так, чтобы незаметно представить в наиболее выгодном свете ту, которая должна быть принята аудиторией. Таким образом, В.В. Мурашева не только находится в твердом уме и здравой памяти, но и искусно использует приемы психологической войны для обработки сознания населения в нужном для нее направлении. Хоть археологические источники сами по себе действительно не лгут, но за них это вполне могут сделать их интерпретаторы.

Шведскому норманисту И. Янссону уже кажется мало признания видной роли скандинавов в дружине и торговле Древней Руси: «Оба подхода кажутся недостаточными для объяснения причин широкого распространения на Руси скандинавских деталей одежды (мужской и женской), оружия, ритуальных магических предметов, а также множества культурных элементов, связывающих Русь и Швецию между собой в эпоху викингов. Появление этого археологического материала, которого на Руси гораздо больше, чем в Западной Европе, кажется, гораздо легче объяснить переселением групп скандинавов на восточные земли для занятия сельским хозяйством, как это было с датчанами и норвежцами на западе». Про аналогичное движение скандинавов на запад этот же автор писал: «Под защитой вождей простые люди могли поселяться для постоянной жизни на землях, которые раньше являлись объектами их грабительских нападений. Под 876, 877 и 880 годами англосаксонская хроника сообщает, что предводители викингов поделили между собой захваченные земли в Северной и Восточной Англии, и что люди “занимаются пахотой и добыванием средств к существованию”. (…) В Британии и Ирландии скандинавские поселенцы были ассимилированы, но оказали значительное влияние на английский язык и местную топонимику»{243}. Запомним и этот вывод зарубежного норманиста. В других своих работах он вообще постулировал, что в эпоху викингов численность скандинавов на Руси могла равняться более чем 10% населения Швеции, которое в ту эпоху специалисты оценивают от пятисот до восьмисот тысяч человек{244}.

Подводя итог рассмотрению данного аспекта дискуссии, отметим, что данные археологии фиксируют пребывание определенного количества скандинавов на Руси. Насколько велико оно было? Даже если пойти навстречу норманистам и признать все захоронения с «молоточками Тора» оставленными викингами, получается, что, по археологическим данным, мы можем говорить о том, что на протяжении четырех веков не менее 100 скандинавов были погребены на территории нашей страны. В среднем получается, что в течение каждого века 25 выходцев из Скандинавии какое-то время находились и умирали на территории Древней Руси. Вполне возможно, что их было несколько больше, поскольку погребальный обряд совершали, скорее всего, их соплеменники, но археологически они не прослеживаются. Могли ли они силой захватить власть в стране или как-то существенно повлиять на ее историю? С учетом того что, по оценке известного демографа Б.Ц. Урланиса, население Киевской Руси около 1000 г. составляло как минимум 4,5 миллиона{245}, вывод напрашивается сам собой. Как признает и Л.С. Клейн, ни скандинавское происхождение династии Рюриковичей, ни захват пришельцами власти над местным населением из археологических данных не следует.

Норманисты чрезвычайно напирают на обилие вещей, трактуемых ими как скандинавские, которые создают благоприятный общий фон для их далекоидущих построений. Однако при этом они, как правило, практически полностью игнорируют данные с южного побережья Балтийского моря. Немецкий исследователь А. Пауль пишет: «Устанавливаемые таким образом связи южнобалтийских славян с Северо-восточной Европой в раннесредневековый период дают основания искать следы пребывания рюгенских или балтийско-славянских купцов в севернорусских поселениях. В русскоязычной литературе очень редко обращается внимание на соответствие артефактов приморских торговых центров Южной Балтики и северорусских земель, и в то же время здесь отмечается отчетливый скандинавский компонент. Однако в некоторых случаях возможны и иные интерпретации находок. По всей видимости, причисление многих вещей исключительно к скандинавской культуре и традициям базируется на недостаточном внимании к особенной культуре балтийско-славянских приморских торговых центров. В действительности, для того чтобы судить о схожести или несхожести материальной культуры северорусских земель, связываемой археологами с пришлыми из-за моря поселенцами, с культурой балтийских славян, необходимо сначала четко определить, что представляла собой последняя»{246}. Далее ученый отмечает: «Обычно для находок из северорусских городов ищутся параллели лишь в Скандинавии, хотя в общем находки импорта в торгово-ремесленных центрах по всей Балтике очень похожи — всюду находят поморскую керамику, фризские кувшины, скандинавские и славянские украшения. Вещи “скандинавского стиля” были в раннем Средневековье довольно широко распространены, в том числе и в славянских городах на юге Балтики, причем нередко тут и изготавливались. Потому далеко не всегда регион изначального происхождения мотива может быть приравнен к непосредственному месту изготовления и импортирования самой вещи. Причем, во многих случаях, кроме доказанного изготовления “скандинавских этноопределяющих” украшений на юге Балтики, именно отсюда происходит и сам “скандинавский” мотив. (…) В некоторых приморских славянских поселениях, как, к примеру, в Ростоке-Диркове, все найденные украшения были скандинавского типа, однако ни характер других находок, ни архитектуры домов не позволял усомниться в славянском характере самого поселения»{247}. Работа по сопоставлению древнерусских древностей с культурой балтийских славян только начинается. Очевидно, что без самого тщательного анализа отечественных находок с артефактами с обеих сторон Балтийского моря, а не с одними только скандинавами, как это уже целое столетие осуществлялось археологами, анализ археологического материала будет заведомо неполон и однобок, преследуя целью не поиск исторической истины, а подгонку данных материальной культуры под представления тех или иных археологов.

Глава 6.

КОМПЛЕКСНЫЙ АНАЛИЗ ДАННЫХ О ВАРЯЖСКОЙ РУСИ

Очерченные выше сложности могут породить сомнение в самой возможности отыскать достоверный ответ на вопрос о происхождении нашего народа. Среди письменных источников нет единства, и в ряде случаев они противоречат друг другу, а казалось бы, объективные археологические источники могут быть весьма субъективно и пристрастно интерпретированы исследователями. Однако данный вопрос слишком важен, чтобы оставить его без ответа. Путь к его окончательному решению мне видится не столько в увеличении количества аргументов той или иной стороной, а в переходе анализа на более высокий качественный уровень, когда упор будет сделан на комплексное сопоставление данных, относящихся к ключевым характеристикам варяжской руси в том виде, в каком она была описана отечественным летописцем. Под ключевыми характеристиками я понимаю те наиболее важные черты, благодаря которым варяги и смогли сыграть в отечественной истории ту роль, которая впоследствии была зафиксирована в ПВЛ. Сначала мы рассмотрим каждую характеристику отдельно в свете того, может ли она относиться к западным славянам или скандинавам, а затем на основании их комплексного анализа сделаем окончательный вывод. Хоть автор ПВЛ и не дал четкого определения ни племенной, ни языковой принадлежности варягов, из текста летописи следует целый ряд важных признаков, которые помогут нам определить действительную принадлежность варягов. К числу этих характеристик относятся следующие:

а) славянские и финно-угорские племена севера Восточной Европы первоначально платили дань варягам;

б) варяги являлись важнейшей силой на Балтийском море, называемом по их имени как древнерусскими летописями, так и мусульманскими писателями, и были связаны с торговым путем;

в) в землях этих варягов находилась заморская русь;

г) из варяжской руси восточноевропейскими племенами были впоследствии призваны на княжение три брата;

д) из всех племен Восточной Европы варяги были особенно тесно связаны с новгородцами;

е) религия варяжской руси.

Поскольку для рассмотрения вопросов о названии Руси и происхождении Рюрика, Синеуса и Трувора необходимо будет привлечь достаточно обширный массив сведений, этим темам будут посвящены отдельные главы. Остальные пункты мы рассмотрим в этой главе ниже.

а) взимание дани с восточнославянских и финно-угорских племен.

Ни один из источников не говорит нам о взимании дани находящимися за морем скандинавами с восточных славян в интересующую нас эпоху. В «Саге об Олаве Трюггвасоне» Снорри Стурлусон сообщает нам лишь о нападении на Ладогу ярла Эйрика, которое исследователи датируют 997 г.: «Осенью Эйрик ярл вернулся в Швецию и оставался там следующую зиму. А весной ярл снарядил свое войско и затем поплыл в Восточные Страны. Когда он приплыл во владения Вальдамара конунга, он стал воевать и убивать людей, и жег жилье всюду, где он проходил, и опустошал страну. Он приплыл к Альдейгьюборгу и осаждал его, пока не взял город. Там он перебил много народа и разрушил и сжег весь город. После этого он прошел по Гардарики, разоряя страну. В Бандадрапе говорится так:

Прошел мечом землю Вальдамара, смерти Врагов обрекая В побоищах, воин. Твердо знаю, в Гардах Повергатель ратей Альдейгье погибель Уготовил, стойкий. 

Всего Эйрик ярл провел в этом походе пять лет. Возвращаясь из Гардарики, он разорял Адальсюслу и Эйсюслу. Он захватил там четыре датских викингских корабля и убил всех, кто на них был»{248}. Описанные в саге события подтверждаются археологическими раскопками, в ходе которых был установлен факт пожара в Ладоге{249}. Весьма показательно, что деяния Эйрика так красноречиво описывает не иноземный, а собственно скандинавский памятник, которого нет ни малейшего основания подозревать в сгущении красок и изображении действий скандинавов в черном свете. Аналогичным образом вели себя викинги и в Западной Европе, где в связи с их набегами даже возникла специальная молитва о спасении от норманнов. Как видим, ни о какой попытки обложить данью жителей Ладоги и ее окрестностей речи в этой саге не идет — ни Эйрик, ни большинство его собратьев до этого просто еще интеллектуально не доросли. Перед нами психология типичного грабителя и убийцы, нападающего без разбору на всех попадающихся ему на пути людей и не задумывающегося о создании стабильного источника дохода в более отдаленной временной перспективе. Каких-либо оснований полагать, что веком раньше викинги мыслили более масштабно и задумывались об обложении данью заморских земель, у нас нет. На Западе от разовых выкупов к сбору регулярной дани скандинавы переходят лишь в 991 г. (Данегельд, «датские деньги», ежегодно выплачиваемые королем Англии). Как отмечает норманист Т.Н. Джаксон, в сагах еще упоминается поход на Ладогу ярла Свейна в 1015 г., других же сообщений о нападении скандинавов на Русь ни до, ни после этих набегов попросту нет{250}. Несколько поздних саг хоть и не говорят о взимании дани из-за моря, однако упоминают скандинавских правителей в Восточной Европе. Однако никакими независимыми данными подобные поздние утверждения не подкрепляются, и на примере «Саги о Хальвдане Эйстейнссоне» уже было отмечено их противоречие историческим реалиям. Как будет показано ниже, в ту эпоху область расселения призвавших варягов племен находилась в зоне распространения арабских дирхемов. Будь летописные варяги скандинавами, часть дани наверняка взималась бы ими арабским серебром, что неизбежно нашло бы свое отражение в археологических материалах. Однако нумизматические данные распространения дирхемов в Скандинавии свидетельствуют прямо о противоположном. Проанализировавший русско-скандинавские связи в этой области В.М. Потин констатирует применительно к IX в. следующее: «В 50-е годы наблюдается спад, и, следовательно, сообщение Начальной летописи под 859 г. о сборе варягами дани вовсе не подтверждается данными нашей таблицы»{251}.

Необходимо отметить, что, рассказывая о захвате Олегом Киева в 882 г., летописец делает чрезвычайно важное замечание: «Тут Олег начал ставить города и установил дани словенам, и кривичам, и мери, положил и для варягов давать дань от Новгорода по 300 гривен ежегодно ради сохранения мира, что и давалось варягам до смерти Ярослава»{252}. Ярослав, как известно, умер в 1054 г., то есть дань варягам для обеспечении мира регулярно выплачивалась новгородцами на протяжении более 170 лет. Как видим, нападение и сожжение викингами Ладоги никак не повлияло на уплату дани, продолжавшую поступать варягам еще на протяжении пятидесяти лет после этого события. Однако из этого с неизбежностью следует вывод, что ни новгородцы, ни автор ПВЛ не считали скандинавов варягами, поскольку в противном случае разорение такого важного торгового центра, как Ладога, с неизбежностью повлекло бы за собой прекращение выплаты дани.

Обратимся также к такому важному историческому источнику, как скандинавские рунические надписи на мемориальных стелах. Всего известно около 3500 подобных памятников. Число рунических надписей, упоминающих Восточную Европу в несколько раз превосходит число надписей, упоминающих Западную и Южную Европу. Так, Англию и «западный путь» скандинавские рунические надписи упоминают 30 раз, а Восточная Европа фигурирует в 97 надписях{253}. Хоть Англия была в первую очередь объектом экспанскии норвежцев и датчан, даже на нескольких шведских рунических камнях было отмечено, что похороненные здесь люди собирали в Англии дань{254}. Несмотря на то что Восточная Европа упоминается в рунических надписях в три раза чаще Англии, нет ни одной надписи о том, что тот или иной скандинав собирал дань на Руси или хотя бы занимал там сколько-нибудь важное положение. Хоть участие шведов в нападениях на Англию по сравнению с другими скандинавами было незначительным и она гораздо менее часто упоминается в надгробных надписях, современники тем не менее зафиксировали участие шведов в сборе дани с жителей острова. На этом фоне полное молчание средневековых скандинавских рунических надписей о сборе дани на Востоке выглядит особенно показательным, и не случайно приведшая упомянутые выше данные о соотношении упоминающих восток и запад Европы надписей на камнях Е. А. Мельникова предпочла вообще не сказать ни слова об английской дани.

Что касается западных славян, то непосредственно их предания на эту тему не сохранились, однако отголоски этих сказаний вошли в немецкую сагу о Тидреке Бернском. Среди прочего в ней описывается война между конунгом Вильтином (Вилькином) и русским конунгом Гертнитом. Между владениями обоих лежит Балтийское море. «Если Rusziland (с Новгородом) и Viltinaland разделены морем, то вероятнее мнение Storm'a, что по воззрению составителя саги Вильтиналанд обнимала, кроме Швеции и Дании, еще и вендские земли между Эльбой и Одером»{255}. Хоть держава Вильтина включает в себя и скандинавские страны, из самого ее названия очевидно, что основу ее составляют земли западнославянского племени вильцев или велетов. С неменьшим размахом сага рисует владения его соперника: «Тогда вышел против него Гертнит конунг, правивший в то время Русью и большей частью Греции и Венгрии, почти все восточное царство было под властью его…»{256} Война оказалась неудачной для Гертнита: «Конунг Вилькин всегда побеждал русских, опустошил Польшу и все царство до моря, а после того повел свое войско на Русь и завладел там многими большими городами, Смоленском и Полоцком, и не прежде оставил (дело), как въехал в Гольмгард, что был главным городом над городами конунга Гертнита. (…) Некоторое время спустя конунги договорились, что конунг Гертнит удержит за собой свое царство и станет платить конунгу Вилькинду дань со всей своей земли. После того войско вилькинов осталось на Руси, а конунг Вилькин отправился восвояси в страну Вилькинланд»{257}. Однако после смерти Вильтина Гертнит не только освободился от дани, но сам подчинил своей власти страну велетов. Впоследствии Гертнит делит свою обширную державу между сыновьями: Озантрикс получает страну вильтинов, Вальдемар — Русь, а третий сын Илья, о котором в одном из вариантов говорится «он был большой главарь, могучий воин», — Грецию. Затем начинается война с Аттилой, в которой гибнут Озантрикс и Вальдемар. Сам Тидрек, в честь которого и названа сага, появляется в самом конце этого сюжета в качестве союзника Аттилы.

По поводу времени создания этой саги высказывались самые разнообразные мнения. Немецкие ученые на основании того, что велеты действуют в союзе с датчанами, отнесли время ее сложения к IX–X вв., когда оба этих племени действительно вместе воевали с саксами. Поскольку сага ничего не говорит о вторжении венгров, А.Г. Кузьмин предлагал ограничить описанные в ней события IX в. С другой стороны, О.Н. Трубачев, правда, без какой-либо аргументации датировал ее 1200 г. С последней точкой зрения вряд ли можно согласиться. Перечисляя предводителей Четвертого крестового похода, новгородский летописец в статье под 1204 г. сделал примечательную оговорку: «Маркосъ от Рима, в граде Берне, идеже бе жилъ поганый злыи Дедрикъ…»{258} Очевидно, что за четыре года сага вряд ли бы успела попасть из Германии в Новгород и стать известна русским слушателям. Примечательна и характеристика, данная летописцем Тидреку, — она показывает, что на Руси не только знали содержание саги, но и соглашались с ее содержанием, видя в ее герое врага своей страны. Интересно отражение в немецкой саге и русского эпоса: получивший в управление Грецию «могучий воин» Илья — это наш главный былинный богатырь Илья Муромец, а правящий Русью Вальдемар — былинный Владимир Красное Солнышко. Имя Ильи, равно как и то, что Греция с Русью входят в состав державы Гертнита, указывает на то, что эти подробности проникли в сагу уже после крещения Руси, установления достаточно тесных связей с Византией и возникновения былинного образа Ильи Муромца, то есть уже, скорее всего, в XI в. Эти соображения подтверждаются и сообщением Квадлинбургских анналов о том, что в начале XI в. в Южной Германии песни и сказания о Тидреке знал едва ли не каждый крестьянин{259}. Таким образом, по времени своего возникновения немецкая сага о Тидреке примерно синхронна времени возникновения ПВЛ. Однако XI в. относится лишь к оформлению окончательного варианта саги, в котором она дошла до наших дней. Специалистам по фольклору хорошо известно, что эпос обычно содержит разновременные пласты информации, соединенные вместе народным творчеством и им зачастую преувеличенные. Хоть сага знает Смоленск, Киев и Полоцк, однако она именует Гольмгард-Новгород «главным городом над городами» и столицей Гертнита. Очевидно, что эта подробность могла попасть в немецкую сагу из эпохи до образования единого Древнерусского государства со столицей в Киеве, то есть до 882 г. Восприятие Новгорода как главного города Руси непосредственно сочетается в саге о Тидреке с известием о победе Вильтина над правителем Восточной Европы Гертнитом и возложении на него дани. Данный эпизод находит свою параллель в указании ПВЛ о варяжской дани, возложенной заморскими пришельцами на славянские и финно-угорские племена. Естественно, в сагу он попал не как непосредственная констатация этого факта, а в его преломлении сначала в героических сказаниях самих велетов, а затем, возможно, и немцев, в результате чего и превратился в описание войны двух великих европейских империй. Однако для нашего исследования принципиально важным фактом является не поэтическое преувеличение этого события, а то, что современный ПВЛ иностранный источник отмечает победу велетов над восточными славянами и взимание с них дани.

К этому следует добавить и существование традиции взимания дани в среде западнославянских племен, носившей к тому же религиозный характер. Описывая современное ему положение дел, немецкий хронист XII в. Гельмольд так характеризует живших на Рюгене ранов: «Раны же, у других называемые рунами, — это кровожадное племя, обитающие в сердце моря, преданное сверх всякой меры идолопоклонству. Они занимают первое место среди всех славянских народов, имея короля и знаменитейший храм. Именно поэтому, благодаря особому почитанию этого храма, они пользуются наибольшим уважением и, на многих налагая дань, сами никакой дани не платят, будучи неприступны из-за трудностей своего месторасположения. Народы, которые они подчинили себе оружием, принуждаются ими к уплате дани храму»{260}. Следует отметить, что в XII в., согласно сообщению Саксона Грамматика, ране обложили данью датский остров Лолланд, а в письме папе римскому 1169 г. датский король Вальдемар отмечал, что жители Рюгена «были преданы не праведной вере, а идолопоклонству и заблуждению, облагали данью окружавшие их области и беспрерывно нападали на датское королевство и всех своих соседей, принося им великое разорение и угнетая их»{261}. Если ране облагали данью даже воинственных скандинавов, то нет ничего невозможного в том, что они могли возложить ее на славянские и финно-угорские племена. Как отмечай Й. Херрман, храм Арконы на этом острове существовал уже в IX в. Кроме Арконы у западных славян было еще одно знаменитое святилище в Ретре. Не исключено, что во имя какого-нибудь из этих двух святилищ и была наложена варяжская дань на племена на севере Восточной Европы. Интересно отметить, что, подробно рассказав о начале хазарской дани, автор ПВЛ ничего не сказал об установлении дани варяжской, что наводит на мысль о ее изначальном характере.

в) связь с названием Балтийского моря и торговля на нем.

Из саг известно, что скандинавы называли Балтику Аустмар — «Восточное море». Ни их саги, ни иностранные источники не говорят, что в ту эпоху жители Скандинавии называли его как-то иначе, связывая со своим самоназванием: Шведское море, Норманнское море и т.п. Как назвали море тогда западные славяне, мы не знаем — впоследствии они были уничтожены в результате германо-скандинавской экспансии. Однако в германских документах X в. Балтийское море называлось mare Rugianorum{262}, то есть «море ругов» — славянского населения острова Рюген. Это название не только свидетельствует, кто был тогда доминирующей силой на Балтике, но и тысячелетие спустя продолжает традицию его восприятия как моря славянского, берущую свое начало от его обозначения Птолемеем во II в. н.э. как Венедского залива{263}.

Связь варягов с торговлей следует из прямого указания ПВЛ: «Когда же поляне жили сами по себе на горах этих, тут был путь из Варяг в Греки и из Грек по Днепру, а в верховьях Днепра — волок до Ловоти, а по Ловоти можно войти в Ильмень, озеро великое; из этого же озера вытекает Волхов и впадает в озеро великое Нево, и устье того озера впадает в море Варяжское»{264}. Поскольку именно жителей этого северного моря манил к себе богатый юг, а Византия смотрела на север скорее как на угрозу, чем на источник обогащения, данный фрагмент показывает, что инициаторами создания знаменитого пути «из варягов в греки» были именно варяги. В «сниженном» варианте память об их связи с торговлей сохранилась в русском языке до XIX в., где варягом называли скупщика всякой всячины по деревням, перекупщика, коробейника, щепетильника, меняющего мелочный товар на шкуры, шерсть, щетину и т.п.{265}

Традиционно мы привыкли считать викингов лучшими мореходами той эпохи, безраздельно господствовавших на морях и уж, разумеется, в непосредственной близости от своих берегов. Однако исторические факты, собранные еще в XIX в. А. Гильфердингом, показывают, что это было не совсем так: западные славяне не только ходили в морские походы на Англию и Фризию, но и неоднократно нападали на саму Скандинавию. Несмотря на то что утверждение Д. Щеглова о том, что скандинавы никому не известны как торговцы, а только как разбойники, и является преувеличением, однако на протяжении всей эпохи викингов их интересы явно сосредотачивались на грабеже приморских территорий, а вовсе не на мирной торговли с ними. «Мало значения имела у датчан торговля, как вообще в древние времена у всех германских народов, — отмечал А. Гильфердинг. — Славяне же балтийские ходили по морю торговцами и разбойниками. Морская торговля их славилась повсюду и достигла огромного развития»{266}.

Красноречивейший пример развития славянской торговли на Балтике и ее явного превосходства над скандинавской мы видим в 808 г. во время событий, связанных с гибелью отца Рюрика. Тогда датский король Годофрид в союзе с велетами напал на Рерик, славянский Рарог, главный торговый город ободритов и повесил их князя Годлиба. Опасаясь франков, датский король ушел, но «предварительно он захотел нанести еще удар Бодрицкой земле — уничтожением ее торговли. Он разрушил Рарог, несмотря на то, что торговля этого города была чрезвычайно прибыльна для датской казны, в которую поступало от нее много пошлин. Тамошних купцов он взял на свои корабли и отплыл со своим войском обратно в Шлезторп: тут, как видно, Годофрид поселил захваченных в Рароге купцов, чтобы сосредоточить в своих владениях торговлю южного Балтийского поморья, отбив ее у славян. Вскоре Шлейская деревня (Шлезторп) стала именоваться Шлейским городом (Шлезвик). Славянская стихия способствовала, таким образом, к водворению торгового мореплавания на Датских берегах, откуда высылали в эти века столько судов на войну и разбой»{267}. Однако славяне поселялись в Скандинавии и по собственному желанию, очевидно под влиянием своих торговых интересов. Так, в ходе раскопок Бирки в Швеции было установлено, что «славянская, или возникшая под славянским влиянием», керамика в этом крупном торговом городе составляет около 13%{268}. Предания сообщают, что в VIII в. часть балтийских славян переселилась на остров Готланд, основав там город Висби, ставшим крупным торговым центром на Балтике. Достоверность этого предания подтверждается славянскими именами жителей этого города еще в XIII–XVII вв.{269} Весьма вероятно, что присутствуем славян в Висби в значительной степени объясняется тот факт, что именно там позднее находился новгородский торговый двор и в начале XIII в. было построено две русские церкви. Достаточно показательны и размеры крупнейших торговых центров на Балтике, которые также весьма красноречиво говорят об уровне развития торговли. Славянский город Волин в IX в. занимал площадь 50 га, шведская Бирка — 12 га{270}, датский Хедебю в пору своего расцвета — 24 га{271}. Тот факт, что славянский город в два — четыре раза превосходил по площади современные ему крупнейшие скандинавские города, указывает на гораздо больший объем торговли на юге Варяжского моря по сравнению с его северным и западным побережьями. Именно о Волине в XI в. Адам Бременский писал следующее: «Есть он в действительности важнейший город Европы и населен он славянами и другими народами, греками (большинство исследователей считают, что здесь немецкий хронист имел в виду не собственно греков, а жителей Древней Руси, отождествляемых с ними по религиозному признаку. — М.С.) и варварами. (…) Город этот есть склад товаров всех северных народов, всех владений, которые радуют редкими товарами». Волин действительно был одним из крупнейших городов своего времени, численность которого в X в. оценивается в 5–10 тысяч человек{272}. То, что далее Адам Бременский отмечал, что от Волина до Новгорода 14 дней пути плавания под парусами, указывает на устойчивость и регулярность данного маршрута. На основании этих и многих других данных исследователи пришли к выводу, что на протяжении VIII–XII вв. балтийской торговлей владели и задавали в ней тон славяне южного побережья Балтики{273}.

Благодаря немецким археологам, которые на основе обнаруженных в Ральсвике на Рюгене фрагментов корабля сумели воссоздать его внешний вид (рис. 5), мы знаем, как выглядела славянская ладья IX в. в эпоху призвания варягов. Данные письменных источников и археологии подкрепляются и данными лингвистики. Как уже отмечалось выше, именно из славянских языков, а отнюдь не наоборот, в скандинавские языки достаточно рано попали связанные с мореходством и торговлей такие понятия, как lodja (ладья), torg (торг), besman (безмен), tolk (толмач) и др. Аналогичную картину мы видим в балтских и финно-угорских языках, что также указывает на ведущую роль славян в торговле на Балтийском море.

Рис. 5. Фрагменты славянского корабля из Ральсвика на Рюгене и реконструкция его внешнего вида 

Другое весьма важное филологическое наблюдение применительно уже к собственно восточнославянским торговым путям сделал О.Н. Трубачев. Поскольку ни путь «из варяг в греки», ни Волго-Балтийский путь, который можно назвать путем «из варяг в арабы», невозможны без волоков (рис. 6), этот филолог по этому поводу обращает внимание на один чрезвычайно показательный момент: «Самую важную информацию представляет русский характер номенклатуры волоков, полное отсутствие скандинавского языкового вклада в эту номенклатуру…»{274} Отметив отсутствие следов и балтского влияния на эту номенклатуру, исследователь подчеркивает, что хоть праславянское volkъ есть во всех славянских языках, но обозначает оно там самые разные предметы, перемещаемые волочением. С другой стороны, понятия волока как пространства, преодолеваемого судами, перетаскиваемыми посуху, есть только у восточных славян, что указывает на его изобретение нашими далекими предками без каких-либо влияний со стороны{275}. Однако, делая свои выводы, этот выдающийся ученый не учел наличие соответствующей топонимики у славян, живших на территории современной Германии: «Не менее интересны “волоки”: города Pritzwalk (от водной системе Muritz к Эльбе) и Pasewalk; деревня Wolken на p. Warnow, подле города Butzow… деревня Privelake на правом берегу ниже Эльбы… в сфере главного некогда (на Бардовике) торгового пути из славян в немцы; деревня Pralank в Мекленбурге; “Priwalk” — выступающая коса, закрывающая морской залив, ведущий к устью Травы и городу Любеку, и т.д.»{276}. Наконец, еще одна деревня Prielack, испорченное «переволок», известна на перевале от системы Одры к рекам Шпрее и Эльбе{277}. Все эти многочисленные примеры показывают, что и этой части западных славян была знакома система волоков в речных торговых путях. Учитывая тесные связи, существовавшие между ними, с одной стороны, и новгородскими словенами и кривичами — с другой, нет ничего удивительного в передаче идеи волоков для налаживания торговых маршрутов. В любом случае наличие системы волоков лишь у славян с территории Германии и восточных славян, без которых трансконтинентальные торговые маршруты через русскую территорию были бы попросту невозможны, при полном отсутствии следов участия скандинавов в их создании представляется более чем показательным.

Рис. 6. Московиты на волоке. Рисунок из книги Олафа Магнуса «История северных народов», 1555 г. 

Известный из ПВЛ путь «из варяг в греки» возник достаточно поздно. В отличие от Волго-Балтийского пути он гораздо хуже прослеживается археологически, особенно начальный период его функционирования. Некоторые норманисты на основании находок всего двух монет византийского императора Феофила II (829–842) в Гнездове и в Бирке датируют время возникновение торгового пути между Византией и Швецией через Русь второй третью IX в. Очевидно, что две монеты, которые могли попасть в эти места и совсем иным путем, — это слишком мало для того, чтобы утверждать о существовании регулярных торговых связей (для сравнения отметим, что клады арабских дирхемов, отмечающие путь «из варяг в арабы», подчас исчисляются сотнями и тысячами монет). Еще одна бронзовая монета того же Феофила была найдена на Городище около Новгорода, а более поздняя византийская монета 976–1025 гг. — в Ладоге{278}. В условиях достаточной скудности археологических источников опираться следует на данные письменности. К их числу относится упоминание о походе новгородского князя Бравлина на Сурож, который состоялся, по утверждению русской редакции Жития Стефана Сурожского, тогда, когда «по смерти же святого мало лет минуло», а умер этот святой после 787 г., то есть поход произошел где-то на рубеже VIII и IX вв. Другие письменные источники говорят об имевших место в первой половине IX в. посольстве «хакана росов» в Византию и походе русов на Амастриду, а в начале второй половине того же столетия состоялся поход на Константинополь Аскольда и Дира. Все это говорит о том, что отдельные участки пути «из варяг в греки» использовали до того, как им в 882 г. прошел в Киев Вещий Олег, совершив оттуда затем поход на Царьград. Хоть этот путь уже в IX в. неоднократно используется для походов и дипломатических миссий, вопрос о начале его функционирования как торговой артерии остается пока открытым.

Скандинавская традиция знает путь «из варяг в греки», и названия его трех ключевых пунктов, а именно Новгорода, Киева и Константинополя, в ней оформлены одним корнем -гард-, связанным со скандинавским названием Руси Гардарики, — Холмгард, Кенугард и Миклагард. Эти три названия явно в ней выделяются потому, что все остальные крупные города обозначаются ею корнем -бург. По всей вероятности, знала о пути «из варяг в греки» и западнославянская традиция: как уже отмечалось выше, в саге о Тидреке Бернском Русь и Греция рассматривались как одно государство, что указывает на существовавшие между обеими странами тесные связи. О присутствии скандинавов в Новгороде как самом северном отмечаемом ими центре на пути «из варяг в греки» речь пойдет ниже, а пока остановимся на их весе в торговле северной столицы Руси. Посвятившая свое исследование торговле средневекового Новгорода на основании комплексного изучения письменных и археологических источников Е.А. Рыбина делает следующий вывод: «Столь малое число скандинавских предметов в составе огромной вещевой коллекции, собранной за годы раскопок в Новгороде, говорит об исключительном характере каждой такой находки… К сожалению, новгородско-скандинавские торговые связи практически не фиксируются археологически, а единичные находки скандинавских вещей в Новгороде являются лишь косвенным свидетельством этих связей»{279}. Эта констатация особенно показательна на фоне того, что торговые связи этого города не только с Киевом или западными славянами, но и с мусульманским Востоком хорошо прослеживаются и на материале раскопок.

Что касается юга Руси, то здесь для норманистов картина складывается совсем безрадостная. Как была вынуждена признать еще одна сторонница скандинавского происхождения варягов, Е.А. Мельникова, «на протяжении всего IX в. в Среднем Поднепровье почти не обнаруживается скандинавских древностей и не найдены следы поселений, ориентированных на обслуживание Днепровского пути»{280}. В другой своей совместной работе с В.Я. Петрухиным они попробовали приискать этому соответствующее объяснение: «Проникновение скандинавов к югу от Приладожья до второй половины IX в. было эпизодическим и связано с выходом отдельных экспедиций к Черному морю. Их продвижение по рекам Восточно-Европейской равнины еще не было, видимо, связано с оседанием в славянских поселениях, что обусловило почти полное отсутствие археологических находок скандинавского происхождения, датируемых IX в., вне зоны первоначальных славяно-финно-скандинавских контактов»{281}. С археологическими данными согласуются и данные собственно скандинавских рунических надписей. Древнейшим письменным свидетельством о поездке скандинавов даже не на Русь, а вообще в Восточную Европу, по словам этой же исследовательницы, является надпись, составленная около 900 г.: «stikuR сделал этот памятник по Эйдвину, своему сыну. Он пал на востоке»{282}. И это при том, что количество рунических надписей, упоминающих Восточную Европу, в несколько раз превосходит количество надписей, упоминающих Западную и Южную Европу. С другой стороны, имеются следы связей юга Руси с полабскими славянами, археологические свидетельства которых мы рассмотрим далее.

Необходимо подчеркнуть, что подробностей пути «из варяг в греки» скандинавские саги не знают. Еще в XIX в. В.Н. Юргевич, отметив «совершенное молчание» саг о плаваниях викингов по Днепру и о его порогах, задался совершенно естественным вопросом: «Возможно ли, чтобы скандинавы, если это были руссы, не знали ничего и нигде не упомянули об этом, по свидетельству Константина Порфирородного, обычном пути руссов в Константинополь?»{283} Из 3500 скандинавских рунических камней лишь единственный, обнаруженный на острове Готланд и датируемый примерно 1100 г., упоминает один днепровский порог: «Ярко окрашенные установлены эти камни: hakbiarn (и его) брат Хродвисл. Эйстейн (и) Эймунд вместе установили эти камни по Хравну к югу от Ровстейна. Они добрались вплоть до Айфора. Вифель вел (отряд)»{284}. Если читать интересующее нас слово как Айфор, отмечает Е. А. Мельникова, то это согласуется с названием четвертого днепровского порога у Константина Багрянородного, у которого и погиб упомянутый в надписи Хравн. Из текста непонятно, отправились после этого готландские купцы дальше или повернули назад. Это единственное упоминание порогов в рунической надписи вместе с молчанием о них саг говорит о том, что путешествия по этому маршруту скандинавов вряд ли были особенно многолюдными. На протяжении веков доказательство их участия в создании пути «из варяг в греки» видели в русских названиях днепровских порогов, записанных Константином Багрянородным. Выше было показано, что из скандинавских языков свободно выводятся только два названия. Также царственный автор дважды приводит форму πραχ, тогда как и он сам, и другие византийские авторы всегда передают славянское г своим γ. Обративший на это внимание С.А. Гедеонов справедливо отметил, что в данном случае император передает не русское г в слове порог, а вендское h в слове prah, что свидетельствует о том, что его информатором был новгородец или славянин с юга Балтики{285}.

«Ни византийские источники, ни скандинавские саги ничего не говорят о постоянной и регулярной торговле норманнов в Царьграде, — подчеркивал в свое время В.В. Мавродин. — Византия не знала “норманнских” товаров, как Скандинавия почти не знала византийских. На Готланде, который вел обширную торговлю, найдено около 67 тысяч арабских, английских, германских, польских и прочих монет VIII–X веков, и среди них только 180 византийских, те есть около 0,25%! В роли купцов в Константинополе скандинавы никогда не выступали»{286}. Кроме того, скандинавские саги не знают никого из русских князей старше Владимира Святославича, да и того в основном как отца Ярослава Мудрого. Не знают они также ни одного византийского императора ранее Иоанна Цимисхия, причем не непосредственно, а по слухам{287}.

Поскольку исчерпывающей карты по находкам византийского импорта в Балтийском регионе нет, постараемся на основе распространения в данном регионе древнерусских изделий определить, кто же был основным контрагентом наших купцов на Балтике. Благодаря работам западных исследователей, которых трудно заподозрить в симпатии к антинорманизму, составлен ряд карт подобных находок. Сначала отметим карнеоловые бусины, центром распространения и местом изготовления которых была Киевская Русь (рис. 7). Следующими предметами являются пряслица из овручского шифера (рис. 8) и древнерусская религиозная символика, представленная «киевскими» писанками и крестами «русского типа» (рис. 9). Если карнеоловые бусины распространяются как в скандинавских, так и в западнославянских землях и на основании их трудно делать какой-либо однозначный вывод, то пряслиц из овручского шифера особенно много в Прибалтике и западнославянских землях, в то время как в Скандинавии они редки. Если находки данного артефакта в Прибалтике объясняются непосредственным соседством этого региона с Древней Русью, то их присутствие у западных славян может быть объяснено только устойчивыми торговыми связями. Интересно и распространение религиозной символики. Придерживающиеся веры своих предков западные славяне не интересовались крестами, но зато с охотой приобретали «киевские» писанки в виде яиц, которые могли воспринимать как языческие символы плодородия. А. Пауль отмечает: «Такие керамические яйца… были найдены в северной Германии только в важных княжеских крепостях и торговых центрах: в Старигарде, Шпандау, Бранденбурге, Герке, Волине и, по всей видимости, были популярны у балтийско-славянской знати»{288}. В Скандинавии, наоборот, мы видим отдельные находки крестов и совсем мало писанок. Хоть Древняя Русь безусловно торговала и со Скандинавией, две последние карты показывают, что ее преимущественными торговыми партнерами были именно западные славяне. Полностью подтверждает этот вывод и наблюдение над распространением достаточно редких серебреников Владимира Святославича X в. (рис. 10). Вне Восточной Европы они были обнаружены лишь на Готланде, в Польше и землях балтийских славян, но зато полностью неизвестны в Скандинавии.

Рис. 7. Карта распространения карнеоловых бусин (по I. Gabriel, 1991): 1 — места находок; 2 — места предположительной обработки и экспорта; 3 — район наибольшей концентрации находок IX–XII вв.

Рис. 8. Карта распространения пряслиц из овручского шифера (I. Gabriel, 1991): 1 — места находок; 2 — места производства пряслиц из импортированного шифера; 3 — места добычи шифера и изготовления пряслиц; 4 — район наибольшей концентрации находок XI–XII вв.

Рис. 9. Карта распространения русской религиозной символики (S. Brather, 2001): 1 — «киевские» писанки; 2 — кресты «русского типа» 

Лично посетивший в 960–980 гг. Германию, Венгрию и земли западных славян еврейский купец Ибрагим ибн-Якуб отмечал: «А вообще славяне люди смелые и решительные, и если бы они не были разрознены по причине многочисленных ответвлений их колен и разбросанности их племен, то не померился бы с ними силами ни один народ в мире. У них в стране богатейшие жилища и жизненные припасы. Они старательны в земледелии и в добывании себе пропитания и превосходят в этом все народы севера. И доходят товары их морем и сушей до русов и до Константинополя. Главнейшие из племен севера говорят по-славянски, потому что смешались с ними, как, например, племена немцев, венгров, печенегов, русов и хазар»{289}. Если древнерусский автор ПВЛ в XII в. при описании пути «из варяг в греки» не объяснил, кого именно он понимал под варягами, то живший двумя веками раньше еврейский путешественник, лично побывавший в Балтийском регионе и описавший этот же торговый путь с противоположного конца, совершенно недвусмысленно в качестве торговых партнеров столицы Византии называет именно славян. Поскольку это свидетельство исходило от очевидца, притом весьма хорошо разбиравшегося в торговле, все это в очередной раз говорит о тождестве варягов и славян. Удивление вызывает последнее предложение Якуба, в котором он помещает русов среди других неславянских племен, смешавшихся со славянами и начавшими говорить на их языке. Нечего и говорить, что норманисты с готовностью используют это обстоятельство для подтверждения своих утверждений о неславянском происхождении русов. Однако проанализируем его более внимательно. Как уже отмечалось, Якуб лично побывал в Германии и, разумеется, знал, что немцы говорят на своем собственном языке, а отнюдь не перешли на славянский. Поскольку непосредственно перед этим он описывает масштабы торговли славян своими товарами, из этого можно сделать вывод, что еврейский путешественник имел в виду то, что на славянском велись переговоры о купле-продажи товара. Действительно, целый ряд связанных с торговлей терминов из славянских языков перешел в германские. Точно так же и венгры, и печенеги, и хазары сохранили свои собственные языки. Следовательно, в интересующем нас предложении речь идет о том, что на территории Германии, Венгрии, в землях печенегов, Руси и Хазарии достаточно широко распространена славянская речь, а не о том, что все эти племена дружно оставили свои родные языки и перешли на славянский. Другое толкование, особенно с учетом того, что немцы и венгры до сих пор говорят на своих собственных языках, противоречит исторической действительности. Однако почему в этом перечне, даже если понимать его не в этническом, а в географическом смысле, фигурирует Русь? В первой главе уже цитировалось введение ПВЛ, где наряду со славянскими племенами, составляющих Русь, летописец перечисляет целый ряд других племен Восточной Европы, которые «се суть инии языце». Однако последние связаны со славянской державой данническими отношениями «иже дань дают Руси». Уже из этого описания следует, что Древнерусское государство распространяло свою власть на земли многочисленных балтских и финноугорских племен, на территории которых и стал, согласно Якубу, благодаря торговле распространяться славянский язык.

Рис. 10. Карта распространения серебреников Владимира Святославича, X в. 

Однако и сама торговля со Скандинавией Русью велась как минимум отчасти через западнославянское посредничество. Выше уже отмечалось славянское присутствие как в шведской Бирке, так и на острове Готланд. Аналогичная ситуация имела место и в Дании: «Любопытно, что импорт из Киевской Руси — редкая вещь в Дании, как отмечает датский археолог М. Андерсен, — в Роскильде оказывается напрямую связан с торговым поселением балтийских славян». Изучая торговые связи славян и скандинавов, немецкий исследователь А. Пауль пришел к следующему выводу: «Примечательно, что колонии балтийских славян в Скандинавии зачастую выказывают близкую связь этих колонистов с Киевской Русью и, очевидно, указывают на то, что колонизация Скандинавии осуществлялась группами балтийских славян, поддерживавших активные связи с Русью и часто плававших в Восточную Европу»{290}.

Как показывают данные археологии, путь «из варяг в арабы» возник раньше пути «из варяг в греки» и играл гораздо большую роль в жизни Северной Европы. Обычно время формирования Балтийско-Волжского пути определяется по древнейшему комплексу Старой Ладоги, основанной около 750 г. Однако основание торгово-ремесленного центра — это не возникновение торгового пути, а показатель начала его интенсивного функционирования. Само же начало складывания Балтийско-Волжского пути, как справедливо отметил В.Б. Вилинбахов, следует связать с началом прилива восточного серебра в Европу в конце VI в., а уже в VII в. китайские источники упоминают о янтаре, привозимом в Поднебесную из Хорезма, куда он попадал, видимо, с берегов Балтики. Весьма показательно, что самое первое упоминание о янтаре в арабской литературе (сочинение Абу Юсуфа ал-Кинди, написанное в первой половине IX в. и дошедшее до нас в передаче Бируни) связывает его со славянами: «Янтарь это смола… происходящая от деревьев, растущих в стране славян, по берегам одной реки. Вся она [смола], которая падает с тех деревьев в воду, твердеет и плывет в море.

[Потом] волны морские выбрасывают ее на берег»{291}. Славяне в ту эпоху за единственным исключением не жили в районе месторождения янтаря на Балтике, и тот факт, что мусульманские авторы считали, будто этот минерал происходит из их страны, говорит о том, у кого именно они его покупали.

Крупнейшим центром на пути «из варяг в арабы» в Восточной Европе стала Старая Ладога. Проводивший там раскопки Г.С. Лебедев так характеризует международное значение этого города: «Хронология строительных горизонтов… охватывает время с середины VIII до X в. Уже во второй половине VIII — начале IX в. Ладога стала крупным центром международной торговли. Клады арабских дирхемов (786, 808, 847 гг.), средиземноморские стеклянные бусы, передневосточный “люстр”, балтийский янтарь, фрисландская керамика и резная кость характеризуют масштабы связей Ладоги»{292}. Когда впоследствии начал функционировать путь «из варяг в греки», этот город вообще оказался в очень выгодном положении на пересечении двух торговых путей. Неизбежно преувеличенные слухи о купцах с далекого севера Европы дошли до исламского мира, и в первой половине X в. Масуди в своей книге сообщает следующее: «Русы — многочисленные народы, имеющие отдельные виды. У них есть вид, называемый Луда'ана. Они самые многочисленные, посещают для торговли страну Андалусию, Италию, Константинополь и хазар»{293}. Норманисты пытаются толковать это название то как искаженное урмане, то как лордманны, однако гораздо ближе к приведенной Масуди форме стоит слово ладожане, обширные торговые связи которых подтверждаются археологическими данными.

Следует отметить, что результаты раскопок в Ладоге норманисты активно пытаются использовать как свою козырную карту для доказательства скандинавского происхождения Руси. На основании трех вещей, интерпретируемых им как скандинавские, Г.С. Лебедев радосто заключает: «Эти находки свидетельствуют, что скандинавы входили в состав постоянного населения Ладоги с момента возникновения открытого торгово-ремесленного поселения около 750 г.»{294}. Утверждение о том, что славяне и скандинавы практически одновременно появились в регионе Ладоги стало общим местом в рассуждениях норманистов. Наиболее прямолинейные из них вообще утверждали, что славяне пришли на север Восточной Европы поздно, когда Приладожье уже было подчинено норманнам, и потому были вынуждены признать их господство{295}. Путем такой чисто умозрительной конструкции они пытались решить вопрос об упоминаемой летописью варяжской дани в условиях полного отсутствия каких-либо данных, подтверждающих зависимость восточных славян от скандинавов в ту эпоху.

Однако реальные факты опровергают тезис о первоначальном появлении скандинавов в районе Ладоги или хотя бы об их появлении одновременно со славянами. В коллективной статье в соавторстве с другими отечественными норманистами все тот же Г.С. Лебедев был вынужден по-другому расставить акценты: «В древнейших слоях Староладожского городища, относящихся к 750–830 гг. (горизонт Е₃), встречены немногочисленные вещи северного облика. Появление первых норманнов в нижнем Поволховье в 840–850 гг. (горизонт Е₂) выдают некоторые культовые вещи, которые не могли быть предметом торговли…»{296} Таким образом, время появления первых норманнов в Ладоге оказалось почти на сто лет более поздним по сравнению с тем, которое было заявлено Г.С. Лебедевым в одиночку. Однако даже не это главное: в 2 км к северу от этого города было открыто славянское городище Любша, основание которого этим же археологом датируется последней четвертью VII — первой половиной VIII в. и которое, следовательно, примерно на полвека старше Ладоги{297}. Сами скандинавские саги, неоднократно упоминающие о том, что Ярослав Мудрый отдал Ладогу в вено своей жене, шведской принцессе Ингигерд, за исключением более поздних так называемых «лживых» саг, не упоминают о том, что этот город до этого принадлежал скандинавам или хотя бы был ими населен. Отечественные норманисты, тенденциозно толкуя летописное сказание о призвании варягов в 862 г., постарались подыскать ему в Ладоге археологическое соответствие: «Впервые в низовьях Волхова появляется немногочисленная группа постоянных скандинавских поселенцев, — двор конунга, его стража. В урочище Плакун близ Ладоги сохранилось обособленное кладбище норманнских пришельцев, существовавшее в 850–925 гг. Заупокойные дары этих комплексов свидетельствуют, что погребенные здесь люди не отличались особой знатностью»{298}. Выше уже было приведено свидетельство одного из авторов данной статьи, признававшего, что чисто скандинавским был только один могильник из урочища Плакун. Всего в урочище зафиксировано восемнадцать весьма невыразительных насыпей, высота которых редко достигала даже 0,5 м{299}. Для сравнения отметим, что даже сейчас высота знаменитой «Олеговой могилы» составляет около 10 м, а первоначальная ее высота оценивается приблизительно в 14 м. Когда пятнадцать насыпей было изучено, оказалось, что в пяти насыпях погребений вообще не было, а одно содержало женское трупосожжение{300}.

Следует отметить, что отнесение всех могильников из урочища Плакун к скандинавам отнюдь не так однозначно, как это хотелось бы норманистам. А. Пауль по этому поводу отмечает: «Основания для определения скандинавской этнической принадлежности захороненных там людей исследователи видят как в самом обычае захоронения в ладье, так и в найденных в них биконических бусинах и кувшине фризского типа. И если о том, что такой погребальный обычай не был исключительно скандинавским, но находит многочисленные параллели и у балтийских славян, уже было сказано выше, то аналогичное можно заметить и об импортных вещах. К примеру, выводы Г.Ф. Корзухиной относительно того, что фризский кувшин “попал сюда не непосредственно с Рейна, а через Скандинавию”, можно объяснить лишь недостаточной исследованностью вопроса на то время. Такие кувшины фризского или татинского типа были очень широко распространены на юге Балтики и являются частыми находками в приморских славянских торговых центрах. Производившиеся к западу от славянских земель, они вполне могли попадать в Ладогу и по морскому пути вдоль южного побережья Балтики: в частности, они встречаются в большинстве славянских поселений, бывших промежуточными пунктами этого торгового пути. Параллели в балтийско-славянских землях находит и камерное захоронение, выявленное в одном из плакунских курганов. “Захоронение было обнаружено в довольно просторном деревянном ящике, поставленном на дно большой могильной ямы”.

Сложно согласиться с однозначностью выводов В.А. Назаренко относительно того, что “особенности погребальной обрядности, представленные в курганах на Плакуне, а именно сожжение в ладьях, погребение в камере, порча и особое расположение оружия, позволяют согласиться с мнением В.И. Равдоникаса, что могильник, систематическое изучение которого было им начато, действительно принадлежал выходцам из Скандинавии”.

Камерные захоронения, конечно, не являются исключительно скандинавским погребальным обрядом. В частности, хорошо известен такой обычай и у балтийских славян, как в приморских регионах, так и вдали от возможного скандинавского влияния — к примеру, могильник Узадель на юге озера Липе в центре земель редариев, которые немецкие археологи рассматривают в связи с их главным городом Ретрой. К.А. Михайловым впоследствии высказывалось мнение о том, что особенности конструкции камерного захоронения из плакунского кургана, “двойная погребальная конструкция (гробовище в камере), когда пространство между стенками погребального сооружения и ямы заполнено камнями или бревнами”, находят ближайшие аналоги не просто в Скандинавии, а в южной ее части — южной Ютландии, на основании чего он называет его обрядом “франкско-датского пограничья”.

Однако в VIII — IX вв. этот регион был не только зоной франкско-датских контактов, но и зоной тесных ободритско-датских связей. (…) Можно указать и на сходство остальных курганов плакунского могильника со славянскими курганами, найденными, к примеру, в Ральсвике на Рюгене. Плакунские курганы, выделенные В.А. Назаренко в четвертый, не содержащий “безусловных останков захоронений” тип, могли изначально быть курганами славянского ральсвикского типа “С2” с захоронениями на вершинах. Как уже указывалось, урну с прахом, помещаемую на вершину кургана, в большинстве случаев крайне сложно установить археологически — с течением столетий сосуд неизбежно падал и остатки его у подножия холма сохранялись лишь в редких случаях. Можно отметить и то, что “погребальный инвентарь, обнаруженный при раскопках в урочище Плакун, в сравнении со скандинавскими комплексами середины — второй половины X в., может быть признан немногочисленным, маловыразительным и довольно однообразным”, в этой своей особенности в то же время выказывает сходство с также нетипично малочисленным и невыразительным для Скандинавии инвентарем ральсвикских курганов на острове Рюген. В Ральсвике, как и в Гросс-Штремкендорфе, известна и порча оружия перед помещением его в могилу»{301}. В доказательство своих рассуждений ученый приводит карту распространения кувшинов фризского типа (рис. 11). Таким образом, данные из этого погребального комплекса еще нуждаются в дальнейшем всестороннем анализе.

Рис. 11. Карта распространения кувшинов фризского типа 

Поскольку никаких других захоронений, которые можно было бы даже при всем желании приписать скандинавам, в окрестностях Ладоги не обнаружилось, то даже в трактовке норманистов картина получается более чем странная. Очевидно, что в силу своей малочисленности захороненные в урочище Плакун люди не могли отражать набеги викингов, то есть выполнять ту основную в представлениях норманистов функцию, ради которой и состоялось призвание. Более чем скромные по своему погребальному инвентарю захоронения не очень соответствуют облику княжеской дружины, особенно если учесть роль Ладоги как центра международной торговли. Соответственно, нет никаких объективных оснований для отождествления захороненных в урочище Плакун людей с дружиной Рюрика, а все подобного рода заявления норманистов основываются лишь на их страстном желании, но отнюдь не на конкретных фактах. При возникновении различных европейских средневековых государств господствующий класс во многом формировался из дружин правителей, и у нас нет никаких оснований предполагать, что на Руси данный процесс протекал как-то иначе. В этом свете весьма показательно, что данные Плакунского могильника столь скудны и невыразительны, что даже ведущие отечественные норманисты не решились причислить его создателей к представителям социальных верхов древнерусского общества.

В этом отношении весьма интересны наблюдения, сделанные Н.И. Петровым над сопковидной насыпью близ урочища Плакун. Она находится несколько в стороне от данного могильника, но, несмотря на ряд «ярко выраженных индивидуальных черт», отличающих ее от «всех прочих скандинавских курганов Плакуна», норманисты отнесли и ее к этносоциально-топографическому «контексту» данного могильника, то есть объявили захоронением викинга. Пытаясь увязать археологические особенности данного памятника как с норманистскими представлениями, так и с собственной этносоциальной реконструкцией происходивших событий, этот археолог пришел к следующему выводу: «В контексте этого процесса и следует рассматривать маркированное трупоположением (890–920-е гг.!) в вершине сопковидной насыпи близ урочища Плакун как восприятие “ладожской Русью” традиции сооружения сопок. Общая направленность подобного восприятия (“ладожская Русь” ориентируется на погребальные традиции местной племенной знати, а не наоборот) связана, как мне кажется, не столько с так называемой “лидирующей” ролью местной (“словенской”) социальной верхушки, сколько с отмечавшейся выше некоей престижностью высокой погребальной насыпи»{302}. Понятно, что для норманистов сама мысль о том, что скандинавы могут воспринимать славянские обряды, кажется невероятной, в связи с чем выход видится в «некоей престижности», но факт остается фактом: окружение похороненного в сопковидной насыпи человека близ скандинавского (по уверениям археологов) могильника начинают перенимать местный похоронный обряд, а не наоборот.

Влияние похороненных в нем людей было минимально не только в социальном, но и в этническом плане. По мнению антропологов, германские элементы присутствуют в могильнике Старой Ладоги XI–XII вв., то есть примерно два столетия спустя после призвания варягов. Т.И. Алексеева отмечает, что «антропологические материалы свидетельствуют о пребывании норманнов в Старой Ладоге. Каково же их участие в сложении антропологического облика славянского населения Северо-запада? Как уже было отмечено, тип населения из Приладожских курганов отличен от германского. Словене новгородские, так полно изученные В.В. Седовым, и полоцкие кривичи, изученные Г.Ф. Дебецом, также не дают основания относить их к кругу германских форм. И те и другие обнаруживают иной антропологический комплекс. Остается сделать заключение, что средневековые антропологические серии, подтверждая пребывание норманнов в северо-западной части Руси, не фиксируют здесь норманнских черт в типе славянского населения, что говорит об очень незначительном числе норманнов и отсутствии интенсивного смешения их со славянами»{303}. Хоть германские элементы и присутствуют в черепах ладожского могильника, однако антропологические данные, взятые в масштабах всего региона, рисуют совершенно иную картину: «Могильники Приладожья не дают сколько-нибудь весомого подтверждения их скандинавского происхождения, так как население, оставившее их, в антропологическом отношении оценивается как славянское и финское»{304}.

Все эти факты в своей совокупности указывают нам на то, что отнюдь не каждая находка скандинавской вещи автоматически свидетельствует о пребывании на Руси скандинава и что скандинавское население Ладоги отнюдь не было таким многочисленным, как этого хотелось бы норманистам, и тем более не составляло господствующего слоя по отношению к славянам. Для сравнения отметим, что археологически прослеживается достаточно оживленный товарообмен между скандинавами и западными славянами. В ходе раскопок скандинавские золотые украшения VI–VIII вв. были найдены в Старгарде и Колобжеге, мечи и ножны в Щецине, оселки в Витове{305}. Однако в указанный период ни один источник не фиксирует наличие скандинавов в составе правящего слоя этих городов. Факты показывают, что артефакт из одной страны может попасть в другую каким угодно способом, в качестве военного трофея или предмета торговли, через вторые или десятые руки, и вовсе не обязательно предполагает пребывание в другой стране природного представителя страны, где он был изготовлен. Однако из этого элементарного правила норманисты по какой-то причине делают исключение для любимых ими скандинавов, гипертрофируя значение чуть ли не любой находки скандинавского происхождения, обнаруженной ими на Руси.

Решить вопрос о том, какой же именно народ доминировал в Ладоге и, соответственно, на данном отрезке пути «из варяг в арабы», нам помогут данные языкознания. Как мы увидим далее, приверженцы скандинавского происхождения Руси чрезвычайно любят привлекать данные финского языка, составляющие один из краеугольных камней всей их гипотезы. В связи с этим весьма показательным является тот факт, что финны и эстонцы называют Ладожское озеро Венеенмире — «Русское море»{306}, или, точнее, «море венедов» — так немцы и финно-угры называли славян. Как видим, данные именно столь любимого норманистами финского языка красноречиво свидетельствуют о том, какой именно народ в первую очередь плавал по Ладоге. На связь с западными славянами указывает и название острова Виндин на Волхове к югу от Новой Ладоги, где выгружали товары с зимующих у пристани судов. «Более чем вероятно, — отмечал Д.К. Зеленин, — что этот остров получил свое имя от вендов, т.е. балтийских славян, которые часто приплывали сюда на своих судах, причем местные финны называли их обычным для всех западных финнов именем венды…»{307} Выводы, сделанные на основе филологии, в этом вопросе полностью подтверждаются данными археологии. В Средневековье на Балтике использовались суда двух типов — скандинавские и южнобалтийские. Результаты многолетних раскопок рисуют следующую картину: «Практически полное отсутствие деталей скандинавских судов, особенно наглядно на фоне гигантского объема находок фрагментов плоскодонных судов, построенных по южнобалтийской технологии. В раскопах Новгорода и Старой Ладоги найдены бортовые доски, большое количество элементов ластовых уплотнений, включая скобы разных типов, трапециевидные шпангоуты, шпангоуты-планки и множество деревянных нагелей разных размеров и типов. Это косвенно указывает на существование устойчивых связей Новгорода именно с южным побережьем Балтики…»{308}Специально исследовавший этот вопрос А.В. Лукошков приходит к следующему выводу: «Более того — можно предполагать, что именно из западнославянских земель побережья Южной Балтики был привнесен на новгородские земли опыт строительства судов для речного и прибрежного плавания»{309}.

На основании других археологических находок специалисты говорят о сильном влиянии, которое имели в Ладоге балтийские славяне{310}. Я.В. Станкевич констатировал: «Широко распространенные в древнейших жилых комплексах Ладоги и подробно описанные выше сосуды биконической формы с большим или меньшим изломом плечиков находят многочисленные аналогии в керамике раннеславянских памятников середины I тысячелетия н.э. на территории Западной Европы, как то: Германии, Поморья, Польши, Чехии и ряда других стран»{311}. Как отмечал в свое время А.В. Арциховский, керамика, в силу своей массовости, является «надежнейшим этническим признаком» среди всех остальных археологических находок.

Окончательно проясняет вопрос о том, кто в действительности доминировал на севере Руси до призвания Рюрика, результаты исследования Е.Л. Рябининым Любшанского городища. Общая площадь его составляла примерно 1800 кв. м, и находилось оно в 2 км к северо-востоку от древнейшего участка Старой Ладоги на противоположном, правом берегу Волхова. Самая первая деревянная крепость была построена на этом городище в последней трети VII столетия. Затем в середине VIII в. на Любшанском городище возводится каменно-земляная крепость, не имевшая в тот момент аналогов в Восточной Европе: «Сооружение представляло собой глиняный вал высотой более трех метров, укрепленный двумя подпорными стенками. Верхняя часть одной из них возвышалась над поверхностью вала, образуя каменное обрамление гребня насыпи. Выше были устроены деревянные городни или клети. Общая высота оборонительного сооружения достигала семи метров». Под защитой этой твердыни возникает и Ладога, самое древнее строение которой датируются 753 г.{312} Самая первая крепость, притом сразу же каменная, строится в Ладоге в последней четверти IX в. практически синхронно с гибелью Любшанского городища, которое было уничтожено до 870 г. Таким образом, более 110 лет Ладога спокойно жила и развивалась как открытое торгово-ремесленное поселение безо всяких укреплений под защитой этой крепости, явно доминировавшей во всем регионе. Исследовавшие ее археологи отмечали, что «в середине (возможно, в начале) VIII в. на Любше воздвигается крепость качественно нового типа. Ее создателями не являлись аборигенные жители Восточной Европы… Изначально здесь осела популяция, связанная по происхождению с западными славянами»{313}. Само название восточнославянской реки, на которой была возведена крепость, находит свою прямую аналогию в названии племени любушан, упомянутого Адамом Бременским при перечислениии им славян на территории современной Германии{314}. Также оно перекликается с именем Либуши, легендарной правительницы чехов. Необходимо отметить, что никаких следов присутствия скандинавов на городище не выявлено. Не являются скандинавскими и наконечники стрел, более двух десятков которых было найдено археологами, причем часть из них была обнаружена воткнутыми в вал и каменную обкладку укрепления: «Стрелы (кроме одной) явно не скандинавского происхождения»{315}. Зато другое найденное на городище оружие имеет весьма показательную аналогию: «Один из двух железных дротиков, откопанных в Любше, был очень похож на найденный Зорианом Ходаковским в начале XX века в Олеговой могиле. Можно предположить, что строители Любши и человек, погребенный в кургане, — западные славяне, пришедшие из Европы»{316}. Археологи отметили, что жители городища активно занимались изготовлением украшений из цветного металла: на территории поселения уже было найдено 19 тиглей и их фрагментов, 3 льячки, 13 литейных формочек и их заготовок, а также бронзовые и свинцово-оловянистые слитки для изготовления ювелирных изделий. Исследователи отмечают, что «такая концентрация находок, связанных с литейно-ювелирным производством, пожалуй, не имеет аналогий на остальных раннесредневековых памятниках Восточной Европы»{317}. Хорошо было развито и кузнечное дело.

Но самым важным открытием являются артефакты, указывающие на еще одну специализацию городища: «Представляет интерес занятие древних любшанцев обслуживанием судоходного пути, который в это время только начал свое функционирование на Великом Волжском пути из Балтики в Восточно-Европейскую равнину и далее на Кавказ, Закавказье и Арабский Восток. При раскопках найдена многочисленная серия (около 50 экз.) железных корабельных заклепок и их заготовок. Значимость их обнаружения заключается в том, что такие детали в корабельной технике использовались при соединении деталей крупных морских судов. Далее выходцы из Балтики должны были оставлять свои корабли в удобной гавани и плыть затем на мелких речных судах»{318}. Геологи считают, что Нева и Волхов стали судоходны относительно недавно, во время позднеголоценовой трансгрессии, которая, по мнению большинства специалистов, произошла примерно 2000 лет назад. Таким образом, вскоре после возникновения природных условий для начала функционирования Волго-Балтийского торгового пути его начинают активно осваивать западные славяне. Именно они, а отнюдь не скандинавы строят мощную Любшанскую крепость, уникальную для всего региона, которая на протяжении более столетия надежно контролировала ключевой участок торгового пути и защищала торгово-ремесленное поселение в Ладоге. А защищать было что: «Баснословную прибыль, достигавшую иногда 1000%, приносила разница в стоимости, исчисляемой в серебре, пушнины у северных народов и на восточных рынках»{319}. Именно для защиты этой сверхприбыльной торговли и возводилась западными славянами столь укрепленная крепость, не имевшая аналогов во всем регионе.