След человеческий (сборник)

Я видел одну из последних работ художника — «Золотая свадьба» — сервиз для большого праздничного стола. Он создан из хрусталя, золотисто и как-то уж очень тепло подсвеченного селеном. Глядя на «Золотую свадьбу», мысленно видишь за этим столом большую дружную семью. В центре ее, смущенные общим вниманием и поздравлениями, юбиляры — он и она, золотую годовщину которых собрались отметить родные и близкие.

Рогов взял в руки бокалы и осторожно коснулся одним о другой. Хрусталь зазвенел мелодично и нежно, будто и звон его гармонировал с сердечной теплотою застолья.

За четверть века работы на заводе Евгением Роговым создано около трехсот хрустальных изделий.

9

К началу семидесятых годов хрустальный завод увеличил выпуск продукции до семнадцати миллионов изделий в год. Но в 1971 году здесь началось строительство нового корпуса, мощность которого позволит довести общую выработку до тридцати миллионов изделий. При этом новый корпус рассчитан на выпуск преимущественно хрустальных изделий первого класса.

Характерной особенностью старых хрустальных заводов было то, что мастера-стеклодувы и мастера-алмазчики составляли там приблизительно третью часть всех работающих, большинство из которых были заняты тяжелой, но малопроизводительной подсобной работой. Новый корпус Гусевского завода проектировался уже с таким расчетом, чтобы все подсобные операции были механизированы, а для мастеров созданы благоприятнейшие условия. Это стало основной заботой работников конструкторского бюро во главе с инженером Владимиром Зубановым.

Среди десятка семей потомственных мастеров, которыми издавна славится Гусь-Хрустальный, рабочая династия Зубановых, бесспорно, занимает первое место. Историю этой семьи нельзя отделить от двухсотлетней истории завода. Были здесь знаменитые алмазчики, были стеклодувы, были механики, а теперь пришло время показать себя конструктору Зубанову.

Владимир Александрович поступил на завод после окончания стекольного техникума, а работая здесь, начал учиться на заочном отделении института и защитил диплом инженера. Его назначили начальником конструкторского бюро. Главный инженер завода И. А. Фигуровский говорил о нем:

— У Зубанова талант конструктора. Он умеет схватывать мысль на лету и видеть то, что пока едва брезжит.

Не от дедов ли перешло к нему это умение? Но врожденная прозорливость мастера у него обогащена образованностью. Заводские заботы стали для Зубановых делом семейным. И это естественно: с заводом связан не только сам Владимир Александрович. Жена его также работает инженером-конструктором, а дочь учится на пятом курсе института и практику проходит тут же.

Это традиция Зубановых. Они всегда работали на заводе целыми семьями.

Высокий, стройный, красивый, инженер Зубанов и обликом, и характером, и острым пытливым умом удался в своих замечательных родичей. Иногда он заходит в заводской музей хрусталя и останавливается в молчаливом раздумье возле какой-нибудь вазы или бокала, граненных его прапрадедом. О чем он думает в эти минуты? О связи времен?

Многое связывает его с корнем, от которого пошел род мастеров Зубановых. Ведь каждая веточка на дереве питается от корней. Но как высоко поднялось это дерево! Сколь разны судьба неграмотного крепостного мастера Максима Зубанова и судьба его праправнука — инженера Зубанова.

Всю жизнь просидел Максим Яковлевич за верстаком у шлифовального колеса и за всю жизнь не выглянул за околицу Гусь-Хрустального. А праправнук его многое повидал, многому научился и все, что узнал, щедро отдает общему делу.

Несказанно удивился бы мастер Максим Зубанов, если бы каким-то чудом он сегодня попал на завод. Но одну, главную черточку сразу и безошибочно заметил бы он в своих незнакомых ему наследниках: всех их роднит высокое уважение к труду; он сказал бы:

— Нашему роду не будет на земле переводу…

10

Жизнь полна переменами. Все изменяется вокруг нас. Но порой мы не замечаем того, что происходит на наших глазах. И не потому, что мы не любопытны, а потому, что большинство перемен совершается постепенно, вроде бы незаметно. Но если отрываешься от знакомой обстановки и возвращаешься к ней спустя какое-то время, то перемены, которые произошли здесь, сразу бросаются в глаза и вызывают то грустное, то счастливое удивление. Так случается и со мной, когда приезжаю я в Гусь-Хрустальный.

Я люблю приезжать туда летом. Дорога идет по зеленому коридору. С обеих сторон подступают к ней то высокие, будто медноствольные сосны, подбитые снизу густым подлеском, то ярко-зеленый березнячок, то хмуроватая чаща темного ельника. Но вот коридор распахнется, блеснет обласканное солнцем озеро, и откроется поднявшийся вокруг него город.

В далекую пору моего детства в Гусь-Хрустальном было что-то около пятнадцати тысяч жителей и почти все знали друг друга. Если не по фамилиям, так в лицо. И знали, кто на какой улице или в какой казарме живет. Теперь чаще встречаются вовсе незнакомые люди. Во-первых, многие из тех, кого я помнил и знал, постарели и изменились до неузнаваемости, а во-вторых, приехали и уже прочно обосновались новые жители. Население города за эти годы увеличилось до семидесяти пяти тысяч. Неузнаваемо изменился и внешний вид самого Гусь-Хрустального. Казармы перестроены в многоквартирные дома. И «половинок» осталось не так-то уж много. Большинство улиц застроено новыми зданиями. На месте старой Вышвырки развернулся массив благоустроенных четырехэтажных домов современного типа, именуемый здесь первым микрорайоном.

В центре города по соседству с хрустальным заводом появились новые магазины, большая гостиница «Мещерские зори». Тут же разместились здания горкома КПСС, городской библиотеки, редакции городской газеты «Ленинское знамя», почты, кинотеатра «Алмаз».

Кроме казарм и «половинок» прежний Гусь-Хрустальный отличался от многих других городов «колышками» и «клетками», которые были непременной и своеобразной деталью городского пейзажа.

Колышками называли здесь самодельные ручные тележки на одном колесе, или, просто говоря, тачки. Колышки имелись почти у всех жителей города, и каждый делал их на свой вкус и красил масляной краской по своему выбору. Были колышки желтые, крашенные охрой, зеленые, крашенные медянкой, были синие, голубые, красные, оранжевые. С колышками ездили в лес по дрова, в магазин за продуктами, на речку — полоскать белье. Даже если всей семьей отправлялись в гости, то детишек везли с собою в колышке. Это был своего рода личный транспорт. Колышек в Гусе было больше, чем велосипедов в Гааге.

Клетками назывались крошечные деревянные клети или сарайчики. Они лепились возле казарм, на пустырях и огородах. Иные из клеток были чуть-чуть побольше собачьей конуры. Летом в них, как на дачах, жили «казарменские», то есть те, кто ютится в душных и тесных каморках Питерской, Золотой или Генеральской казармы. В сарайчиках, сколоченных из старых досок, тоже было и тесно и неудобно, но люди утешали себя тем, что тут «своя клеточка»…

И колышки и клеточки в свое время появились от нищеты и бедности рабочего быта. Теперь уже редко-редко встретишь на улице человека с колышкой. Надобность в них миновала. В городе давно уже открылось несколько автобусных линий, а с недавнего времени появились и легковые такси.

В мои школьные годы на весь Гусь-Хрустальный было две школы. Одна — побольше — для мальчиков, другая — поменьше — для девочек. Потом в самый канун революции открылось высше-начальное училище, которое здесь для пущей важности называли гимназией. Теперь число начальных и средних школ увеличилось до двадцати, а кроме того, есть стекольный техникум, детская музыкальная школа и самая большая во Владимирской области школа юных спортсменов.

Приезжая в Гусь, я каждый раз иду навестить старую школу, где, стриженные под машинку девятилетние мальчики, мы впервые прочли певучие строки пушкинского стиха: «Шалун уж отморозил пальчик, ему и больно и смешно, а мать грозит ему в окно», где открылась нам величайшая истина, что семью семь — сорок девять. От школы начинается аллея серебристых тополей. Мы сажали эти деревья маленькими прутиками осенью 1917 года и каждый саженец обносили треугольной загородочкой из штакетника, чтобы бродячие козы или дурные люди не погубили растение.

— Дети, — говорил наш учитель Александр Николаевич, — в России свершилась революция. Начинаются великие перемены. Пусть каждый из вас в ознаменование этого события посадит хотя бы одно молодое деревце.

Быстрорастущие тополя вымахали высоко. Кроны их осеняли всю улицу, а стволы некоторых деревьев не обхватят и два человека, взявшись за руки. Теперь аллея старых тополей поредела. Одни засохли от старости, другие сломаны бурей, третьи погибли от людского небрежения. Поредел, заметно уменьшился и круг моих школьных товарищей. Но на месте старых погибших деревьев уже растут молодые, посаженные уже другим поколением школьников в послевоенное время. И уже другой, новый учитель говорил им:

— Дети, наша Родина, наш советский народ ценою великих жертв добился победы в страшной битве против фашистских захватчиков. Пусть каждый из вас в ознаменование этой победы посадит хотя бы одно деревце…

Гусь-Хрустальный в представлении тех, кто приезжал сюда летом, всегда был довольно зеленым городом. И не только потому, что со всех сторон его обступают леса, а и потому, что здесь во все времена в людях жила любовь к зеленому убранству улиц. Нынче каждой весной в городе высаживается двести тысяч летних цветов. Если учесть, что город сам по себе невелик, цветочный наряд его вовсе не беден.

Не знаю, как у новоселов, а у коренных жителей нашего города всегда было развито чувство гордости, что живут они не просто в Гусе, а в Гусе-Хрустальном, известном не только на всю Россию, а и на весь свет, и что известность эта идет от рабочего мастерства как будто и обыкновенного, но в то же время удивительного, почти волшебного.

В ранние школьные годы, после окончания третьего класса, учитель повел нас на хрустальный завод, чтобы мы воочию увидели, как делается стекло. Мы побывали в гуте, заглянули в окошечки стекловаренных печей, подивились на стеклодувов, размахивающих железными трубками, на кончиках которых ярко-оранжевые капли стеклянной массы превращались в прозрачные пузыри. Потом побывали в алмазном отделе, где хрусталь расцветал сияющими узорами, а под конец, как в сказку, попали в заводской музей хрусталя. Там старый мастер одарил каждого из нас «галкой».

Галками назывались разноцветные стеклянные шарики. Их делали хлопцы, ученики стеклодувов. Когда расплавленная стеклянная масса в горшке почти полностью была выбрана и ее оставалось совсем немного, только на донышке, в ней появлялось много свили и «мошки». Выдувать из нее хорошие изделия было уже нельзя. Тогда мастера передавали свои трубки хлопцам, и те, практикуясь в хитром деле, выдували из «подонка» ровные гладкие шарики — галки. Самыми привлекательными бывали галки из цветного стекла — рубиновые, желтые, синие, а то и пестрые, когда стекло набиралось из подонка разных оттенков.

Одарив нас галками, старый мастер спросил:

— Ну, ребятки, видели, как делается стекло?

— Видели! — хором ответили мы.

— Все поняли?

— Все!

— Нет, ребятки, главного-то секрета вам и не показали. Чтобы знать его, надо сходить к Трем ключикам и посмотреть в воду. Тогда, может быть, и откроется вам главный секрет.

Мы заулыбались в ответ на шутку старого мастера, но потом самый близкий из моих школьных товарищей — Санька Фролов только мне одному сказал:

— Все-таки давай сходим к Трем ключикам…

Тремя ключиками в Гусь-Хрустальном назывались три родничка живой хрустальной воды. От Трех ключиков расходятся три дороги. Направо — Стружаньская. Она вьется вдоль берега речки, среди зарослей черемухи, крушины и черной смородины. Прямо — Вековская, уводящая в темную чащу казенного леса. Влево — Кунья тропа, или Швейцарская просека. Эта дорога легла по крутым увалам, поросшим высокими прямоствольными соснами и сизыми кущами можжевельника, из сухого голубоватого мха то там, то здесь выступают каменные глыбы, покрытые зеленоватым лишайником.

Три ключика были излюбленным местом ребяческих сборищ. Весной отсюда начинались походы на Стружань за черемухой, летом — в казенный лес по грибы и по ягоды, а на Швейцарской просеке по воскресным дням устраивались гулянья.

Много раз мы с Санькой ходили к Трем ключикам и глядели в живую чистую воду, но кроме самой воды ничего не открыли.

Частенько встречали мы там и взрослых людей, сидевших у какого-нибудь из родничков, пристально наблюдавших, как бьет и играет вода в светлом песчаном гнездышке. Может быть, и они хотели узнать какой-то секрет?..

Лишь много лет спустя, сам уже будучи взрослым, я догадался, что старый мастер не в шутку посылал нас к Трем ключикам. Он хотел сказать о работе, такой же вечной, как работа живой родниковой воды.

Гусь-Хрустальный работает. Он дает третью часть всей сортовой хрустальной посуды, производимой в стране, и пятьдесят процентов всего технического стекла. Мастеров из нашего города можно встретить на многих стекольных заводах страны. Встречал я их за Байкалом, на стекольном заводе в Улан-Удэ и на заводе «Дагестанские огни» у берегов Каспия. Встречал в городах Горьком и Ашхабаде. Изделия гусевских хрустальщиков видел на художественных выставках, на семейном застолье друзей и на торжественных приемах в Кремле. И всюду, словно свет струи кристальной, свет росы июньской ранью, дивный город Гусь-Хрустальный мне сиял алмазной гранью. И до конца дней своих буду нести я в душе своей этот свет, неиссякаемый, как родники далекого детства.

Поклон идущему впереди

1

С давних пор я знаю эти места. В детстве они казались мне сказочно, неистощимо богатыми. Мы жили в рабочем городке Гусь-Хрустальном. Летом все ребятишки нашего городка с утра до вечера пропадали в лесу и приносили оттуда полные лукошки белых грибов, черники, малины, а осенью собирали на болотах крупную темно-алую клюкву. И странно было мне слышать жалобы мещерских мужиков на неизбывную бедность.

— Бедна у нас землица, — вздыхая, говорили они, — ах как бедна!

«Да что же это такое? — думалось мне. — Ведь одной клюквы здесь столько, что хоть лопатой греби ее».

— Клюква-то есть, да хлебушек не родится, вот в чем беда…

Уже потом, с годами я понял, какая горькая правда была в этих мужицких жалобах.

В деревне Нармучь, угнездившейся на самом краю обширного Гусевского болота, жила семья Василия Горшкова, батрачившего на мельнице, принадлежавшей местному кулаку-богатею. Всю жизнь Василий мечтал о том, как бы скопить деньжонок, купить лошадь да хоть бы десятину земли и стать самостоятельным хозяином. Но батрацкого заработка едва хватало на то, чтобы прокормить семью. Накопить денег на покупку лошади не удавалось, и, убедившись, что самому уже не вырваться из тяжелой нужды, Василий Горшков возлагал все надежды на младшего сына Акимку.

Сын рос хотя и не очень крепким, но ловким и сметливым пареньком. После окончания трех классов деревенской школы его удалось определить на хорошее место — в лесную стражу. Целыми сутками, да что там сутками — педелями, дежурил он в лесу, на высокой сторожевой каланче, наблюдая за тем, не дымится ли где, не видать ли угрозы лесного пожара.

Вынужденное одиночество приохотило мальчика к чтению книг. Читал он все, что удавалось достать у деревенского учителя. Однажды в руки ему попал учебник по счетоводству, и Аким отважился самостоятельно изучить бухгалтерское дело. Об этом случайно узнал управляющий лесными угодьями Иван Петрович Полюбин и в поощрение перевел смышленого мальчишку в контору лесничества. И быть бы Акиму Горшкову конторщиком, но в тысяча девятьсот шестнадцатом году ему исполнилось восемнадцать лет, его призвали в солдаты и отправили в запасной полк, формировавшийся в приволжском городе Кинешме. Там молодой человек подружился с рабочим из Иваново-Вознесенска, также призванным в армию, а через него сблизился с большевиками-подпольщиками, которые вели среди солдат революционную пропаганду.

После Февральской революции 1917 года подпольщики стали выступать уже в открытую против буржуазного Временного правительства, за прекращение империалистической войны и передачу власти Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Чтобы избавиться от «смутьянов», полковое начальство решило поскорее отправить их на фронт. В список смутьянов попал и Аким Горшков. Узнав об этом от знакомого писаря полковой канцелярии и предупредив товарищей, Аким не стал дожидаться расправы, а взял да и уехал в Мещеру.

Деревни в то лето бурлили мужицкими сходками. Из города приезжали разные агитаторы — эсеры, большевики, анархисты. Разгорались споры: за кем идти, чьей стороны держаться. Акима в Нармучи уже называли большевиком, хотя тогда он еще не состоял в партии.

Осенью из Петрограда пришла весть об Октябрьской революции, а в самом начале 1918 года Горшков уехал из Нармучи в город Муром, записался добровольцем в Красную гвардию и тогда же вступил в партию большевиков. Его направили на работу в ЧК — Чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией.

Весной с отрядом муромских коммунистов он выехал на Восточный фронт. Воевал против белых в знаменитой дивизии Азина. Был ранен, а после излечения его командировали в Москву на курсы партийных и советских работников.

Гражданская война к тому времени окончилась, и после курсов Акима оставили в Москве работать в судебно-следственных органах Краснопресненского района.

Работал он добросовестно, и жилось ему в Москве хорошо. Но все-таки тянуло в деревню, на родину. А тут еще приехали из Нармучи товарищи юных лет и стали уговаривать: приезжай, вместе будем деревенскую жизнь перестраивать.

Так и надумал Горшков вернуться в деревню.

Родные и друзья были рады его приезду, однако нашлись в Нармучи и такие мужички, что встретили приезжего язвительными усмешками:

— Этта, надо полагать, на побывку прибыл, Аким Васильевич?

— Нет, насовсем.

— Значит, не зря говорят, что земля круглая.

— При чем тут земля?

— А как же? Чай, не забыли, как ты в семнадцатом году агитировал: «Вперед, граждане мужики, к светлой жизни!» Пошел-то словно бы и вперед, а прибыл опять на старое место. Вот и выходит, что земля круглая — пойдешь по ней вперед, а придешь туда, откуда вышел.

В деревне Аким стал секретарем сельсовета, а кроме того, ему приходилось работать в небольшом отцовском хозяйстве. Тут же, в деревне, он и женился на золотоволосой Пане, дочери мещерского лесника.

С мужиками он частенько заводил разговоры о том, что, ковыряясь в одиночку на своей полосе, из нужды не выберешься. Надо работать сообща, коллективно. Но коллективный труд был тогда еще непривычен крестьянину. Недаром и поговорка сложилась: «Одна голова не бедна, а и бедна, так опять — одна». Но все же молодому деревенскому большевику удалось собрать хоть и небольшой на первых порах, зато надежный круг земляков, поверивших в силу трудового коллектива.

Так осенью 1928 года возникла первая в Мещере сельскохозяйственная артель, или, как тогда называли, коммуна. Записалось в нее всего шесть семей: братья Гусевы, Яков и Селивестр Смирновы, Тимофей Бирюков и, конечно, Аким Горшков. Его и выбрали председателем, хотя он был самым молодым из них.

И бедна же была эта коммуна! Весь наличный капитал ее исчислялся в сорока рублях. На шесть семей было две коровы да старая лошадь, а всего сельскохозяйственного инвентаря — соха да телега.

Землю коммунарам выделили далеко от деревни, возле станции Нечаевская Московско-Казанской железной дороги. Тут был небольшой участок пашни, а остальные угодья представляли собою лесные вырубки, заросшие ельником и мелким березнячком.

Коммунары приняли решение выехать из Нармучи на Нечаевскую, то есть на свою землю. Но жить-то там было негде. На болотистой вырубке «возвели» они первые общественные постройки: шалаш для себя и навес для скотины. Так вот, с шалашного быта и началась история колхоза «Большевик».

Тоскливо и жутко было новоселам. Глухо гудел сырой черный лес. По ночам на вырубке выли волки. Артельная собачонка Тюльпан, дрожа от страха, забивалась под нары. В шалаше коптила семилинейная лампочка. Уработавшиеся за день мужики лежали на нарах, но сон не шел к ним. Думы о том, как жить, терзали сердце.

В Нармучи тогда мало было людей, веривших в будущее коммуны. Большинство же судило так:

— С полгода поозоруют и разбегутся. Тут крепким хозяевам и то не под силу среди болот да пеньков поворачиваться, а ведь в этой коммуне чистая голь собралась.

Прошел слух, что блаженной старушке Устинье Суловской приснился вещий, пророческий сон: будто идут коммунары по тропочке через болото, а оно вдруг заколыхалось и утянуло их. Первым ухнул на дно Аким, а за ним другие. Только пузыри пошли над пучиной.

— Разбегайтесь, ребята, пока не поздно, — советовали коммунарам соседи из Нармучи.

Но коммунары были тверды в своем решении создать коллективное хозяйство. Ни мрачные пророчества, ни ядовитые усмешки односельчан не поколебали их волю.

А вскоре на Нечаевскую из Нармучи пришел Кондратий Иванов и попросил принять его в коммуну.

— Вступаю с семьей и имуществом, — сказал Кондратий.

Приходу Иванова Аким Горшков был особенно рад, потому что если первые коммунары были действительно бедняками, то Кондратий Иванов считался в деревне середняком, трудолюбивым и умным хозяином.

— Ты, Кондратий Иванович, посмотри сначала, как мы живем, чтобы потом не раскаиваться, — предупредил Аким.

— Знаю, как вы живете, и каждого из вас знаю, — твердо ответил Кондратий. — Все я обдумал, и решение мое бесповоротно.

Кондратия приняли, и он с семьей также переселился на Нечаевскую.

2

Теперь трудно даже представить, что люди жили в задымленном сыром шалаше, веря в какое-то уж очень далекое счастье. Но место, где стоял артельный шалаш с общими нарами в два яруса — на верхних спали женщины с маленькими детьми, а внизу мужики, — теперь обнесенное оградой, сохранилось на центральной усадьбе колхоза как память. Сохранилась и старая, выцветшая от времени фотография, на которой можно увидеть и этот громоздкий шалаш, и Акима в старом пиджачишке, в кепочке, похожей на блин, а рядом с ним длинного, костлявого Кондратия Иванова, раздумчиво озирающего пустынную вырубку. Сохранилась и ведомость с личными расписками коммунаров в получении лаптей…

На обзаведение имуществом коммуна получила в сельскохозяйственном банке небольшую денежную ссуду. На эти деньги купили лошадей и всю первую зиму занимались извозом, чтобы заработать денег на инвентарь, а весной принялись за раскорчевку пеньков и кустарника на Нечаевской вырубке. С яростным упорством поднимали они болотную целину, выворачивали кряжистые пни, вырубали мелкий колючий ельник. По вечерам, намаявшись, сидели у шалаша, и не однажды горькие сомнения— как будем жить? — одолевали мужицкие души.

Аким уговаривал:

— Встанем на ноги, будет полегче.

Муромские рабочие подарили коммуне старенький американский трактор. Работать на нем вызвался слесарь со станции Нечаевская. Но от старичка трактора толку было немного: через каждые полчаса его приходилось чинить. Соседи из окрестных деревень, заглядывавшие на Нечаевскую, с усмешкой говорили:

— Это одно название, что машина, а проку от нее нет. И вообще, дело у вас ненадежное. Вы бы уж загодя сумой запаслись, чтобы было с чем побираться идти. Не минуете этого.

— Спасибо на мудром совете, — отвечали им коммунары, — только время еще покажет, кто к кому пойдет побираться.