Князь Трубецкой

Силантий метнулся, подхватил под руку, потащил вверх. С левой стороны помогал Антип, аккуратно, чтобы руку раненую не зацепить. Трубецкой скрипнул зубами, сдерживая боль. Тряпка на ране стала бурой от засохшей крови. Ну хоть не течет. В лагере нужно будет промыть и обработать.

— Наши телеги подогнали? — спросил Трубецкой.

— Так вторую грузим, — снова зачастил Силантий. — Одну порохом и пулями да ружьями, что собрали, а на вторую я говорил мужикам, чтобы это… провиант, значит, грузить. Солонина, опять же, мука. И водочка, как без водочки-то? Правильно я сказал? Ась? Правильно?

Афанасий сплюнул, отвернувшись.

— Порох… — сказал Трубецкой.

Земля под ногами покачивалась.

— Провиант — хорошо…

— Вот и я говорю — провиант…

От Силантия тянуло водкой, не перегаром, а только что выпитой. Водкой или чем-то крепким. Не удержался, значит. И снова наплевал на приказ начальника — не пить без разрешения.

Ладно, потом. Разберемся…

— Пленные?

— Там, на поляне. — Антип махнул рукой. — Вас дожидаются.

— Пойдем. — Трубецкой отодвинул Силантия в сторону и медленно пошел к поляне. Аккуратно переставлял ноги, чтобы земля, дернувшись, вдруг не выскользнула из-под них. — Оружие тут подберите. И мое там, в кустах…

— А как же, конечно, как же иначе! — крикнул вдогонку Силантий.

— Офицер среди пленных есть? — спросил Трубецкой у Антипа.

— Вроде есть. Молодой такой, навроде вас… Эта штука на плече. Вроде как офицер…

Пленных мужики связали. Оставили их сторожить двоих парней, братьев Кудыкиных, пока все остальные перегружали добро с неподъемных французских повозок на свои небольшие телеги. По лесным узким дорогам на таких и ездить, и возить было гораздо удобнее.

Французов взяли шестерых, но один был покалечен, так его на месте и добили. А этих вот пятерых оставили. Насчитали полтора десятка убитых на дороге, сказал старший Кудыкин, а сколько их сбежало — то бог ведает. Немного.

— Немного, — повторил Трубецкой, присаживаясь на поваленное бревно на краю поляны — как раз напротив пленных.

Точно — один офицер. Лейтенант. Почти ровесник. В смысле — ровесник этого Трубецкого, лет двадцать — двадцать два.

Болела рука, мысли путались, жар растекался от раны по всему телу.

— Офицер — ко мне, — сказал Трубецкой по-французски. — Сюда…

Офицер оглянулся на остальных пленных. Ему не хотелось выходить из строя, пусть из маленького, но строя. Тут он был не один. Младший Кудыкин развязал офицеру руки и ноги, вытолкнул вперед.

— Ко мне… — повторил Трубецкой. — Представьтесь.

Лейтенант одернул мундир, провел рукой по волосам — головного убора у него не было.

— Лейтенант Франсуа Сорель.

— Князь Трубецкой.

Лейтенант побледнел, сделал шаг назад. Кто-то из французских солдат тихо выругался.

Можно ничего не объяснять, подумал Трубецкой. Все сразу всё поняли. Вот и еще одно преимущество известности.

Чушь всякая лезет в голову. Абсолютная чушь.

— За каким чертом вас понесло на эту дорогу? — спросил Трубецкой.

Очень хотелось пить, перед глазами плясали какие-то мошки.

— Вы что, не понимали, что на такой дороге вас могут перехватить? Я могу перехватить…

— Понимали… — сказал лейтенант.

— И тем не менее…

— У меня был приказ.

— Чей приказ? Что за чушь вам приказали?

— Приказ из штаба дивизии. Приказ привез капитан. Штабной.

— Имя капитана? — быстро спросил Трубецкой.

Лейтенант пожал плечами:

— Он не представился. Собственно, я его даже не видел. Мне приказали взять надежных людей и…

— Изобразить пьянку и болтать о вашем маршруте — тоже приказали?

— Да. Тоже. И на местном рынке — также.

— И вам не сказали зачем?

— Я не спрашивал.

— Дурак, — сказал Трубецкой. — И что еще вам приказали?

— В случае нападения я должен был обороняться сколько возможно. Потом — отступить, бросив груз.

— И все?

— И все.

— Странно, вы не находите?

— А что не странно на этой войне? У меня был небольшой выбор — исполнить приказ или… — Лейтенант сделал паузу.

— Или?..

— Или идти под суд. Я убил своего сослуживца, лейтенанта Жофре.

— Полагаю, случайно?

— Специально. Я не хочу об этом говорить.

— А жить хотите?

Лейтенант не ответил. Хочет он жить или нет — от него это не зависит. Теперь все в руках этого русского. Этого безумца.

Обоз мне подставили, подумал Трубецкой, это понятно. Тут я не ошибся. Но за каким дьяволом ему прислали на убой два десятка человек? И воинский груз. Капитан из штаба, говорите?

— Выберите того, кто отнесет письмо вашим, — сказал Трубецкой.

Оглянулся, встретился взглядом с Антипом, присевшим у дерева.

— Воды принеси.

Антип притащил флягу, вынул пробку.

Тонкой струйкой Трубецкой влил себе в рот воду. Сделал несколько глотков, полил водой голову. Пару минут сидел с закрытыми глазами, пока вода стекала по лицу и шее.

— Ну? — спросил он лейтенанта. — Выбрали?

— Выберите сами, — сказал лейтенант.

— Хорошо. Вон тот, рыжий, крайний справа, — указал рукой Трубецкой. — А вы и остальные — умрете. Есть пожелания перед смертью?

— Сделайте все быстро, если можно. — Лейтенант улыбнулся невесело. — Побыстрее.

Глаза у Трубецкого слипались, хотелось просто лечь и уснуть. И не вести дурацкие разговоры с этим лейтенантом. И не видеть, как их будут убивать. На сегодня Трубецкому крови достаточно — и своей, и чужой.

— Кончать, барин? — спросил старший Кудыкин, Тихон. — Всех или кого оставить?

Трубецкой хотел указать на рыжего, который смотрел на него и на своих товарищей удивленным взглядом, все еще не веря в свое спасение. Трубецкой уже даже поднял руку, но тут заметил на пальце у лейтенанта кольцо.

— Минутку, лейтенант. — Трубецкой снова отпил из фляги. — Что это у вас?

— Это? — Лейтенант посмотрел на свой палец. — Это мой перстень. И я хотел бы, чтобы он оставался у меня до конца… Потом… Если хотите, я вам его завещаю.

— Покажите, я не стану его у вас забирать… — Трубецкой протянул руку. — Не бойтесь.

— Я не боюсь. — Француз снял с пальца перстень и положил его на ладонь князя. — Вот, пожалуйста.

Трубецкой осмотрел перстень, подкинул его на ладони, сжал в кулаке.

— Вы масон?

— Да. А что?

— Вы останетесь в живых. Этому рыжему не повезло сегодня. И вообще — не повезло.

Рыжий солдат побледнел.

— Забирайте свое кольцо и отойдите в сторону, лейтенант, — сказал Трубецкой. — Подождите несколько минут. Мы быстро. Тихон!

— Да, барин.

— Офицер остается живым. Остальных…

— Понятно… — протянул Тихон.

— Только быстро. Без всяких… — Трубецкой пошевелил пальцами в воздухе. — Просто убить.

Князь с трудом встал с бревна, покачнулся, Антип оказался рядом, подставил плечо.

Младший Кудыкин подошел к пленным, одного за другим поставил на колени. Вытащил из-за пояса топор.

Трубецкой и Антип прошли через поляну.

— Лейтенант, — сказал, не оборачиваясь, князь, — передайте привет капитану Люмьеру и нашим братьям масонам.

Кудыкин подошел к крайнему пленному, к тому самому, рыжему. Ударил обухом топора по затылку — сильно, точно. Хруст — мертвое тело упало вперед.

— Но не балуй… — сказал Кудыкин без злобы следующему французу. — Голову опусти, тебе же легче будет…

Удар. И еще. И еще.

Без злобы, без ярости. Просто потому, что приказал барин.

А почему барин приказал?

Почему ты приказываешь убивать? Ради чего? Трубецкой остановился, его мутило. Князь оперся рукой о ствол дерева, замер, борясь с позывами к рвоте.

— Да не думайте вы, — внезапно сказал Антип. — Не травите себе душу. Их же никто сюда не звал? Они ж Комаровку выжгли! Так чего теперь… Теперь уж ничего…

Как мне все надоело, подумал Трубецкой. Вот это все: эти мужики, это небо, это время — все мне осточертело. Кровь, грязь, великая цель! Прошел месяц, он должен был привыкнуть… начинать привыкать, но нет. Ничего подобного. С каждым днем — все хуже. Может, он сегодня полез в драку потому, что хотел умереть? Не отдавая себе отчет, подчинившись своему подсознанию? Как там у Фрейда — танатос? Тяга к смерти?

Ничего ведь не получится. Ничего не получится! Не могло получиться!

Они все: эти старцы, эти выжившие из ума борцы за славу отечества, — все они прекрасно понимали, что нет у него ни единого шанса изменить историю. Он всего лишь человек. Человечек, и как бы гордо это ни звучало — «человек», — он всего лишь ничтожество перед махиной истории. Крохотная точка. Ничтожно малая величина.

Он ведь не просто должен обрушить все здание истории. Он должен сделать так, чтобы она изменилась в нужном направлении. В нужном им, старцам и прочим, направлении.

Как? Как это возможно?