Молчание Апостола

Из трубы клубами валил белый дым. Понтифик избран. Через несколько минут он должен появиться на балконе апостольского дворца. Толпа уже хлынула туда, ожидая увидеть нового папу. Тадеуш не шел, его несло это неудержимое течение человеческих тел и душ. Он видел, как на перила балкона было выброшено бархатное знамя с папским гербом, и вскоре появился новый понтифик, подняв руки и благословляя народ. Люди падали на колени, истово крестились, отовсюду неслось:

– Abbiamo il Papa!

Но молодой прелат из Польши стоял, застыв – как жена Лота, обратившаяся в соляной столб. Ибо на балконе апостольского дворца появился, благословляя народ, не кто иной, как бывший его профессор, и уже бывший архиепископ Краковский.

* * *

С того дня и остались все три поляка в Ватикане – Дзивиш и Кшыжовский на прежних должностях, только теперь уже в роли секретарей главы Католической Церкви. Кшыжовский этой официальной должности не имел и был, скорее, техническим ассистентом Дзивиша. Сам же Дзивиш очень быстро стал самым влиятельным человеком в клокочущем от интриг папском дворе, еще с краковских времен будучи ближайшим другом папы, другом настолько близким, что даже кровать его стояла в папских покоях, на расстоянии вытянутой руки от ложа понтифика.

Эх, ваше Высокопреосвященство, пан Станислав! Будь кардинал Дзивиш сейчас не архиепископом в Кракове (по завещанию папы), а, как прежде, всего лишь секретарем-принципалом понтифика, все кровавые игры генерала иезуитов были бы пресечены немедленно. Но… ведь сам Дзивиш и «внедрил» Тадеуша в орден. «Нам (то есть, ему и папе) очень нужны там свои люди», – убеждал он Кшыжовского. Что ж, убедил.

Вот он, Ватикан, средоточие веры, приковывающий к себе умы и сердца сотен миллионов. И вот он, Ватикан, где все следят за всеми, запутавшийся в интригах настолько, что и не понять – какой там век на дворе? Порой кажется, что воскресли кровавые Борджиа – или, пожалуй, и не умирали вовсе.

Тадеуш, Тадеуш, снявши голову, по волосам не плачут. А продавши душу?

Он поднялся со стула и слегка пошатываясь, – но вовсе не от выпитого коньяка – пошел вдоль стены. В небольшой коридорчик, где слева была дверь, ведущая в опочивальню генерала, а напротив нее – такая же резного дуба дверь ванной комнаты. Ее и открыл кардинал. Отделка ванной комнаты и сама ванна были редкого коринфского мрамора, а от умывальника до ванны шла мраморная скамья, на которую Кшыжовский и сел. А сев, достал из глубокого кармана сутаны небольшой флакон, граммов семидесяти. Открыв пробку, он понюхал содержимое – резкий запах карболки: фенол. Кардинал подержал флакон у лица, и уже было поднес его к губам, но, резко отшатнувшись, проговорил:

– Apage, Satanas[19]!

Смертный грех самоубийства – нет, это немыслимо. Он поставил флакон на скамью, стянул с рук черные шелковые перчатки, под которыми тампонами были прикрыты незаживающие благодаря едкому фенолу «стигматы» – кощунственная карикатура на страдания Спасителя. Кшыжовский плеснул немного фенола на тонкий тампон и прижал его к ране на внутренней стороне ладони, закусив губу от боли. Выждав несколько минут, он сделал то же самое с раной на внешней стороне. И затем, перехватив флакон левой рукой, проделал то же с правой ладонью.

Он плакал. Но вовсе не от боли. Человек Веры, он понимал степень кощунства, которое совершает. И, сунув черные перчатки в карман сутаны («перчатки после не надевайте»), тщетно пытался убедить себя, что всё это для большего добра. Ad majorem Dei gloriam. Для вящей славы Божией.

Глава 4

– Подбрось-ка еще пару поленьев в камин, Джеймс, будь любезен, – заполняя последнюю строчку кроссворда, произнес сэр Артур. – Вечер сегодня донельзя промозглый.

– Лондон, сэр, – заметил на это дворецкий, шевеля поленья в камине.

– Знаю, знаю, – махнул рукой МакГрегор, брезгливо отталкивая от себя толстенную газету. – Заметил. Как заметил и то, что ты предпочел бы настоящую зиму, в нашем родовом особняке на Шотландском нагорье.

– Не буду лукавить, сэр, но это действительно так, – с поклоном произнес дворецкий.

– Но вы можете сказать мне, что происходит, мистер Робертсон? – полушутливо вопросил Артур.

– Лондонская зима, сэр, – невозмутимо ответил дворецкий.

Артур МакГрегор махнул рукой.

– Сейчас я не о погоде, Джон. Я об этом. – Он ткнул пальцем в аккуратно заполненный кроссворд. – Это делают идиоты? Или для идиотов? Или и то и другое? Ну сам подумай, кроссворд в воскресном приложении «Нью-Йорк Таймс», считающийся сложнейшим в мире, был разнесен в пух и прах за… – он взглянул на часы, – за какие-то шесть минут!

– Для вашей эрудиции трудно разгрызаемый орешек найти невозможно, сэр Артур, – дворецкий осклабился.

– Да вы льстец, мистер Робертсон, – погрозил пальцем дворецкому Артур. – Бьюсь об заклад, что вы сами разнесли бы этот кроссворд вдребезги минут… скажем… за пятнадцать.

– Позволю себе выразить сомнение в этом, – продолжая улыбаться, покачал головой дворецкий. – Правда, в нашем семействе я был из самых грамотных, однако далее чтения «Библии в изложении для детей» не продвинулся. Не считая, конечно, правил поведения в инвернесской каталажке, откуда вы, ваша милость, меня вытащили до того, как я выучил их наизусть.

МакГрегор отмахнулся от последнего замечания, давая понять, что дело выеденного яйца не стоит.

– Три буквы по горизонтали, – внезапно произнес Робертсон, указывая пальцем на газету, лежавшую на столе.

– И что?

– Вы изволили пропустить их, сэр.

Артур, снова подвинув газету к себе, пробежал кроссворд глазами.

– Однако ты чрезвычайно наблюдателен, друг мой, – сказал он. – С другой стороны это как раз то, о чем я говорил! Некогда развлечение для настоящих эрудитов, этот кроссворд теперь напичкан банальностями для кухарок! Ну вот, сейчас и проверим. Три буквы, это ты уже знаешь, а сложность вопроса требует знаний как минимум Нобелевского лауреата. Итак, Джеймс: мифический создатель флейты, состоящей из нескольких трубок.

– Пан, сэр. Если флейта называется флейтой Пана, то уж, наверное, по имени ее создателя.

МакГрегор отшвырнул газету в угол комнаты.

– Что я и говорил. Докатились! И, Джеймс, прошу прощения за «кухарок». Но откуда ты знаешь ответ?

– У меня есть компакт-диск с записью Джорджа Замфира. Мелодия «Одинокий пастух». Под нее мне прекрасно отдыхается и думается. На конверте так и написано: Джордж Замфир, флейта Пана. И фото. Его и флейты. Но не думаю, что за всю эту информацию мне отсыплют Нобелевскую премию. А в деньгах, это много, сэр?

– Было миллиона полтора зеленых, Джеймс. Сейчас немножко меньше. Рецессия, сам понимаешь. И, кстати, разреши уязвленному эрудиту тебя слегка поправить. Не «Джордж» Замфир, а Георге. Георге Замфир. Прекрасный музыкант, дай ему Бог здоровья. Но – Георге. И мелодия действительно прекрасная. Твой тезка, Джеймс Ласт. Бош[20], а ведь как написал.

– Прошу простить меня, сэр, – кашлянув, произнес дворецкий, – но ведь и Бах, и Шуберт тоже были бошами.

– Чтоб тебя старый Ник[21] забодал! – воскликнул сэр Артур. – Ты где всего этого набрался, в инвернесской каталажке?

– Вы будете удивлены, сэр, но именно там. Гав[22] считал, что классика способствует выправлению наших исковерканных душ, сэр, а потому хочешь или не хочешь, а весь день по радио звучал канал классической музыки. Именно так, сэр.

– Надеюсь, твоя выправленная душа не скорчится от ужаса, если я попрошу тебя плеснуть мне на пару пальцев доброго шотландского виски? «Long John» будет в самый раз.

– Уже несу, сэр, – дворецкий действительно управился с заказом в считанные секунды и появился у кресла хозяина с подносом в руке, на котором стоял тамблер с янтарным напитком и вазочка с подсоленным арахисом.

– И коль скоро ты у нас эрудит, да еще и шотландец, то наверное, расскажешь мне, почему наш виски и спирт по-латыни называются одинаково?

– Латинцы тоже называли его «виски»?! – пораженно спросил Робертсон.

– Не латинцы, мистер эрудит, а римляне, но во всяком случае на латыни его стали называть «водой жизни», что будет aqua vita, еще со времен святого Колумбана, обратившего рыжих дикарей в не менее рыжих христиан.

– А при чем же здесь виски? – удивился дворецкий.

– Эрудит вы, как оказалось, неважный, а шотландец вообще никакой. Современное слово «виски» произошло от нашего исконно гэльского «уисге беатха», что есть не что иное, как «вода жизни». Видимо, понятие это имеет глубинный смысл, потому что в целом ряде языков крепкие дистиллированные напитки именуются именно так. Возьми на заметку. В пабе поразишь старых друзей. Во Франции это eau de vie, в Италии acquavite, в Скандинавии akvavit, ну и так далее, вдоль по глобусу.

– Осмелюсь заметить, ваша милость, спорить с вами по поводу «воды жизни» мне, конечно, не по зубам, но вот насчет дикарей ли, христиан… В этой комнате, как мы знаем, целых два шотландца, но – ни одного рыжего.

И дворецкий расплылся в улыбке, отчего его пышные бакенбарды стали едва ли не под прямым углом к лицу. Сэр Артур, хохотнув, воззрился на своего верного слугу. Да, рыжих волос на его голове было не сыскать. Да и черных волос уже стало меньше, чем седых, которых изрядно прибавилось в инвернесской тюрьме. Внешность дворецкого вообще была обманчивой, и не только в части вызывающе нешотландского цвета волос. Высокий – одного роста с хозяином, что значило шесть футов с небольшим – и сухопарый, он был силен как бык. Вся горная Шотландия знала его как одного из самых успешных бойцов в подпольных боях без правил. Вершиной его успеха было убийство – совершенно непреднамеренное – противника на ринге, что помогло ему приземлиться за решеткой. а сэру Артуру – расстаться с изрядной суммой денег, чтобы вытащить верного слугу на свободу. Впрочем Артур, 9-й баронет МакГрегор, не слишком обеднел. Две-три сотни миллионов фунтов стерлингов в акциях, наличности и недвижимости – это все-таки еще не порог нищеты.

Выдавали Джеймса Робертсона его длинные руки и огромные пудовые кулаки. Потому-то даже в самых буйных пабах, где его репутация была никому неизвестна, к нему относились с предупредительной осторожностью. Артур всегда удивлялся, с какой ловкостью и даже изяществом управлялся Джеймс с сервировкой крошечных предметов для кофе и десерта: ведь в его раскрытой ладони могла бы поместиться средних размеров сковорода.

МакГрегор провел рукой по своим волосам, цвет которых ему был прекрасно известен: брился он каждый день и каждый день созерцал аккуратно подстриженные волосы светлого шатена – почти блондина, кем он в детстве и был. Сорокалетний Артур сохранил спортивную фигуру гребца: мускулистые руки, мощный пресс, крепкие ноги. Недаром еще второкурсником он начал выступать за команду Кембриджа в регате на распашных восьмерках в вечном соперничестве с Оксфордом. Так что фору на воде своему дворецкому он дал бы не малую, но на ринг с ним не вышел бы ни за все свои миллионы. Жизнь дороже. Слово «жизнь» вернуло его мысль к теме дискуссии.

– Рыжие или не рыжие, старина, но во всех этих случаях – «вода жизни». Уисге Беатха! – Сэр Артур поднял тамблер, наблюдая, как преломляются в нем огни старинной люстры. Поднял и замер, словно окаменев.

Робертсон тут же отшвырнул в сторону поднос, который бесшумно упал на густой персидский ковер, и двумя быстрыми шагами оказался напротив хозяина, который продолжал сидеть, окамнев, со стаканом в руке. Он был абсолютно неподвижен, только веки его дергались как сумасшедшие. Дворецкий одним движением достал из нагрудного кармашка эластичную пластиковую палочку, которую вставил МакГрегору между зубов. В прежних приступах боссу не случалось ломать зубы или прикусывать язык, но осторожность не повредит, рассудил Робертсон. У них в тюряге тоже был эпилептик, но тот все проделывал как в кино: падал на пол, пускал пену изо рта, корчился словно в пляске святого Витта, ломал зубы, сжимая их, да к тому же кончик языка себе однажды все-таки откусил. У сэра Артура это происходило совсем иначе. Иногда, после приступа этой странной эпилепсии, он даже не помнил, что с ним было. Порой он нес какой-то бред о драконах, чертях и прочей нечисти. Но ни судорог, ни падений. И чаще всего выходил из приступа так, словно ничего не произошло. Возможно, в его восприятии так оно и было. Впрочем, дед Артура начинал тоже вот так, в меру спокойно, но к концу жизни был уже классическим эпилептиком, как тот цыган, с которым Джеймс сидел в Инвернессе.

И что еще поражало Джеймса: совершенная, каменная неподвижность хозяина во время приступа. Прошло минуты три: веки наполовину приоткрылись, и Артур, по-прежнему любуясь жидкостью в стакане, как ни в чем ни бывало, произнес:

– Ну и как же еще можно назвать этакую красоту? Только «вода жизни», друг мой, только так.

Он поднес виски ко рту, но едва сделал первый глоток, как зазвенел колокольчик парадной двери. Артур слышал бормотание, потом низкий баритон Робертсона, произнесший: «Пять куидсов[23] более чем достаточно, паренек», и дверь захлопнулась. Артур, поставив тамблер на стол, забарабанил по деревянной поверхности, припевая:

– Тащи сюда, тащи сюда, тащи сюда!..

Дворецкий сорвал с посылки дешевую оберточную бумагу, под которой скрывалась плоская коробка, обитая бархатом. Но прежде, чем сделать это, он посмотрел на адрес отправителя:

– Это пакет от фирмы Лайон…

– Энд Тернбулл! – весело закончил за него Артур. – Ну живей, живей, сюда его, сюда…

Он буквально выдернул коробку из обертки. Коробка синего бархата с золотым тиснением: «Манускрипт о Кровной Вражде Между Кланами МакГрегоров и Кэмпбеллов».

– И сколько же вы за это отвалили… прошу прощения, заплатили, сэр?

– Во-первых. Ты когда-нибудь слышал, что это может негативно отразиться на твоем жаловании, Джеймс? Во-вторых, размер моего наследства позволяет забить всю библиотеку такими же раритетами, да еще и в багажник «Ройса» напихать. В-третьих, отвалил я за него буквально несколько пенни. Лайон и Тернбулл, – я это выяснил, и не спрашивай как – выставившие эту драгоценность на аукцион, предполагали получить за манускрипт тысячи три фунтов. Я кое-что знаю о том, сколько мелочи звенит в карманах Кэмпбеллов, а посему дал знать Л. и Т., что готов дойти до десяти тысяч, и посадил в аукционном зале своего человека, который мгновенно перебивал любое предложение Кэмпбеллов. Результат – почти даром. Семь с половиной тысяч, старина, каких-то семь с половиной! И теперь: где твой классический стакан для виски, спрашиваю я?

Дворецкий замялся, но не тронулся с места.

– Так… – задумчиво произнес сэр Артур, отхлебнув немного виски и ставя стакан на стол. – Значит, был приступ. И ты хочешь быть в полной боевой готовности, если случится второй?

Робертсон покаянно опустил голову.

– Джеймс, дружище, ты же знаешь, что они никогда не идут сериями, один за другим, – мягко проговорил МакГрегор. – Что я выделывал на этот раз?

– Абсолютно ничего, – заверил хозяина дворецкий. – Вы просто застыли со стаканом виски в руке, а потом как ни в чем ни бывало продолжили разговор.

– Ну вот, – довольно произнес сэр Артур. – Так что ты там говорил о стакане виски? Ну-ка тащи свою посуду сюда.

Говоря все это, он аккуратно перелистывал страницы манускрипта.

– Подумай только, «Черного Дункана Кэмпбелла в Капюшоне», кровавого головореза без чести и совести, этот идиот, Иаков I английский, он же Иаков VI шотландский, как тебе это понравится, действительно сделал пэром. – Артур сплюнул на персидский ковер. – У себя в Англии он мог быть не только Первым, но даже Наипервейшим, черт ему в помощь, но… Самозванный король Шотландии делает бандита и поддельщика документов, лишивших нас земель и самого имени – «сэ-э-э-эром».

– Прошу прощения, сэр, а эти отнятые земли были всегда вашими? – В голосе дворецкого слышалась почтительная ирония.

– Джеймс, ты достаточно взрослый мальчик для того, чтобы знать, что земли как вокруг Лох-О, так и любые другие, в старые добрые времена брались огнем и мечом, огнем и мечом, да, сэр! – Мак Грегор с силой стукнул донышком стакана о стол, расплескав немного виски.

– Прошу прощения, сэр, я не хотел вас ни в коей мере задеть, – пробормотал дворецкий, вытирая пролитый напиток.

– А Рыжий Роберт? Воспетый сэром Вальтером Скоттом «Роб Рой», – МакГрегор ткнул пальцем в сторону книги, стоявшей рядом с парой DVD лицом к нему на старинном серванте. – Вынужденный взять фамилию своей матери – Кэмпбелл, вдумайся, Джон, Кэмпбелл! – и ставший разбойником, да, разбойником, а как еще шотландцу без имени и наследства кормить семью!

Зазвонил телефон.

– Никаких гостей, – прорычал МакГрегор, допивая свой виски.

– Да, мэм, – прикрыв трубку рукой, отвечал Робертсон – Нет, это его дворецкий. Что вы хотели бы знать? Я спрошу.

– Сэр, – продолжая прикрывать трубку, шептом произнес дворецкий. – Дама, сэр.

МакГрегор протянул руку за трубкой радиотелефона.

– Да?

Голос в телефонной трубке мгновенно способствовал выбросу гормонов в организм прожженного плейбоя. Бархатный, невероятно сексуальный, обволакивающий, пленительный голос.

– Сэр Артур Мак Грегор?

– Вы не ошиблись.

– Сэр Артур, мой работодатель, профессор Лонгдейл, хотел бы встретиться с вами, чтобы обсудить весьма важное дело.

– Простите, с кем имею честь?

– Меня зовут Элеутерия Бернажу, я асисстент профессора.

– Бог мой, – раскатисто хохотнул сэр Артур, – Элеутерия… Прекрасное имя. На языке Гомера это, кажется, значило «свобода».

– Можно просто Эли, – ответил голос, вызвавший дрожь у МакГрегора. – Если, конечно, вы не настаиваете на формальностях.

– Никоим образом, дорогая Эли, – ответил Артур. – И к вашему вопросу: я дома, и ничто не мешает вашему патрону явиться сюда со своим сверхважным делом. При одном условии: что он явится со своей ассистенткой… Прошу прощения: ассистентом. Мне до сих пор не удается привыкнуть к политкорректному новоязу.

– Увы, сэр Артур, по ряду причин профессор не может появиться у вас. Идеальным местом для встречи было бы кафе на третьем этаже торгового центра «Хэрродз». Это ведь в двух шагах от вас.

– Я бы сказал, в полутора, дорогая Эли. Но… Профессор ищет встречи со мной, однако настаивает, чтобы я явился к нему. Странно… Кроме того, я, кажется, догадываюсь о чем может пойти разговор. Постоянные и весьма странные экспедиции – фамилия профессора мне знакома – и богатый бездельник-плейбой, которого грех не потрясти на тысчонку-другую. Я прав?

– Да. Нет. Не совсем. Совсем нет. Разговор предстоит очень серьезный. И не очень долгий: профессору еще предстоит лекция в конференц-зале «Тистл».

– И все же почему в «Хэрродз», а не у меня в гостиной?

– Кгм. Дело в том, сэр Артур, что профессор – не без оснований – опасается, что за вашим домом следят.

– Кто? Агенты клана Кэмпбеллов? Призрак короля Иакова?

– Но… я могла бы зайти к вам, и в «Хэрродз» мы отправились бы вместе. Если вы, конечно, не против.

– Зависит от того, сумеете ли вы убедить меня при личной встрече, мадам Бернажу.

– Мадемуазель.

– Еще лучше. Адрес вам наверняка известен. Сколько времени вам понадобится?

– Четверть часа, от силы.

– Жду.