Мертвец

Сенька — похоронный маньяк просто, хоронит всех. Это из-за книжки. Он её на переезде нашёл, на столбе. Лежала себе книжка, красивая, дорогая, с картинками. И в этой книжке всех хоронили. На каждой странице. Психи какие-то похоронные. Сенька прочитал, подумал и заразился. Хоронить — это круто, сказал он и стал настоящим хоронякой.

А книжка делась куда-то, я её потом и не видел.

У него велосипед, он на нём объезжает окрестности. Сейчас асфальт везде положили, так что объезжать легко, не то что раньше. Сенька едет и на дорогах подбирает разную дохлую мелочь. Машин стало больше и этой мелочи тоже стало больше — раз в неделю Сенька обязательно кого-нибудь притаскивает. То ежа расплющенного, то кролика, то иволгу, но чаще всего собак. Как в книжке той совершенно.

Собак много в последнее время стало, это из-за того, что кладбище разрослось. Народ приобрёл привычку оставлять на могилах всякую еду — конфеты, печенье, бутерброды, за это пропитание долгое время велась борьба между собаками и воронами, победили четвероногие. Они очень расплодились в районе кладбища, были наглы и правила дорожного движения игнорировали. Отчего частенько попадали в аварии с летальным исходом.

Попадут, а потом валяются, растопырив лапы. Валяются, привлекают мух, а тут как раз появляется Сенька на своём велосипеде. Грузит труп, везёт к себе в сарай, а там уже мумифицирует. Ну, не по- настоящему, конечно, кишков не вынимает и мозг через серебряную трубочку не высасывает, доступными средствами оперирует, просто обматывает плотно скотчем, так что получается кокон. После чего кладёт в гроб и со всеми церемониями хоронит, всё как полагается, музыка играет, барабаны бьют, сборную Канады на кладбище везут...

Нормальный человек откуда-нибудь из Костромы в такое и не поверит, а оно правда.

Раньше Сенька мастерил настоящие гробы из сосновых досок, но потом понял, что это очень накладно. Доски дорогие, а гвозди приходится из разных полезных строений тырить, например из крольчатника. За крольчатник Сенька, кстати, был порот. И после этого стал всех хоронить в картонных коробках или во фруктовых ящиках. По средам с утра он всегда идёт к Озерову и берёт ненужную тару, так что у нас за домом целый запас уже, настоящая гора.

Вообще сначала Сенька закапывал всех за моим домом, но мать воспротивилась, поскольку хотела на этом месте развести хрен с прицелом на то, чтобы потом из него делать аджику к «Вятке» или к «России»[1]. Так что пришлось братцу другое место подыскивать. Впрочем, это только радости Сеньке добавило, поскольку он сначала осуществил торжественную эксгумацию прахов (я чуть от вони не задохнулся), а потом уже осуществил обратное захоронение на новом месте. Но где, не говорит, хотя я подозреваю.

Да, нормальный человек откуда-нибудь из Костромы в такое и не поверит, а оно правда.

Поэтому его Черепом и зовут. И даже чуть побаиваются и сторонятся. Да и сам Сенька этому способствует, распускает слухи о том, что каждый, кто его обидит, ляжет в гроб не позже чем через год.

И в настоящих похоронах он тоже участвует, кстати. Он как наденет свои чёрные очки, как обрядится в чёрный костюм, как повяжет траурную повязку — ну просто такой маленький ангел смерти, как с картинки. Поэтому «Ритуал-М», единственное похоронное бюро в нашем городе, его часто привлекает. Если у усопшего какие награды при жизни были, то Сенька идёт перед процессией и несёт их с важным видом на красной подушечке...»

Это в голове у меня так сложилось, здорово, как в книжках, полторы недели придумывал. А в тетради по-другому всё получилось. Убого.

«Мой брат Сенька — урод».

Вот что я написал.

«Это всё из-за книжки».

Ещё добавил. И всё, как руки к столу прибили.

Мой брат хоронить мастер, а я даже в тетрадке писать не умею. Хорошо. А он ещё и боксёр, между прочим. Но в это даже человек из Костромы не поверит.

Я закрыл тетрадь, стал злиться. Я как-то кино посмотрел про одного человека, так он там так бесился, что весь дрожал и валил направо-налево предметы. Усилием злобы. Поглядит на стакан, а он об стену. А ближе к концу фильма он так научился злиться, что мог даже машины переворачивать.

Мне бы так хотелось.

Поэтому я ещё раньше стал тренироваться. Ставил на полку спичечный коробок и пытался его уронить. Пыхтел, напрягался до красноты, иногда даже в животе начинало болеть, иногда даже глаза чуть не выскакивали. Но коробок не падал. Не падал и не падал, даже и не сдвигался.

И в этот раз тоже. Ничего.

Вообще пока что все мои упражнения привели лишь к тому, что вместо двух минут в самом начале тренировок я могу злиться почти пять, но пользы в этом никакой.

Сегодня я думал рекорд повалить, но прозлился только три с половиной — в окно потянуло картошкой, такой как раз, как я люблю: если сначала её сварить в мундирах, а потом остудить и уже потом пожарить с луком. Хорошо бы ещё колбаса была тоже. Я бросил злиться, стал думать про колбасу, потом ещё одну книжку немного почитал. Но в колбасном аромате читалось тяжело, какая-то рассредоточенность наваливалась, думалось только про еду.

Читал ровно двадцать минут и отправился в большой дом.

Я живу в старом доме, а родители — в новом. Вообще раньше все жили в старом доме, он маленький совсем и чёрный, один угол в землю врос, а потом отец взял кредит и стал строить новый, тоже деревянный, но побольше и посветлее, со вторым этажом. Он его, правда, до конца пока ещё не достроил, но жить уже можно. Вот все и ушли туда, я тоже ушёл, хотя мне в старом доме больше нравилось, там тише. Отец хотел продать старый на дрова, но бабка развопилась, что из этого дома её отец на войну уходил, ну, как всегда, короче. Так и не продали. И оказалось у нас на участке целых два дома.

А потом мне надоело жить со своими родственничками, и я переехал обратно. Теперь один, это здорово. Свои две комнаты, свой чердак, на чердаке, как полагается, всякая рухлядь. Сети, кастрюли, древний комод, в комоде тоже с пустотой напряжёнка: прелые рыбацкие снасти, поломанный колокольчик, ошейник старый, намордник, какие-то ещё собачьи принадлежности, мелкие шкатулки, много алюминиевых ложек, гайки... Ничего ценного. Я надеялся, что хоть сам комод ценный, но потом выяснил, что он вообще самодельный да ещё и из фанеры склёпанный...

Не антиквариат. Ну да ладно с ним, с комодом, лучше немного о себе. Живу я один, обедать хожу к родителям. Нет, в случае чего я и сам могу приготовить себе яичницу, но...

Короче, я вылез в окно, отправился в большой дом и пробрался на кухню.

Картошка доходила под крышкой. Мать стояла возле стола и резала лук большим ножом, быстро так. Я устроился между холодильниками, приложился виском к гладкому металлу. У нас два дома и два холодильника. И тоже — один новый и один старый. Старый холодильник мне тоже больше нравится, он такой круглый и похож почему-то на американскую машину. Его нам бабушка подарила. Мы ей морозильную камеру, а она нам этот «ЗИЛ». Забавная вещь такая — между решётками радиатора до сих пор торчат жёлтые плавательные лещиные пузыри — это от её брата, дяди Вани, он известным рыбаком был. Я гляжу на эти пузыри, и мне как-то странно, чего-то в этих пузырях... не пойму что...

Мать дорезала лук, засыпала под крышку, несколько раз встряхнула. Теперь минуту выждать, и всё, можно обедать. Ну, или ужинать.

Я достал из холодильника аджику, банку с огурцами и устроился на углу, мать устроилась рядом.

Сенька где? — спросила.

Не знаю. Кажется, он змею нашёл.

Змею?

Угу. — Я приступил к картошке. — Гадюку. Двухметровую. Возле реки. Народ огороды окучивал, а она выползла сдуру. Наверное, от жары. А они её лопатами. Мортал комбат, короче...

Жареную картошку надо есть деревянной ложкой, так она гораздо вкуснее. Мать хорошо жарила картошку, у неё сковорода специальная, ещё дореволюционная. Чугун. На такой хоть сапог жарь, всё равно получится.

На суши похоже, — сказал я.

Что? — не поняла мать.

Ну, змея. Суши когда показывают, они тоже такие, рубленые. Ну а наш Сенька пронюхал, ну и сама понимаешь. Сейчас, наверное, эту кобру скотчем обматывает. А потом её хоронить повезёт...

Не за столом, — поморщилась мать.

Я пожал плечами. Можно было бы уже и привыкнуть. Но мать привыкнуть не хочет.

Так что Сенька только к темноте прибудет. Можно его не ждать.

Ты бы хоть ему сказал... — начала мать в миллионный раз. — Чтобы бросил всё это... Похоронное. Все уже смеются...

А зачем бросать? — возразил я. — Бизнес этот перспективный, имеет большое будущее. Помнишь, в Костроме были — там на каждом углу или евро-окна, или похоронные бюро. Кстати, над братьями Райт тоже поначалу смеялись. А Сенька школу закончит, так сразу похоронное бюро и откроет. В городе он личность известная, все со своими покойниками к нему потянутся.

Куда потянутся?

Да вот сюда, — я опрометчиво махнул рукой в сторону двора. — Вот прямо сюда.

Мать с опаской покосилась в окно, будто там уже стояли раскрытые гробы, а неутешные родственники сидели на крышках и ели варёные яйца.

А что? — спросил я. — Не в «табуретку» же ему идти. Если у человека есть талант, то его развивать надо, а не в землю закапывать.

У него есть талант? — Мать вернулась к тарелке. — Какой же талант?

Ну конечно, талант. — Я набрал в ложку побольше. — Талант — дело редкое...

Я просвистел «Похоронный марш», композитора не помню. Мать поглядела на меня строго, свист она не одобряла.

Как у вас дела в школе?

Нормально. — Я достал аджики, намазал на хлеб. — Грядки копаем. В этом году хотели аспарагусы посадить.

Что?

Спаржу, — объяснил я.

Зачем вам спаржа? Лучше помидоров бы ещё...

Не, — не согласился я. — Помидоры сто лет уже все едят. А спаржу ещё никто не пробовал.

Помидоров вам мало...

Ну вот ты же пиццу иногда печёшь? А раньше только пироги. Может, спаржа тоже вкусная? Может, у нас её тут везде выращивать будут. Повсеместно.

Спаржу поливать надо, — задумчиво сказала мать. — Воду руками таскать будете?

Скважину обещали пробурить.

Ага, Шахов вам пробурит, ждите. Он нам в «Дружбе» потолок не может заделать, а ты говоришь — скважина.

Мать вздохнула. Протечка в потолке её уже целых полгода удручала. Удручала и удручала. На Восьмое марта из области привезли «Танцора диско», а коробки залило, сорвался аншлаг. Целых сорок зрителей не пришли. Это большая потеря для бюджета МУК «Дружба».

Кстати, о кино. — Я выловил из банки огурец. — Кинотеатр-то когда нормальный будут делать? Ну хотя бы на триста мест, как в...

А никогда не будут делать, — перебила мать. — Нерентабельно нормальный делать.

Ну да, а про Анжелику крутить рентабельно... У вас хоть кто-нибудь в кино-то ходит?

Это я так спросил, знал, что не ходит.

Ходит.

Пять человек?

Вчера двенадцать было.

Ну да, — хихикнул я. — Это потому, что батор пришёл...

Не батор, а санаторная школа, — поправила мать. — Откуда это слово у вас мерзкое?

Да какая разница. Батор, он батор и есть. А в ваш кинотеатр только они и ходят. Баторцы. И Аня-дура.

И что? — Мать даже от картошки отвлеклась. — И что? Пусть только санаторники ходят и Аня, пусть. Зато ходят. Лучше в кинотеатр ходить, чем по барам.

Я не стал спорить. Да и смысла нет спорить, у баторцев всё равно нет денег по барам лазать, а в кино их бесплатно пускают. Да я только за, у них в санаторке на самом деле развлечений никаких, библиотека сгорела, а спортзал вообще ужас: штанги сделаны из автомобильных осей, а канаты — из силовых кабелей, люди рассказывали. Компьютерный класс в прошлом году поставили, но ни игр, ни Интернета у них нет, а на что компьютерный класс без игр и Интернета?

Да и вообще они скоро все от своего тубера загнутся.

— А папаня где? — поинтересовался я. — Опять кто-нибудь палец на службе порезал?

Мать не ответила. И мы доедали в молчании. А потом, когда картошка закончилась и я поволок свою тарелку в мойку, она поглядела на часы.

Всё настроение испортила. Я нервничать начинаю, когда такие штуки происходят. Эта привычка у матери уже года два. Тогда отец со своей бригадой подключал лесопилку у сплавной, но что-то не катило у них там, и работали они ночью. Отец полез на эстакаду и в темноте свалился. Сначала вроде ничего, встал и пошёл, а потом вдруг ни с того ни с сего на ногах пошли чирьи. Пришлось в область ехать, да и то до конца не вылечили, всё равно появляются.

С тех пор мать, когда отец опаздывает, всегда смотрит на часы. Прямо как в кино или как в книгах, там все женщины, у которых мужья в полиции работают или в пожарных, смотрят на часы. Иногда я думаю: это в кино показывают, потому что женщины смотрят, или женщины смотрят, потому что показывают? Вообще это глупо — смотреть на часы, мне всегда хочется об этом матери сказать, но я не говорю, а нервничаю.

Это плохая примета. Зря она посмотрела. Я даже чай пить не стал, сказал, что зубы болят, и отправился к себе.

Хотел на чердак залезть, но заленился, да и настроение было нечердачное, на чердак лучше в дождь. Решил просто позвонить Катьке. Привинтил к линии телефон, набрал номер. Она оказалась дома. В трубке чего-то мощно орало.

Ну, чего?

Она даже не поздоровалась.

Да ничего, — сказал я.

Слащёв, это ты, что ли?

Ну я.

Чего, делать больше нечего?

Нечего, — признался я.

Слащёв, давай я тебя на подсеку устрою, а? Работа простая — руби себе кусты, думать не надо. Как раз для тебя. И полдня всего.

На подсеку...

Соглашайся, Слащёв, где ты ещё такую пахоту найдёшь?

Подумаю, — сказал я.

Думай. — И Катька повесила трубку.

Я ещё хотел позвонить ей, но не стал. В левом плече появилась холодная капля — это было нехорошим признаком, ещё хуже, чем рассматривание часов. Эта капля означала, что я боюсь. Это от дурацкого поведения матери. Она стала пялиться на часы, и я начал бояться. А вдруг...

Подтянул телефон, отцепил его от кабеля. А то ещё зазвонит под ухом. Включил радио и стал слушать сначала помехи, а потом и до китайцев ручку докрутил, думал, они меня успокоят своим мяу-мяу. Но китайцы не помогли. Тогда я решил почитать. Я читаю только старые неизвестные книги. Именно неизвестные. Про разные заводы, про колхозы и зверофермы, а ещё лучше, если там электростанцию строят. И вредители вокруг. А в конце их — к стенке. Впрочем, без вредителей тоже ничего.

Это всё не оттого, что я стремлюсь к выпендрёжу. Хотя сначала на самом деле было так, хотелось мне отличаться, я же тоже человек. Угнетало меня — Сенька такой необычный, все его знают, а я всё мимо. Думал я, думал, чем мне необычным заняться, даже хотел метеорит начать искать, но потом передумал. Метеорит ведь все ищут, поиски метеорита у нас практически официально узаконены, это как религия, скоро вроде как даже намечается экспедиция.

А потом вдруг случайно — мы как раз в школе библиотеку перебирали — я наткнулся на ящик с какими-то жёлтыми и пыльными книгами. Их надо было нести к грузовику и кидать в макулатурный кузов, понести-то я понёс, но в утиль не кинул, вспомнил одну историю. Парень из соседнего района вот так же разбирал библиотеку, нашёл старые книги, хотел выкинуть, но решил сначала предкам показать, они у него книголюбы были. А те от восторга чуть на потолок не запрыгнули — среди всякой рухляди обнаружились первые сборники поэтов Серебряного века, да ещё чуть ли не с автографами. Оказалось, что прабабка этого типа собирала такие сборники...

Короче, они всё продали, купили катер и иномарку, вот так. Поэтому я коробку с книжками не в кузов кинул, а в кусты спрятал. А вечером притащил домой. В коробке не оказалось никаких первых изданий, ни вообще каких-то ценных книжек, разное старьё, годы издания с пятьдесят пятого по восемьдесят первый. Всё в основном про то, как на Западе туго живётся, какой там бандитизм, безработица, холодная война и другая пакость, все книжки тонкие, в палец. А одна потолще. «ЦРУ против СССР». Ну и ещё Медицинская энциклопедия. Я всё это под чердачную лестницу сбросил, а энциклопедию решил полистать, в таких энциклопедиях полезные вещи могут встретиться. Мало ли чем заболеешь? Но в энциклопедии всё были какие-то клещи, свищи и кожные болезни, причём с самыми неприятными картинками. Энциклопедию я Вырвиглазу отдал, Вырвиглаз был доволен, какого-то клеща на ксероксе расхлопал и на стену повесил над кроватью.

А потом, в дожди, я и за ЦРУ со скуки взялся. Сначала было тоскливо, но я решил дочитать. Дочитал про ЦРУ, потом за подлые приёмы холодной войны взялся да так и втянулся. Дальше уже стал разыскивать такие книжки в других местах, ну уже не только про политику, про всякое разное, ну про колхозы, элеваторы и электростанции, я уже говорил. Большим знатоком стал. Тупость, я понимаю, чтение порожняк, но при этом какое-то на редкость успокаивающее, читаешь — и как вата с потолка валится.