В защиту эгоизма: Почему не стоит жертвовать собой ради других

С другой стороны, работодателей можно понять: в случае отказа в приеме на работу неудачливые соискатели могут подать в суд, который, в свою очередь, тоже зажат в тиски альтруизма. Закон требует жертвовать всем, в том числе и нравственными принципами, ради чужого блага. Идя на поводу у альтруистов, работодатели поступают нечестно по отношению к работникам, скрывая от них преступное прошлое человека, с которым бедолагам придется трудиться бок о бок. Альтруизм вынуждает работодателей отказываться от справедливых суждений. Они относятся к потенциальным преступникам как к честным людям, хотя поджигатели и убийцы таковыми не являются. Работники службы персонала поступаются своими принципами и закрывают глаза на то, что их малодушие может стоить кому-то жизни.

Примером такого же пренебрежения нравственными принципами может служить ветхозаветная история Авраама, готового принести в жертву своего сына Исаака. Этого человека следовало бы назвать чудовищем, желающим лишить жизни собственного ребенка, но его превозносят до небес, потому что он, вопреки своей человеческой природе, отдает в жертву самое ценное, что у него есть[3]. Императив самопожертвования (во имя Бога или ради «нуждающихся») заставляет забыть все моральные нормы.

А вот еще один впечатляющий пример того, до чего способен довести человека императив альтруизма. Некий Зел Кравински, быстро сколотивший многомиллионное состояние, внезапно буквально помешался на альтруизме.

Продав свою недвижимость за $45 млн, этот человек почти все деньги пожертвовал нуждающимся. Вот как объясняет поведение Кравински его друг: «Он решил делиться с людьми, сделав это смыслом своей жизни». Но на этом миллионер не остановился. Он задумался: а чем бы еще пожертвовать? И понял: почкой! «Отдавая немногое, хочется отдать больше. Отдавая много, хочется отдавать еще больше», — заявил он4.

Жена Кравински была категорически не согласна с решением мужа: во-первых, у него слабое здоровье, во-вторых, у них четверо детей. Не дай Бог, случится беда и им самим понадобится трансплантация!? Но Кравински оставался непреклонен как Авраам: «Я люблю своих детей, люблю всем сердцем, — сказал он. — Но разве их жизнь дороже жизней других людей?»5

Вот до какой степени искажено представление альтруистов о любви. У Кравински есть собственные дети, но он считает эгоизмом любить их больше всех остальных и, исходя из этого, делает свой выбор. Истинная любовь, делающая любимого человека величайшей ценностью, всегда разборчива, но альтруизм запрещает выбирать. Подобно тому, как работодатель не может по-разному относиться к преступникам и честным гражданам, отец не может сделать выбор в пользу собственных детей. При этом совершенно очевидно, что если он больше заботится о чужих детях, чем о своих, значит, своих он не любит. Любить всех одинаково — значит не любить никого. Поступок Кравински — свидетельство его полного равнодушия.

Итак, Кравински совершил весьма рискованный акт самопожертвования, пройдя через операцию по удалению почки. С присущим альтруистам фанатизмом он позволил забрать часть самого себя и отдать ее другому — тому, кто, по его мнению, имел на его орган больше прав, чем он сам.

Возможно, Кравински — психопат, но дело даже не в этом. (Накануне операции он заявил представителям местной прессы: «Не ожидал, что моей персоной заинтересуются. Не скрою, это мне льстит»6.) Неважно, каковы были истинные мотивы его поступка. Важно то, что этот поступок прекрасно согласуется с кодексом альтруизма, насаждаемым нашей культурой.

Но на этом история Кравински не кончилась.

После операции Кравински объявил о своем желании принести еще одну жертву, — он отдаст вторую почку, и не только ее. «Я мог бы спасти несколько человек, отдав им себя целиком. <…> Я просто обязан так поступить, ведь чужая жизнь столь же ценна, как и моя. Я могу спасти хотя бы трех-четырех человек»7.

Во имя блага всего человечества Кравински решил позволить расчленить себя, разобрать свое тело на «запчасти». Вам нужны почка, легкие, сердце, роговица? Кравински все отдаст. Ведь смысл человеческого существования — в служении людям. «Я готов отдать нуждающимся все, что у меня есть — свое тело, деньги, жизнь — все без остатка», — объявил он8.

У представителей цивилизованного общества людоеды вызывают ужас и отвращение, но мы почему-то превозносим дикость, происходящую у нас под носом. Нас открыто призывают делиться жизненно важными органами с другими, и мы принимаем это как должное. Более того, Генеральная ассамблея Пенсильвании назвала Кравински человеком, «являющим собой образец величайшего гуманизма»9.

Даже если Кравински добровольно отдает свои органы для пересадки, чтó это меняет? Неважно, от кого исходит инициатива — от поедающего или от поедаемого, — суть каннибализма от этого не меняется. Впрочем, у нас это называют альтруизмом. Кому-то захочется отведать нашу плоть — всю целиком, либо только одну почку; другой попросит угостить его обедом, — в обоих случаях перед нами ставится четкая альтруистическая задача: если у нас есть то, чего нет у других, мы должны этим пожертвовать. В мире альтруизма, где человек «поедает» человека, «неимущие» имеют неоспоримое право на все, чем вы обладаете. Кравински сформулировал это в одной емкой фразе: «Мы не можем наслаждаться домашним уютом, пока в мире есть бездомные. Мы не можем иметь по две машины, пока в каждой семье не будет хотя бы по одной. Мы не имеем права иметь по две почки, пока у каждого не будет хотя бы по одной»10.

Чужая потребность превыше всего. Так говорят альтруисты. Альтруизм и диктат чужих желаний

Кодекс эгоиста гласит: благо определяется объективной необходимостью поддержания человеческой жизни. Благо — это не выполнение собственных прихотей и капризов. Чтобы соблюдать кодекс эгоизма, надо понимать, чтó в ваших интересах, а чтó — нет. Человек, любящий рисковать, может сколько угодно кичиться своим эгоизмом, но на самом деле он отказывается от обоих инструментов соблюдения своих личных интересов: разума и объективного взгляда на вещи.

Истинный эгоист не бросается выполнять каждое свое неразумное желание. В ваших интересах уметь сказать «нет» своим чувствам и страстям. Зато у альтруистов все иначе: если ваш знакомый требует выполнить какое-либо его безумное желание, вы просто обязаны это сделать. Отказ будет воспринят как проявление эгоизма. Бродяга требует милостыни для покупки очередной дозы? Вы не имеете права отказать ему. Как, вы не хотите? Значит, вы эгоист. А если вы отчитаете бездельника и посоветуете ему бросить валять дурака и поискать, наконец, работу, вы будете эгоистом в квадрате. И вообще, — кто вы такой, чтобы отказывать «обездоленному», да еще утверждать, что он не заслуживает милости? Альтруизм не терпит такого наглого резонерства.

Не терпят этого и наши законодатели. В Сан-Франциско одна толстушка захотела купить франшизу на преподавание аэробики. По вполне понятным причинам ей было в этом отказано. Возмущенная женщина пожаловалась в Комиссию по правам человека, указав, что законами города запрещена дискриминация по «весовому» признаку11. Ее жалоба была удовлетворена. Другой пример. Министерство юстиции США считает, что при приеме на работу врачей не следует спрашивать, страдали ли они в прошлом наркотической зависимостью или психическими заболеваниями, потому что «это может вызвать предвзятое к ним отношение»12. Еще одна история. Строительный подрядчик, мужчина весом почти 300 кг, затеял тяжбу с администрацией Балтимора, требуя преференций при предоставлении муниципальных заказов на том основании, что он официально признан представителем «социального меньшинства» толстяков штата Мэриленд13.

Если кому-то кажется, что его потребность не удовлетворена, закон требует, чтобы вы ее удовлетворили. И попробуй только возрази, что некрасиво преследовать личные интересы при помощи шантажа и судебных разбирательств. Да и нет смысла объяснять «нуждающимся», что на самом деле они нуждаются совсем в другом: в соблюдении прав личности, признании насилия и шантажа незаконными и справедливом суде. Что нужно жить своим, а не чужим трудом, и что, требуя незаслуженного, они действуют себе во вред. Ведь «нуждающиеся» считают, что право на их стороне, а читать им нотации — эгоистично.

Служить другим — значит обеспечивать их всем, в чем они нуждаются, независимо от причин, по которым эта нужда возникла. Мы должны исполнять все их желания, и все тут. Одним словом, диктат чужих потребностей сводится к диктату чужих желаний.

Какие уж тут нравственные принципы!

А ведь только благодаря этим принципам мы отличаем добро от зла и действуем соответственно, игнорируя чужие прихоти и капризы. Нравственные принципы — вот компас, подсказывающий нам, куда идти, если мы не хотим брести, куда глаза глядят. Каждый поступок должен опираться на твердое основание, а не на мимолетный каприз. Принцип — это принцип, и отговорки типа «если нельзя, но очень хочется, то можно» не принимаются. Человек, твердо следующий нравственным принципам, никогда не отступает от них. Он не будет сегодня осуждать каннибализм, а завтра, проголодавшись, приветствовать его. Благодаря нравственным принципам мы знаем, где правда, а где ложь, и можем поступать соответственно.

Подчинять разум чувствам — значит пренебрегать нравственными принципами.

Атилла — раб эмоций, а значит, он безнравственен. Как и он, альтруисты не следуют нравственным принципам, а идут на поводу у эмоций. Вслед за Огюстом Контом, писавшем о подчинении разума вере, альтруисты твердят о необходимости подчинения разума эмоциям. Разница между атиллами и альтруистами заключается лишь в том, чьим именно эмоциям — своим или чужим — они подчиняются. Атилла обманывает, грабит и убивает, чтобы было хорошо ему; альтруист призывает нас обманывать, грабить и убивать, чтобы было хорошо другим. Школьные учителя-альтруисты ставят палки в колеса прилежным ученикам, требуя ухаживать за инвалидами в обмен на хорошие отметки. Администрация студенческого городка сама виновата в поджоге, если нанимает «бедного и несчастного» поджигателя на должность пожарника. Уважаемая компания принимает на работу убийцу (потому что тот нуждается в трудоустройстве), подвергая опасности жизни других работников.

Альтруисты поносят эгоистов за их потакание собственным желаниям, хотя сами грешат этим, правда, с одной маленькой поправкой — они потакают чужим желаниям. Но выполнение и своих, и чужих капризов одинаково безнравственно.

Кто-то может возразить: разве альтруизм — это не призыв к милосердию, смирению, сочувствию? И разве этот призыв — не свидетельство верности альтруистов нравственным принципам? Ничего подобного, ведь истинные нравственные принципы включают верность правде.

Альтруист не судит о людях объективно, — он твердит о милосердии, а на самом деле просто не хочет, чтобы мы воспринимали людей такими, какие они есть на самом деле. Альтруист призывает отпустить им все грехи, закрыть глаза на их проступки и их истинную сущность: «Обращайтесь с ними так, словно они ни в чем не виноваты. Им нужно ваше прощение просто потому, что они так хотят».

Альтруисты игнорируют факты, им подавай сострадание. Проявите понимание, говорят они. Но кого мы должны понимать? Мы готовы понять тех, кто верен правде и утверждает, что поджигатель, работающий пожарником, или слепые авиапассажиры, сидящие возле аварийных выходов, представляют угрозу для безопасности окружающих. Но нет, альтруисты хотят, чтобы мы проявляли сострадание к тем, ради кого нам придется извратить понятия добра и зла и поступиться своей честностью, оправдывая их поступки. Почему мы должны щадить чувства таких людей?

Вместо того чтобы уважать людей с твердыми убеждениями, альтруисты требуют от них смирения. «Будьте скромнее, — говорят они. — Поменьше самоуверенности. Умейте поступаться принципами. В конце концов, кто вы такие? Пожертвуйте своими убеждениями, прислушайтесь к желаниям других, даже если те неправы».

Очевидно, что опора на разум, а не на чувства возможна только в рамках этического кодекса разумного эгоизма. Лишь эгоистический подход позволяет назвать один поступок хорошим, а другой — плохим. Мерилом будет служить соответствие (или несоответствие) поступка объективным этическим нормам, а не факт удовлетворения (или неудовлетворения) чужой прихоти. Разумный эгоизм исключает конфликт интересов

Система, возводящая чужие желания в закон, устанавливает одни правила для тех, кто жертвует, и совсем другие — для тех, кому жертвуют. В результате неизбежно возникает конфликт интересов. Если чужие желания — закон и мы и вправду «не имеем права иметь по две почки, пока у каждого не будет хотя бы по одной», ни о каком мирном сосуществовании между людьми не может быть и речи. Жизненные интересы сторон рано или поздно схлестнутся.

Этика эгоизма способна предотвратить подобные конфликты. Она предполагает, что нет хозяев и рабов, а есть лишь одно незыблемое правило, одинаково применимое ко всем: жизнь каждого человека имеет безусловную ценность. Каждый человек является свободным существом, обладающим фундаментальным правом на поддержание своего существования. Он строит свое, а не чужое счастье, и эта цель морально оправданна.

Интересы тех, кто живет, следуя этом принципу, не противоречат интересам других людей. Никто не требует заработанного чужим трудом и не ждет жертв от других. Такие люди придерживаются этических норм эгоизма, их моральные ценности полностью сопряжены с разумными личными интересами. Они уважают чужие права, прекрасно понимая, что только в этом случае будут уважать и их собственные права. Пускай альтруисты уподобляют их диким тварям, на самом деле они вовсе не несутся к своей цели сломя голову, как гиены, почуявшие запах падали (опоздаешь к ужину — останешься голодным). Эгоист живет разумом, он не может бороться за выживание как животное. Эгоист — не разрушитель, напротив, он — созидатель, делатель. Он создает богатство. Жизнь человека — не бесплодное времяпрепровождение. Каждый человек создает то, что ему нужно. Затем он обменивает созданные блага на другие. Он никого не грабит и не просит милостыни. Он вступает в материальные и духовные отношения с другими людьми, и в обоих случаях происходит взаимовыгодный обмен ценностями.

Богатство стран Запада свидетельствует о гармонии личных интересов. Каждая единица нашего достояния является результатом обмена благами между продуктивно работающими людьми. У булочника мы покупаем хлеб, у застройщика — дом. Наемный работник получает зарплату, держатель акций — дивиденды. Личные интересы мотивируют людей участвовать в обмене благами, становясь все богаче.

Люди понимают, что в случае разногласий отстоять свои интересы они смогут лишь при помощи разума, а не насилия. Эгоисты признают, что каждый волен жить своим умом, не прибегая к силовым аргументам. Чтобы поддерживать свою жизнь, мы должны иметь право распоряжаться результатами своего умственного и физического труда. Любая сделка свершается по обоюдному согласию. Если соглашение не достигнуто, люди просто пожимают друг другу руки и расходятся, признавая за другими право на отказ от сделки. (А если какая-либо из сторон попробует применить силу, на ее пути встанет закон.)

Принципы эгоизма создают в обществе дух доброй воли. Если мы извлекаем выгоду для себя без ущерба для других, если мы не связаны путами альтруизма, то и ближнего своего мы воспринимаем не как потенциального нахлебника, а как источник благ. Такой способ сосуществования не ограничивается рамками товарно-денежных отношений. Лишь человек свободный и изначально не скованный обязательствами по отношению к другим способен на великодушные, милосердные поступки, совершаемые без давления извне. Заблудившемуся мы укажем нужное направление, слепого переведем через дорогу и т.д. Если эгоист решит помочь совершенно незнакомому человеку, попавшему в беду не по собственной воле, главным аргументом в пользу такого поступка будет ценность человеческой жизни — основа основ разумного эгоизма.

В критической ситуации эгоист способен на героический поступок. Хороший пловец бросится в воду, чтобы спаси тонущего ребенка. Но такие ситуации редки и непродолжительны. Если вы спасли одного тонущего ребенка, это не значит, что вы будете бродить по берегу в поисках других тонущих. И вы не обязаны брать под опеку едва не погибшего малыша, кормить и поить его, селить у себя дома и оплачивать его учебу, пока спасенный не получит высшее образование.

Между разумными людьми конфликта интересов возникнуть не может, потому что они живут по общим правилам, не только понимая, что такое личные интересы, но и зная генезис этого понятия. Компании могут конкурировать за заказы, желающие получить работу — за вакансии, но разумные эгоисты прекрасно понимают, что конкуренция — в их интересах и что проигравшая сторона не будет жертвой. Например, человек, ищущий работу, заинтересован в вакансии. Но он знает, что аукцион возможен только в том случае, если в нем участвуют по меньшей мере два покупателя, и поэтому готов к тому, что на одну вакансию будут претендовать несколько соискателей. Мы знаем, что в свободном капиталистическом обществе работодатель имеет право выбирать работника, а работник — работодателя. При такой системе рождается дух соревнования, и любой из нас может получить достойную работу, проявив себя как потенциально ценный работник. Убить дух соревнования — все равно что убить дух свободы. Это происходит, когда мы, вопреки собственным интересам, позволяем государству не выбирать, а назначать, лишая нас преимуществ конкуренции.

Конкуренция нам выгодна, потому что благодаря ей работу получает самый достойный соискатель. Если кто-то вас обошел, это не значит, что у вас отняли нечто принадлежащее вам. Да, вы проиграли, но у вас было право убедить работодателя, что нужны ему именно вы, и это право не нарушено. Более удачливый соискатель не причинил вам никакого ущерба.

Впрочем, бывает и по-другому. Человек, ничего из себя не представляющий, может заявить, что топ-менеджеры компаний из списка Fortune 500 нарушают его права, — ведь на их месте хотел бы быть он. Он хочет зарабатывать столько же, сколько они. Убийственный аргумент! А другой бездельник считает, что работа сама должна упасть ему в руки, как будто вакансии растут на деревьях, как груши. Хождение по собеседованиям, заполнение анкет — все это не для него, это ущемляет его интересы. Только вот свое недовольство такие люди направляют не по адресу. Они живут в выдуманном мире, наивно полагая, что одного их желания достаточно для получения желаемого. Но ведь помимо желания должна быть еще и цель, и средства для ее достижения. Поэтому личные интересы можно выявить только в реальном мире, а не за его пределами. Они состоят в получении благ, зависящих, в свою очередь, от требований все той же неумолимой реальности. Личные интересы несовместимы с исполнением множества противоречивых желаний. Многие из них лишены всякого смысла и оторваны от реальности. Одно желание может противоречить другому, но этот конфликт не имеет ничего общего с конфликтом интересов14.

Альтруизм, подменяя понятие «заслужить» понятием «хотеть», способствует раздуванию различного рода конфликтов. Это могут быть не только конфликты между людьми, но и душевный разлад, от которого страдают те, кто начал следовать принципам альтруизма или пытается это делать. Ведь стоит только выбрать путь самопожертвования, как от вас начнут требовать все больше и больше.

Так, Билл Гейтс уже пожертвовал на благотворительность суммы, превышающие валовой национальный продукт более чем ста стран мира. И вы думаете, альтруисты остались довольны? Вот что пишет философ Питер Зингер в статье «Сколько должен пожертвовать миллиардер, а сколько — вы?»:

Гейтс уже пожертвовал почти $30 млрд но по-прежнему занимает одну из верхних строк в списке самых богатых американцев Forbes. Его состояние оценивается в $53 млрд. Поместье в Сиэтле площадью 6 га и «умный» дом на берегу озера стоят более $100 млн. <…> Гейтс владеет «Лестерским кодексом» — единственной рукописной книгой Леонардо да Винчи, купленной в 1994 г. за $30,8 млн. Так достаточно ли пожертвовал Билл Гейтс? Спросим прямо: если он действительно верит, что каждая человеческая жизнь бесценна, почему до сих пор обитает в роскошном доме и не расстается с уникальной книгой? Он мог бы жить скромнее и жертвовать больше, — ведь скольких еще надо спасти!15

С точки зрения альтруизма это неопровержимый аргумент. Если жертвовать на благотворительность обязан каждый, то Билл Гейтс обязан жертвовать в сотни раз больше рядовых граждан. Пока ты жив, всегда можно чем-то пожертвовать, пусть даже самым дорогим. Любую твою вещь можно отдать «законному» владельцу — тому, у которого этой вещи нет. Каждый день ты обкрадываешь «нуждающихся». У тебя есть дом, машина, счет в банке, пара обуви, здоровая почка, — почему не отдать все это другим? Как ты смеешь жить припеваючи, когда на свете столько сирых и убогих? Может быть, ты считаешь, что твоя жизнь принадлежит тебе, а не остальным? О, да ты эгоист!

В основе всех конфликтов, порождаемых требованием самопожертвования, лежит противоречие между двумя этическими системами: альтруизмом и эгоизмом. Эти системы абсолютно несовместимы. Нельзя жить, посвящая свою жизнь другим. Можно сколько угодно одобрять альтруизм, но очень скоро обнаруживается, что быть альтруистом постоянно невозможно. Наша жизнь состоит из бесконечных метаний: сегодня ты эгоист, но тебя мучает совесть, а завтра ты чем-то жертвуешь, но делаешь это скрепя сердце. Сегодня ты чувствуешь себя довольным циником, а завтра — мучеником, но немного раздраженным. Альтруизм требует, чтобы сам факт нашего существования вызывал чувство вины. Мы же, направляя имеющиеся блага на поддержание собственной жизни, нарушаем заповедь самопожертвования.

Кодекс альтруизма не наделяет нашу жизнь смыслом, потому что никак не связан с нашими личными проблемами. В нем не говорится, как получить то или иное благо. Он только требует отдать это благо другим. Любой мыслящий человек ценит собственную жизнь и хочет знать, как правильно прожить ее, не отдавая в чужие руки. Каждый из нас понимает, насколько важно сделать правильный выбор, и хочет знать, как его сделать. Мы хотим знать, какая дорога ведет к счастью. При этом мы предпочитаем руководствоваться объективными представлениями о том, что нам полезно. Понять это можно лишь при помощи разума, а не слепой веры и эмоций. Одним словом, нам нужен свод правил, по которым мы могли бы жить и добиваться успеха.

Ничего этого альтруизм дать нам не может.

ГЛАВА 4 МИФ ОБ «ИНТЕРЕСАХ ОБЩЕСТВА»

Самопожертвование противоречит личным интересам.

Чем бы мы ни жертвовали, мы жертвуем прежде всего собственными интересами. Но альтруисты пытаются напустить туман, пуская в ход такой расплывчатый термин, как «интересы общества», и придать нашему самопожертвованию практический смысл, уверяя, что служить чужим интересам выгодно, потому что это делается ради «общего блага». Нельзя забывать, что мы — члены общества и потому должны приносить наши частные интересы в жертву «общественным интересам»[4].

Этот аргумент может показаться убедительным, только если не задумываться о содержании понятия «интересы общества».

Никто не объясняет, кого следует считать «обществом», в чем состоят его интересы и какой группе представителей этого общества отдается предпочтение в каждый конкретный момент. Общественные интересы просто противопоставляются интересам личности. Предполагается также, что эти два вида интересов противоречат друг другу, а чтобы общество могло нормально функционировать, коллективные интересы должны превалировать над частными. Но как отличить одно от другого? Наиболее распространенное объяснение таково: общественные интересы — это интересы всех людей, а частные (личные) — только одного человека.

Но и это ничего не объясняет. Действительно, как понять, что полезно обществу в целом? Что значит «общественный»?

Если город приобретает земельный участок, чтобы разбить парк, это делается в интересах общества. А если частное лицо покупает землю, чтобы построить на ней торговый центр, его интересы общественными не считаются. Но почему? Потому что в первом случае используются государственные ресурсы, т.е. бюджетные средства? Вряд ли нас устроит такой ответ. Наоборот, государство тратит деньги на парк именно потому, что считает его полезным для общества, а частный торговый центр — нет. Но ведь и городской парк, и торговый центр одинаково служат обществу. Чем частный кинотеатр хуже муниципальной библиотеки? Другой пример. Любой из нас может пойти в государственный музей или поставить машину на частную стоянку. Торговые центры, кинотеатры и автостоянки удобны, они делают нашу жизнь лучше. Если перейти на язык цифр, скажите, пожалуйста, что более ценно для общества — Йеллоустонский заповедник (3 млн посетителей в год), парк Disney World (45 млн посетителей в год), Бронксский зоопарк (2 млн посетителей в год) или универмаг Mall of America в Миннесоте (40 млн покупателей в год)? Что лучше — общественное телевидение (зрительская аудитория в прайм-тайм — менее 2 млн человек) или коммерческие каналы, которые смотрят более 80 млн человек? Какие критерии следует использовать, чтобы отличить общественные интересы от частных? Неужели, отправляясь в Йеллоустон, человек становится частью общества, а в Диснейленде превращается в частное лицо?

Может быть, понятие «общественные интересы» — эвфемизм для обозначения интересов беднейших слоев населения? Вряд ли. Посетители Йеллоустонского заповедника богаче посетителей Disney World. Что касается телевидения, то общественные каналы создаются отнюдь не в расчете на бедняков, а коммерческие каналы можно смотреть и бесплатно. (Не говоря уже о том, что общественные каналы смотрят в целом более состоятельные люди, чем коммерческие.)

Значит, ни количество посетителей, ни уровень их благосостояния не могут служить критерием, позволяющим отличить «общественное» благо от «частного». Что же отличает одно от другого? Способ предоставления товара или услуги. В первом случае товар или услуга предоставляются бесплатно, во втором — за деньги.

Если коммерческая организация взимает с клиентов плату, она преследует свои частные интересы, если что-то предоставляется бесплатно, — речь идет о благе общества. Общественные объекты не являются коммерческими по определению. Товары и услуги предоставляются бесплатно, а если номинальная плата и взимается, то она не покрывает затрат (в противном случае имела бы место прибыль). Потребители не платят за товар или услугу, но этого и не требуется. Это не сделка, ведь поставщик услуги не ставит перед собой цель получения прибыли, а потребитель не платит за полученные блага. Нет, люди просто пользуются «бесплатными» парками, «бесплатными» катками, ходят на «бесплатные» концерты и в «бесплатные» библиотеки. Это делается в интересах общества, которые якобы не были бы реализованы, если бы люди платили за те же самые услуги частным поставщикам.

Но кто-то же платит за все эти удовольствия? Деньги же не берутся из воздуха. Все имеет свою цену. А значит, финансовые расходы ложатся на чьи-то плечи и затрагивают чьи-то личные интересы.

Если речь идет о «частном», все просто: ты платишь за то, что тебе нужно. Например, Disney World процветает, потому что посетители приходят туда снова и снова. Парк оправдывает ожидания потребителей продукции индустрии развлечений. Если кому-то такой вид отдыха не по душе, он может пойти в другое место и оставить свои деньги там. При этом ничьи интересы не пострадают.

Если же речь идет об «общественных благах», то расходы на них несут вовсе не те, кто ими пользуется. Их несут налогоплательщики, которых вынуждают платить за то, что лично им не нужно. Им просто вменяют в обязанность обеспечивать удовлетворение общественных потребностей. В результате нарушается нормальное положение вещей, когда благо получает тот, кто за него платит. Есть только те, кто жертвует, и те, кому жертвуют. Один человек не пользуется услугой, но платит, ничего не получая взамен, а другой пользуется услугой, но не платит за нее. В этом суть «общего блага».

Неудивительно, что весьма трудно понять, получает ли в данном случае пользу тот или иной конкретный потребитель. Называя тот или иной объект «общественным», государство опирается на закон. Гуляющие в общественном парке и представить себе не могут, сколько на самом деле они заплатили за это удовольствие в виде прямых и косвенных налогов, и каковы масштабы упущенной прибыли. Вы не в состоянии понять, сопоставимы ли полученные лично вами блага с ценой, которую лично вы за них заплатили. Тот факт, что речь идет об общественном благе, делает такие расчеты невозможными и бессмысленными.

И все-таки прослеживаются две явных закономерности. Во-первых, ни один государственный объект не получил бы права на существование, если бы у нас была возможность не платить налоги. Во-вторых, от любого такого объекта терпят убытки все налогоплательщики. Размеры этих убытков зависят от стоимости товаров и услуг, которые вы могли бы приобрести, если бы у вас была возможность тратить деньги по своему усмотрению.

Поборников общественных интересов не интересует, чего, собственно, хотят люди. Ради общественной пользы не только разбивают парки и создают зоопарки. Прикрываясь этой пользой, государство находит множество других способов вмешиваться в нашу жизнь. Гражданам отказывают в праве самим решить, что им нужно, а что — нет.

Например, в Нью-Джерси запретили бензоколонки самообслуживания, а в Нью-Йорке таксистов обязали установить в салонах навигаторы. И все это, заметьте, было сделано якобы в интересах общества. Спасибо за заботу, но, возможно, некоторые автовладельцы хотели бы сами заливать бензин в баки, а таксисты могли бы обойтись без навигаторов.

Производители и потребители в состоянии сами разобраться во всем этом, без вмешательства государства. Если спрос достаточно велик (а предприниматели, в отличие от государства, не могут не реагировать на сигналы рынка), одни бензоколонки могут предоставлять полный пакет услуг, другие — перейти на самообслуживание. Если владелец бензоколонки, вложивший в свой бизнес время, деньги и труд, и его постоянные клиенты предпочтут самообслуживание, так тому и быть. Каждая бензоколонка, отказавшаяся от самообслуживания по приказу чиновника, — пример отсутствия возможности свободного выбора.

В условиях свободного рынка одни таксисты будут пользоваться навигаторами, а другие — нет, чтобы не заставлять пассажиров платить за дополнительную услугу. Каждый получает не то, что он хочет, и не то, что он ему навязывают законодатели, а то, за что он готов платить. Спрос рождает предложение, одна сторона удовлетворяет потребности другой. Сделка считается взаимовыгодной, если соблюдаются интересы и покупателя, и продавца.

Но альтруисты считают, что не личные интересы должны определять, какие товары и услуги могут быть представлены на рынке. Им вторят поборники общественных интересов, — они хотят сами решать, что нам нужно, а что нет. Распоряжение о запрете самообслуживания на бензоколонках или об обязательном наличии навигаторов в салонах такси — грубое вмешательство в отношения между поставщиком услуги и его клиентом. Первому оно мешает продавать, второму — покупать товар. Обоих вынуждают подчинить личные интересы общественным.

Но позвольте, а кто выступает от имени общества? Уж не чиновник ли, требующий предоставления услуги, которую по своей воле никто не стал бы оказывать? Или пресловутые «нуждающиеся», бьющиеся в истерике как малые дети, требуя удовлетворения «потребностей»? Получается, что, если вы хотите действовать исходя из личных интересов, получая желаемое путем взаимовыгодного обмена, вам скажут, что вы должны подчинить свои интересы общественным. А если вы захотите получить желаемое за счет чьей-то жертвы, вы и будете этим самым «обществом». «Интересы общества»: плати за то, что тебе не нужно

Определяя потребность как недостаток чего-либо, который можно восполнить за счет чужой жертвы, альтруисты не могут не презирать товарно-денежные отношения. По их мнению, никакая коммерческая сделка, сколько бы людей в ней ни участвовало к общей выгоде, не способна удовлетворить истинные потребности. Если вы выкатываете из магазина Walmart полную тележку покупок, с точки зрения альтруиста вы не удовлетворили свои потребности, а просто обменяли деньги на товар. Но если вы возьмете пару-тройку книг в публичной библиотеке, ваши потребности будут удовлетворены, потому что вы получите книги даром.

Отрицая важность товарно-денежных отношений, а стало быть, и личного выбора, поборники общественной пользы предлагают людям огромное количество товаров и услуг, которые на свободном рынке никто никогда не купил бы. Вот, например, какое послание жители штата Коннектикут получили от общественного телеканала CPTV: «Что будет, если вы полгода не будете платить за телефон или коммунальные услуги? Нам тоже нужны деньги. Увы, в этом мире ничто не дается даром». Канал призывал зрителей раскошелиться.

Если бы коммерческая компания предлагала платить за услугу, клиент, не заплатив, просто не воспользовался бы ей. Но с каналом CPTV совсем другая история. Если бы он был платным, он никогда не набрал бы достаточной аудитории. Что же делать? Считая свою неспособность привлечь зрителей добродетелью, канал пытается выжать из них пожертвования: «А теперь вспомните, что вам предоставляется услуга, за которую вы не платите годами. <…> CPTV предлагает вам прекрасную возможность самим решать, платить или не платить, и если платить, то сколько»1.

На самом деле ход мыслей руководителей CPTV таков: «Мы прекрасно понимаем, что наши передачи не настолько интересны, чтобы абонентская плата хотя бы частично покрывала затраты, или чтобы зрители хотя бы изредка смотрели их. Тем не менее мы хотим заставить их платить, чтобы продолжать выпускать передачи, которые, увы, практически никто не смотрит».

Вы только подумайте: телеканал предоставляет свои услуги бесплатно, как милостыню, и сам же просит за это милостыню! Это же абсурд! Коммерческие каналы, чтобы выжить на рынке, стараются привлечь зрителей. Им выгодно делать интересные передачи, к тому же они размещают рекламу для привлечения покупателей той или иной продукции, — и при этом их обвиняют в преследовании шкурных интересов. Зато, если запускается некоммерческий канал, как правило, не способный собрать сколько-нибудь значительную аудиторию; канал, существующий исключительно на деньги налогоплательщиков и считающий поиск рекламодателей делом недостойным; канал, пытающийся обобрать зрителей, — такой канал почему-то считается полезным для общества.

Забота об общественном благе (на телевидении и в любой другой отрасли) приводит лишь к обкрадыванию одних ради других, заставляя их платить за чужие прихоти. Одним подавай передачи о Джеймсе Джойсе на PBS, другим — стадион поближе к дому, третьим — аэропорт в каком-нибудь захолустье (на государственной земле и за государственные деньги), четвертым — оркестр для провинциального театра (и тоже за счет государства). И не имеет значения, жертвует ли тут меньшинство ради большинства или большинство ради меньшинства. Смысл все тот же: одна из сторон получает желаемое, не заплатив за это ни цента.

Следовательно, невозможно ни дать дефиницию понятия «общественный интерес», ни определить его границы. Это всего лишь клише, которое можно использовать как угодно. Главное тут — наличие граждан, в большом или малом количестве, имеющих неудовлетворенные потребности[5].

Бессмысленные государственные проекты часто становятся объектом критики журналистов. Наблюдаешь за тем, как Вашингтон финансирует исследовательский центр по выращиванию голубики в штате Мэн2, или гавайских кинематографистов, решивших снять документальный фильм о бушменах пустыни Калахари3; или ремонт церкви в Графтоне, штат Западная Вирджиния, где впервые начали отмечать День матери4; или филолога из Аризоны, намеревающегося выпустить сборник стихов исландских поэтов5; или программу для юных калифорнийцев, решивших избавиться от татуировок, и только диву даешься: и откуда только берутся такие идеи? Неудивительно, что чиновников обвиняют в слишком вольной трактовке понятия «общественные интересы» и манипулировании им.

Но находятся и те, кто одобряет подобную расточительность, а скептиков порицает. Если какая-либо персона или группа лиц нуждаются в проекте, какая же это расточительность? Ведь некоторым действительно нужно удалить татуировки, чтобы, как пишет New York Times, «избавиться от позорного клейма»7. (Правда, они избавляются от этого «клейма» за чужой счет.) Да, и еще есть такие люди, которым ну очень нужно напомнить миру о пустыне Калахари, или продемонстрировать соотечественникам всю красоту исландской поэзии, или напомнить о святости материнства, или изучить целебные свойства голубики и т.д. Правда, за все эти дивные начинания приходится кому-то платить. Но, согласно кодексу альтруизма, потребности вышеперечисленных «нуждающихся» непременно должны быть удовлетворены.

А как же потребности тех, кто за все это платит? Мы имеем в виду их личные потребности — ведь они хотели бы потратить свои деньги на себя, на достижение собственных целей. У альтруистов готов ответ: эти люди — эгоисты, они преследуют частные интересы, и о них не стоит и говорить.

Суммируем сказанное. Идет ли речь о запрете бензоколонок самообслуживания, о новом общественном парке или программе по удалению татуировок, — всякий раз, когда человеку или группе людей хочется получить что-то за чужой счет, — речь идет об общественных интересах. Поскольку людям что-то нужно (или так считает чиновник), значит, всем остальным придется за это заплатить. Но платить будет не безликое «общество», да и выиграет отнюдь не оно. Раскошеливаются и получают выгоду конкретные живые люди.

Альтруизм не приносит никакой практической пользы, даже если преподносить его в красивой обертке с надписью «общественное благо». Суть дела от этого не меняется. Всякий раз, когда вас призывают действовать в интересах общества, вам приходится жертвовать интересами личными. Для поборников общего блага люди, жертвующие «обществу в целом», — просто безликая толпа.

Но дело в том, что такого понятия, как «общество в целом» не существует. Общество — не серая масса. Общество не существует в отрыве от конкретных людей, являющихся его членами. Общество и есть все люди в отдельности. Говорить о конфликте между общественным и частным — чистой воды бессмыслица. Конфликт возникает между индивидами, и по одну сторону оказываются желающие получить что-либо даром, а по другую — те, кто хочет тратить свои деньги на себя. Это конфликт между требующими жертвы и теми, от кого этой жертвы требуют.

Если бы поборники общественной пользы видели в людях людей, им стала бы ясна истинная природа противоречия. Но они не хотят видеть в людях людей. Они вообще хотят отказаться от понятия «личность». Они рисуют общество как некое абстрактное явление, выходящее за рамки мира живых людей. Иными словами, они исповедуют философию коллективизма. Индивидуализм vs коллективизм

Рассматривая проблему «человек и общество», можно использовать два подхода. Согласно первому, индивидуалистскому, первичен человек, который живет своей жизнью и имеет право на счастье. В основе индивидуалистского подхода лежит представление о человеческой жизни как фундаментальной ценности. На этой предпосылке строятся все социально-политические конструкты.

В основе второго, коллективистского, подхода лежит другая предпосылка.

В рамках этого подхода первично сообщество людей. Философия коллективизма является продолжением философии альтруизма как отказа от всего личного.

Коллективизм сводит значение личности практически к нулю. Человек — не самостоятельная единица, а всего лишь одна из легко заменяемых клеток социума. Человек — средство достижения цели единого организма. Главной ценностью, фундаментом, на котором возводится социально-политическая надстройка, является жизнь сообщества.

Философия индивидуализма учит нас, что жизнь — личное дело каждого. Наши знания и навыки, деньги, которые мы зарабатываем, — все это продукты нашей деятельности, и они по праву принадлежат нам. Мы можем работать сообща, но что бы мы ни делали, наша доля в общем «урожае» принадлежит только нам.

Согласно философии коллективизма, жизнь — понятие социальное. Все ваши достижения принадлежат обществу, и оно вправе ими распоряжаться. Вы скажете, что ваши доходы — плоды вашего труда? Но коллективисты с вами не согласятся. Вы можете быть гениальным изобретателем, рождать оригинальные идеи и зарабатывать кучу денег, но, как утверждает сопредседатель фонда Responsible Wealth, «люди становятся миллиардерами не сами. В список Forbes 400 вносит свою лепту каждый налогоплательщик»8. Таким образом, вам говорят, что вы обманываете себя, считая, что заработали свои деньги самостоятельно. «Самостоятельно заработанное богатство — миф», — утверждает заведующий кафедрой политологии Моравского колледжа, поскольку «богатство создается внутри человеческого сообщества»9. По тем же самым соображениям лауреат Нобелевской премии по экономике поддерживает идею конфискации большей части заработанного: «Мы имеем все моральные основания для введения единой ставки налога — 90%. Только так можно вернуть богатство его истинным владельцам»10. (Читай: обществу.)

Хорошо, а как же наш интеллект? Наши идеи, продукты умственной деятельности? Они тоже нам не принадлежат? Нет, не принадлежат, утверждают коллективисты, потому что идеи рождают безымянные массы. Например, существуют противники авторского права, т.е. права создателя литературного или другого произведения на интеллектуальную собственность. Они сетуют на то, что «понятие авторского права противоречит представлению о том, что знания должны быть достоянием общества»11. Когда в США заговорили о продлении срока действия авторских прав, в New York Times появилась статья, автор которой писал: «В обществе зреют настроения, связанные с необходимостью <…> возврата [!] плодов интеллектуального труда в публичную сферу, в эту великую демократическую житницу художественных свершений, где этими плодами мог бы пользоваться каждый без необходимости платить автору»12. Иными словами, источником идей является общество, и только оно может великодушно предложить творцу стать своим соавтором.

Но хоть наша жизнь-то принадлежит нам? Коллективисты говорят, что нет. Их аргументы больше похожи на подталкивание к самоубийству, чем на призыв к жизни: «жизнь — наш долг перед обществом», «человек обязан жизнь», чтобы выполнять неписаный «общественный договор». Иначе говоря, «чтобы быть членом общества, человек <…> обязан жить». Даже больной, жестоко страдающий от неизлечимой болезни, не имеет права распорядиться своей жизнью в последний раз. Для коллективиста самоубийство — «антиобщественный поступок, <…> который общество обязано предотвратить, чтобы он не повлиял негативно на его членов». Это «акт, на совершение которого требуется согласие всего общества»13. Это значит: не вздумайте покончить с собой, пока общество не даст вам на это «добро». Автор вышеприведенных строк с удовольствием цитирует учебник уголовного права 1802 г.: «Закон рассматривает [суицид] как чудовищное преступление. <…> Поскольку общество имеет право рассчитывать на деятельное участие в своей жизни каждого гражданина, убивающий себя по собственной воле в общественном мнении такой же преступник, как и тот, кто убивает другого человека»14.

Как в старые времена, когда подданные монархии были совершенно бесправны и их в случае неповиновения могли в любой момент казнить, — так и сегодня доктрина коллективизма превращает нас в бесправных подданных общества. Коллективизм не только отказывает нам в моральном праве на самостоятельность, но и отрицает самую суть индивидуального существования. Нет никакой реальности, кроме общественной, человек — винтик, вместе с другими винтиками приводящий в движение огромный механизм. Суицид и убийство одинаково вредны для общества, поскольку истощают его ресурсы.

Коллективисты, требуя от нас ради общества поступиться своими деньгами, идеями или даже самой жизнью, отрицают, что тем самым наносят ущерб каждому из нас. Они не мыслят такими мелкими категориями. Их интересуют только «массы», которые для них являются синонимом общества. Они призывают нас разбивать общественные парки, строить жилые дома и школы, создавать учреждения, занимающиеся трудоустройством, профориентацией, опекой и пособиями по безработице, добиваться доступного медицинского обслуживания и гарантированного минимального дохода. При этом им и в голову не приходит, что платить за это будут конкретные люди. В их отравленном коллективизмом мозгу упрямо пульсирует одна-единственная мысль: «Если обществу это нужно, оно за это заплатит».

За взглядами на человека как на придаток общества стоит целая философская школа. Ее основателем был главный поборник коллективизма — Гегель, мыслитель начала XIX в. Он писал, что все мы — лишь часть непостижимого целого. Во вселенной царит Абсолютный Дух, с которым мы должны слиться, подчинившись ему как рабы:

Единичная личность есть <…> нечто подчиненное, которое должно посвятить себя нравственному целому. Поэтому, если государство [т.е. олицетворение целого] требует жизни, то индивидуум должен отдать ее15[6].

По Гегелю, государство «обладает наивысшей правотой в отношении единичного человека, наивысшая обязанность которого — быть членом государства»16. Каждый индивид должен стремиться стать частью коллективного, Абсолютного Духа. По мнению одного известного исследователя наследия Гегеля, тот придерживался мнения, что «всеобъемлющее целое являет себя в каждой из своих ипостасей. Из этого следует, что истинную жизнь составляющих, т.е. отдельных индивидуумов, можно понять только через существование единого целого, которому они тождественны»17.

Эти рассуждения можно было бы счесть фантазиями чудаковатого профессора, оторванного от реальности и живущего в башне из слоновой кости, но именно философия Гегеля сформировала современный подход к общественной жизни. Например, его идеи просматриваются в наших программах социального обеспечения. Работающий 24-летний молодой человек платит пенсионные взносы, но это не значит, что его деньги будут на протяжении 40 лет накапливаться на его счету. Все прекрасно понимают, что персональные пенсионные счета — фикция и что пенсионные взносы идут в общий котел. Никто не хранит наши деньги, чтобы мы могли воспользоваться ими в старости. Все средства, до последнего доллара, собранные с работающих граждан, идут на выплату пенсий сегодняшним пенсионерам. Будущие пенсионеры получать пенсии не за счет собственных сбережений, а за счет взносов нового поколения работающих.

Пенсионные счета служат еще одной иллюстрацией того, что с точки зрения коллективизма не существует отдельных работников, а есть лишь клетки, обеспечивающие функционирование единого социального организма. Принцип общественной пользы гласит, что все должны платить друг за друга и никто — за себя. Коллектив дает, но коллектив и берет. Нас призывают проникнуться этой идеей. Система, якобы заботящаяся об общем благе, не оставляет нам выбора.