Появление незнакомки было встречено, однако, наилучшим образом: переодетого юношу угощали сладостями, приглашали танцевать и нашептывали ему любезности. Он не знал, как быть: от двусмысленности положения у него кружилась голова, было и неловко, и сладостно.

Никогда прежде такого с ним не случалось. Ренье нередко заводил мимолетные интрижки с женщинами в Коммарши. Горожанки охотно проводили время со студентами, особенно с богатыми, но не гнушались и бедных: молодые посетители Академии умели развлекать. К услугам парочек были все простенькие соблазны небольшого городка: прогулки по рынку, скомканные постели на чердаке или в уютной комнатке, уставленной вышивками в резных рамочках, а поутру — кислое вино, купленное накануне в лавочке внизу, и остывшие пирожки того же происхождения.

Эта близость была чисто телесной, она не затрагивала сердца, не касалась глубин естества. В этом смысле она была абсолютно чистой — как чисты бывают молодые животные, которых влечет друг к другу простой, ясный инстинкт.

Сейчас же Ренье погрузился в совершенно иную стихию: он тонул в море чувственности, окруженный желанием, которому не суждено будет осуществиться и цель которого — не реализация, но лишь усиление. Своего рода искусство для искусства. Влечение ради еще большего влечения. И Ренье одновременно испытывал это влечение и являлся его объектом. И еще, он понял это, принадлежность к мужскому или женскому полу не имела в данном случае никакого значения.

«Никогда не знал, что жажда плотской близости может быть бескорыстна, — думал он, изгибая талию под рукой очередного кавалера, увлекающего его в танце, — и что это бескорыстие может быть таким нечистым, таким... волнующим и одновременно с тем пачкающим мысли... Адобекк — развратник!»

Свет плясал по всему саду. На высоких шестах, установленных среди газонов и над кустами, пылали разноцветные шары. Пятна — красноватые, желтоватые, синеватые — плавали среди танцующих, они то сливались, то расходились в стороны — в зависимости от направления ветра. И точно так же то громче, то тише звучала музыка, так что казалось, будто истинным распорядителем на этом балу является его величество капризный ветер.

И в какой-то миг Адобекк выскочил перед своим племянником из полумрака. Его лицо было вызолочено, вокруг глаз нарисованы ярко-синие круги, губы перечеркивала в середине ярко-красная вертикальная полоса.

— Позвольте, госпожа! — заорал он, хватая Ренье, точно куклу. Он встряхнул племянника и вдруг удивительно ловким движением распустил завязки его одежды. Платье упало к ногам молодого человека грудой бесполезного шелкового хлама, и явился на свет юный мужчина в тугих штанах, в обтягивающей рубашке, с поясом из металлических пластин на тонкой талии.

Адобекк сделал несколько странных па и скрылся за кустами, которые чуть шелестели на ветру, точно противореча общему безумию и преувеличенности: это был тихий, совершенно естественный ночной звук — звук живой, спокойно шевелящейся листвы.

А на Ренье набросились женщины. Одна за другой они появлялись перед ним, и каждая готова была продолжить игру в несуществующую и неосуществимую любовь. Некоторое время Ренье ждал, чтобы они начали зазывать его на танцы, но затем вдруг осознал: пассивная роль закончена.

Он раскинул руки в стороны и пустился в пляс в одиночестве: в этом танце не было места партнеру. Ни мужчина, ни женщина не были нужны этому юному телу, полному жизненных сил, переливающихся через край и готовых расплескаться повсюду, докуда только способны долететь капли, и пасть на любые раскрытые в ожидании губы.

Он мчался по поляне и кричал, задевая распростертыми руками то одного, то другого — и не замечая никого, пока неожиданно не споткнулся и не увидел королеву.

Ее величество усмешливо наблюдала за бесчинствами юного придворного. Ренье покачнулся, растерянно оглянулся в поисках опоры — и растянулся прямо под ноги ее величеству.

Он увидел длинные ступни, пальцы с кольцом на мизинце. Королева была босая! Ренье зажмурился на миг, слезы потекли из его глаз — он был переполнен.

— Встаньте, — послышался женский голос, самый желанный, самый волнующий из всех возможных на свете.

Ренье кое-как поднялся. По его щекам ползли разноцветные потеки — косметика размазалась.

— Не угодно ли вам танцевать со мной? — продолжал голос.

Ренье позволил себе осторожно подсмотреть за королевой — и увидел ясно очерченный контур темной розы на гладкой щеке. При сиянии золотистого фонаря, под которым они стояли, роза чуть заметно мерцала.

Теплая рука сжала его пальцы, вторая властно положила ладонь Ренье себе на талию. Ренье чуть помедлил, сбрасывая с ног туфли, а затем потянул королеву на себя и с изумлением ощутил, как она с готовностью подчиняется ему. Медленно, а затем все быстрее они закружили посреди поляны. Ее величество была очень чуткой. Она идеально слушалась партнера и всегда угадывала каждую новую фигуру танца, изобретаемого на ходу.

Вокруг вертелись другие пары, чуть поодаль взрывались шутихи, и неожиданно Ренье увидел прямо перед собой высокий фонтан. Мощная струя лупила прямо в ночное небо, и внутри спрессованной воды плясали многоцветные огни, плененные стихией и вполне счастливые своей участью. С веселой яростью яркие краски переливались в воде, рассыпались брызгами и еще какое-то время, угасая, мерцали в траве — пока их не растаптывали ноги танцующих; прыгали на их одежду, на волосы, на перстни, стекали по лицам.

Повинуясь странному порыву, Ренье покрепче сжал талию эльфийской королевы и вместе с нею прыгнул в фонтан. Высоко над их головами взметнулась струя, чтобы миг спустя обрушиться и утопить обоих в пестром море раздробленных капель и осыпавшихся звезд.

* * *

Подобные знаки внимания имели бы чрезвычайно далеко идущие последствия, будь они оказаны молодому человеку какой-нибудь другой дамой, не королевой. Но коль скоро речь шла о королеве, они значили очень немногое: таков был ее способ испытывать людей. Тем не менее сделалось очевидно, что ее величество нашла нового придворного из окружения Талиессина интересным.

Ренье не мог поверить случившемуся. Как у него хватило нахальства танцевать с королевой да еще затащить ее в фонтан? Как он решился на переодевание в женский наряд? Но самым удивительным было то, что дядя Адобекк оказался прав — ему все это простили, более того, сочли подобное поведение не только допустимым, но и естественным — едва ли не рекомендуемым.

Один только Адобекк не выказывал удовлетворения.

— Слабоватое начало, — подытожил он, когда они возвратились в дом конюшего и устроились на просторной кухне в ожидании, пока прислуга устроит для них умывание и подготовит свежую одежду.

Адобекк развалился на скамейке, под тазами и сковородами, висящими на стене. Медная посуда была начищена и сверкала, и почти такого же цвета было круглое лицо королевского конюшего: разгоряченное, блестящее от пота, побагровевшее в тепле после целой ночи беготни, танцев и манящей близости женщин.

Ренье стоял перед ним, машинально теребя края рукавов. Он не понимал, чем так недоволен дядя.

— Я сделал все, как вы велели, — напомнил молодой человек.

— Ты был растерян! — фыркал Адобекк. — Не ты владел костюмом, но костюм вел тебя — а это недопустимо! Или ты хочешь, чтобы обстоятельства взяли над тобой верх? Ты должен в точности сознавать, чего желаешь добиться, коль скоро вздумал облачиться женщиной!

— Я вздумал? — пробормотал Ренье, сбитый с толку.

— Ну а кто же? — Адобекк уставился на него с негодованием. — По-твоему, это была моя идея? Даже и думать о таком забудь. Отныне все идеи — только твои, даже те, которые были моими...

Ренье уселся рядом. Адобекк покосился на него и чуть отодвинулся.

— В целом недурно, — заключил конюший, — хоть в этом и нет твоей заслуги. В другой раз отнесись к таким вещам посерьезнее.

Талиессин, хоть и не был на этом балу (он далеко не всегда принимал участие в развлечениях «большого двора»), отлично знал о случившемся. Несколько дней он, впрочем, помалкивал, лишь время от времени бросал на Ренье удивленно-насмешливые взгляды, и молодой человек уж думал, что принц никак не выскажется по поводу галантной дерзости своего приближенного. Однако Ренье плохо знал Талиессина, если надеялся на то, что ухаживание за королевой сойдет ему с рук.

Дождавшись, чтобы в саду «малого двора» оказалось как можно больше людей — все четверо «спутников принца» (таков был их официальный статус), двое учителей, а также по случаю несколько слуг, — Талиессин подозвал к себе Ренье и торжественно преподнес ему куклу.

— А это — вам, мой верный защитник! — провозгласил Талиессин.

Разговоры в саду поутихли — всем хотелось послушать, что еще скажет принц и что ответит ему Ренье. По мнению Мегинхара, этот Ренье слишком зазнавался. «Не у всех, к несчастью, имеются влиятельные родственники при большом дворе... Что поделаешь! У одних дядя — королевский конюший и бывший возлюбленный ее величества, а у других вообще нет дяди... В нашем мире, а тем более при царственных особах нельзя ожидать справедливости».

Ренье молча смотрел на куклу. Он знал, что Талиессин дорожит этой безделушкой: она много лет украшала его покои, и принца совершенно очевидно забавляло то, как фарфоровое личико с розовыми щечками и удивленными голубыми глазами выглядит рядом с другими предметами, расположенными в той же комнате: шпагами, кинжалами, метательными ножами и полудоспехом для турниров.

Улыбаясь безрадостно и недобро — «мертво», как определял это Ренье, — Талиессин совал ему куклу. Мягкие тряпичные руки в кружевных рукавах тряслись, ножки в меховых туфельках болтались.

— Однажды вы изволили вступиться за мою даму, так примите же ее под свое покровительство! — продолжал Талиессин. — Клянусь, вам она нужнее, чем мне.

Ренье осторожно взял игрушку. Он не вполне понимал, как следует вести себя. Он даже не поблагодарил за подарок.

Талиессин обтер ладони об одежду и воскликнул с деланой веселостью:

— Вот и превосходно! Теперь вы составите прекрасную пару с моей матерью, раз уж взялись развлекать ее... Она тоже обожает играть с тряпичными куклами. — Талиессин сделал неуловимое, гибкое движение и приблизил лицо с дикими, раскосыми глазами почти вплотную к лицу Ренье. — Учитесь! Учитесь у моей куклы, каково это — быть игрушкой, слышите? Иначе вы пропали!

Ренье зажмурился, боясь, что сейчас случится непоправимое и он расплачется — при слугах, при жадно наблюдающих «спутниках принца», при самом Талиессине. Принц представлялся ему сейчас подросшим детенышем опасного хищника, который начал проверять — получится ли у него убить тех, кого он еще вчера уважал и побаивался.

Неожиданно Ренье вспомнил музыку брата. Когда они с Эмери впервые оказались при дворе и увидели Талиессина, Эмери уловил здесь некую музыкальную тему. Вечером того же дня Эмери сыграл для Ренье новую пьесу и добавил: «Если будешь сомневаться — напевай эту мелодию. Почувствуешь дребезжание, фальшь — знай: что-то происходит не так».

Звенящая, с причудливыми неправильностями и неожиданными переходами тема Талиессина внезапно зазвучала в ушах Ренье. Он почти въяве слышал ее — такой, какой она была призвана в мир впервые клавикордами старшего брата.

Она совершенно не походила на того Талиессина, которого знал до сих пор Ренье. Она была чистой, юношеской, в ней уверенным здоровым пульсом билась готовность любить. Принц же с его резкими выходками и манерой нарочито уродовать себя неприятными гримасами и гротескными жестами ничуть не походил на персонажа этой музыкальной темы.

Сопоставляя музыку и человека, Ренье не слышал дребезжания: эта музыка и этот человек были вообще несопоставимы. Следовательно... Либо Эмери ошибся, либо Ренье слеп и не видит очевидного. В обоих случаях вывод один: его задача гораздо сложнее, чем представлялось на первый взгляд. И для того, чтобы выполнить ее — уберечь принца от грозящей ему опасности, — лучше всего, пожалуй, будет просто слушаться дядю Адобекка.

Так Ренье и поступил.

Он прижал куклу к груди, глянул на принца с благодарностью и просто сказал:

— Я буду заботиться о ней.

Талиессин криво махнул рукой.

— А мне-то что? Хоть в печке ее сожгите...

Он повернулся и побежал прочь. Ренье остался стоять посреди садовой дорожки с куклой на руках.

Первым поздравил его Агилон:

— Кажется, у вас появилась подруга. Какой чудный знак внимания со стороны его высочества!

Госелин подхватил:

— Прекрасная награда! А это правда, что вы развлекали ее королевское величество?

— Насколько ей самой было угодно развлечься, — буркнул Ренье.

— А вот мы развлекали принца, — сказал Агилон.

— Кажется, он сидел в библиотеке, — огрызнулся Ренье. — Так что, полагаю, вы развлекали сами себя в первом попавшемся кабаке.

— Не в таком уж и первом попавшемся, — сказал Агилон многозначительно. — Кстати, напрасно вас там не было. И выпивка, и обслуживание — превосходны. Особенно обслуживание. Не знаю уж, где хозяин находит таких податливых...

Ренье показал на куклу:

— Умоляю вас! Не при дамах!

* * *

Ренье устроил куклу в гостиной дядиного дома, и Адобекк, увидев ее, немедленно нахмурился:

— Это еще что такое? Собираешься сделать меня дедушкой? В таком случае, ты не с того края начал. Сперва обзаводятся женщиной, потом — детьми, а уж после всего, особенно если ребенок оказывается писклявой девицей, покупают подобные игрушки. Я думал, в Академии этому учат.

— Чему только не учат в Академии... — вздохнул Ренье. — Впрочем, последовательность и логическая связь событий исследуются лишь на последних курсах, а мы с Эмери закончили только два...

— Полагаю, это не упрек? — Дядя устремил на племянника свирепый взгляд. Он хорошо знал, что молодые люди не закончили курс в силу совершенно внешних обстоятельств и что именно ему, Адобекку, принадлежала идея использовать их двойничество в интересах королевского дома. Но укорять себя за то, что он так властно распорядился их судьбой, Адобекк не позволит.

Ренье пожал плечами.

— Не уверен, что хочу обзаводиться постоянной женщиной и уж тем более — отпрысками... Довольствуюсь пока куклой. Тем более что это подарок.

— От королевы?

— От Талиессина.

Адобекк призадумался.

— Не знаю, что бы это могло означать... — признался он наконец.

— У принца сложный характер, — оправдываясь, сказал Ренье.

Адобекк взорвался:

— Сложный? Не вижу ничего сложного! Обычный юнец с обычными для юнцов переживаниями! И пока он не начнет видеть в тебе друга, мы все будем терпеть его выходки.

— А что изменится, если он увидит во мне... ну, друга? — Ренье немного смущался, произнося такое.

— Многое. — Адобекк пожевал губами. — По крайней мере, он начнет прислушиваться к моим советам.

Глава четвертая

РУСАЛОЧЬЯ ЗАВОДЬ

Всадник оглядывался по сторонам, щурясь с чуть пренебрежительным видом. Открывшаяся с невысокого холма картина представлялась ему довольно убогой: деревенька, как бы утопленная в леске. Да и лесок не из богатых — сплошь низины.

Он не вполне понимал, как ему удастся реквизировать здесь десять подвод с зерном. «Богатая мельница», — сообщили ему. Богатая! Он невольно фыркнул, вспоминая наставления своего командира. Как будто что-то в этой местности может быть по-настоящему богатым!

Эгрей прослужил в армии Ларренса достаточно долго, чтобы понять: здесь возражать не принято. Сказано: привезти для солдат десять подвод зерна — значит, нужно их добыть. Любой ценой. Даже если у здешнего владельца их не окажется. Придется ограбить кого-нибудь из соседей, только и всего.

На груди Эгрея, под плотной стеганой курткой, — предписание о реквизиции, подписанное Ларренсом и снабженное королевской печатью.

Ситуация чрезвычайно серьезна, объяснили солдатам. Давно уже кочевники не предпринимали таких активных действий на границах. Говорят, сейчас у них появился новый вождь, молодой, полный сил и злобы. Даже Ларренс, который, кажется, знает всех крупных вождей пустыни, ничего определенного о нем сказать не может.

Эгрей тронул лошадь. Сперва следует отыскать владельца этих земель и хорошенько потолковать с ним.

Эгрей входил в отряд, который занимался сбором припасов и фуража для небольшой армии Ларренса. С тех пор как в Изиохоне он повстречал Гальена и Аббану, своих бывших сокурсников по Академии, и уговорил их вступить в армию, прошло больше полугода. С некоторых пор они служили в разных частях. Точнее, с тех самых, когда Эгрей был включен в отряд провиантмейстера.

Эгрей, следует заметить, об этой разлуке не слишком горевал: его смешили, а порой и раздражали бывшие однокашники. Для них армейская жизнь: бесконечные переходы, запыленная одежда, долгие тренировки с оружием, пренебрежение ко всему «изящному» (как пренебрежительно назывались между солдатами любые достижения культуры), ощущение принадлежности к определенной касте — все это было чистой романтикой.

Им нравилось чувствовать себя особенными. Не такими, как их былые друзья, которые согласились довольствоваться скучной жизнью на одном месте. Стать управляющими в чьем-нибудь поместье. Выйти замуж за землевладельца или преуспевающего торговца. Подцепить богатенькую дочку и вообще до конца дней своих носу из дому не казать, разве что прогуливаться до ближайшей пивной.

Ну не скука ли?

Гальен с Аббаной откровенно презирали подобный жизненный «идеал». Им нравилось смотреть, как чужая оседлость минует их, как остаются позади люди, погруженные в повседневность и заботы.

Жизнь солдата представала перед ними сплошным праздником.

Эгрей смотрел на вещи гораздо более трезво. Ни мгновения он не поддавался восторгам. Просто — другая работа, вот и все. Странствия и опасности воспринимались им не как возможность окунуться в мир приключений, в мир, где необязательны моральные нормы и где тебя всегда ждут неожиданности, взлеты и падения. Вовсе нет.

Эгрей был человеком будничным. Любое дело делал как умел — отнюдь не на пределе своих возможностей («выкладываться» вообще было не в его духе), без радости, равнодушно.