Видимо, его с меня сняли ночью, пока я все еще был без сознания после прикосновения черной волшебной палочки Рейчел, или же меня дополнительно занаркотизировали, якобы для того, чтобы полностью лишить возможности сопротивляться, или в порядке пытки, а на самом деле таким способом Рейчел-Вейчел и ее папаша хитро заполучили мой мешковый костюм с целью завладеть заявкой и картой Чокнутого Русского. При этой мысли я усмехнулся, хотя это было мучительно для гортани.

Я внимательно осмотрел часть патио, доступную взгляду. Моей надежной титановой опоры нигде не было видно. Но ее могли спрятать за спинкой какого-нибудь ложа.

Возможно, глупо было предполагать, будто мой экзоскелет брошен где-то тут, и все же я не терял надежды. Конечно, Фаннинович забрал бы его с собой, будь это ему по силам, однако последнее, что сохранила моя память, был момент, когда Чейз и Хант с энтузиазмом мутузили профессора. Скорее всего, он покинул патио под стражей или на носилках.

Экзоскелет могли убрать из инстинктивной любви к порядку или из элементарной предосторожности. Но не позаботились же убрать Берлсона, который продолжал храпеть с прежней естественностью!

Да и почти все остальные к тому времени напились почти до бесчувствия. Не унесла ли его Рейчел? Чтобы гладить и целовать в постели? Чушь! Она меня ненавидит.

Я вспомнил, как во время драки Фаннинович указывал на что-то позади меня. На что? Ну, конечно же, на снятый с меня экзоскелет! Почему бы я чувствовал, что живо заинтересован в исходе драки, если бы она завязалась не из-за моего экзоскелета? Я возжаждал невозможного: повернуться и посмотреть в другую сторону. Хотя что пользы смотреть на него? Почувствую себя даже еще более скверно, только и всего.

Тут мне пришло в голову, что экзоскелет могли беззаботно оставить в патио еще по одной причине: техасцы, безусловно, думают, что без него я не способен пошевелиться. Они позабыли — как и я сам! — о сверхъестественной силе моих пальцев. Так ведь никто из них, включая Рейчел, не видел моего состязания с Эль Торо.

Задрожав от надежы так, что даже волосы у меня вздыбились (маленькая, но ободряющая победа над тяготением!), я повел левую кисть к бедру, а она поволокла за собой всю расслабленную руку. Это оказалось легко. Пальцы отыскивали опору в стыках между плитками и почти не ощущали веса, который тащили за собой.

Теперь задача посложнее: провести кисть поперек торса, на первых этапах приподнимая мертвый груз остальной руки. Но в паху я довольно волосат, и, цепляясь вытянутыми пальцами за прядки волос, а затем резко их сгибая, а также вонзая крепкие длинные ногти в кожу, как ни было это больно, я вскоре добился своего. Право же, моя кисть оказалась очень ловкой альпинисткой с пятью конечностями!

В пути мои пальцы в полной мере ощутили жгучесть солнечных лучей. Да, времени терять нельзя.

Спуск был стремительным, несмотря на трение, возникшее между влекомой левой рукой и кожей бедра. Затем пальцы принялись слепо отыскивать стыки, уходя от туловища и образуя прямой угол с плечом.

Одновременно я направил правую кисть к правой подмышке, чтобы обеспечить упор для головы, когда и если ее удастся повернуть. Кроме того, ей предстояло послужить тормозом и препятствием; благодаря ей левая кисть повернет мой торс вокруг оси, а не заставит его скользить по плиткам.

Двигая челюстью то вправо, то влево, я повел голову от приподнимающегося левого плеча через грудь. Щетина на подбородке — последний раз я брился в Циркумлуне перед отъездом — оказалась полезной, и все же дело шло туго.

Пальцы левой руки работали вовсю. Большой и средний зацеплялись за стык, а указательный и безымянный нашаривали впереди следующий стык, цеплялись за него подушечками и в свою очередь начинали сгибаться или тянуть. Мизинец помогал той паре, которая больше в этом нуждалась.

Моя спина чуть-чуть оторвалась от пола, и тут же левое плечо пронзила острая боль. Я испугался, не вывихнулось ли оно. Фантомные мышцы малопригодны, чтобы удерживать суставы в требуемом положении. Мои сощуренные глаза глядели почти прямо в слепящее белесое небо.

Был миг, когда я утратил надежду. Но тут пальцы обнаружили широкую, удобно изогнутую щель между плитками и получили возможность потянуть все одновременно. Голова перекатилась, правый висок уперся в правое плечо, подбородок — в правый кулак. Затем повернулись бедра — левое оказалось прямо над правым. Их я оставил пока в этом положении. Мое тело теперь лежало на правом боку; спереди оно наконец-то почти все оказалось в тени. Хотя другие его участки открылись жгучему солнцу и горели огнем.

Внезапно я в ужасе замигал, но затем заставил себя спокойно посмотреть на часть патио возле дома.

В каких-то четырех метрах прямо против меня в кресле нелепо восседал мой экзоскелет с брошенным на него мешкостюмом.

Оба титановых плеча и оба бедра были согнуты почти пополам, так что скрученные проводки беспомощно болтались. Изящную решетку ребер смяли до неузнаваемости. Шлем испещряли вмятины. Одна щечная пластина была отогнута. А мешкостюм превратился в черные ленты — так его искромсали.

В сущности он потрясал, как произведение искусства, созданное волей случая. У меня даже слезы на глаза навернулись — ненавистные слезы, так как мне было омерзительно, что техасцы способны вызвать во мне хоть какие-то эмоции. Главное же, слезы эти означали губительную для меня потерю влаги. Ведь теперь я больше всего нуждался в воде и хотя бы некотором отдыхе от давящего земного тяготения и жгучего сушащего солнца.

Я не стал бы просить помощи у техасцев, даже если бы кто-нибудь и явился на мои хриплые крики. Я решительно отогнал от себя видение того, как Чейз и Хант вчера демонстрировали свою пьяную силу, сгибая мои экзоплечи и экзобедра, топча мою грудную клетку. И Фаннинович кинулся в драку, чтобы помешать им! Пусть я ему не нравлюсь, но он любит мой экзоскелет!

Однако, что толку сожалеть о прошлом или мазохистски смаковать издевательства, которым подвергли меня и мой милый экзо!

Тело, видимо, предвосхитило мои намерения до того, как я их осознал, или же на грани обезвоживания я впал в бред и действовал чисто инстинктивно, отключив рассудок, — во всяком случае, пока меня занимали вышеперечисленные мысли, левая кисть успела перевернуть мое тело на грудь. И теперь с помощью мускулистых пальцев ног неумолимо влекла мое тело к новой цели — к бассейну.

Он был полон почти до краев, и мои глаза, даже находясь почти у самого пола, созерцали огромную чашу мерцающего серебра. Мне вспомнилось, как уютно и удобно я чувствовал себя между двумя водяными матрасами на борту "Циолковского", буквально весь покоясь в благословенной жидкости.

Пальцы рук и ног удвоили свои усилия. Вот когда, твердил я себе, я раскинусь на спине в этой восхитительной Н₂О, и ее мягкая прохлада исцелит солнечные ожоги, а все мое тело будет блаженно насыщаться влагой — вот тогда будет время обдумать, что делать дальше, и измыслить блистательный план, как взять верх над моими тюремщиками. Пока же следует сосредоточиться на продвижении вперед с помощью двадцати пальцев, а может быть, и подбородка, чтобы дотащить инертное тело до живительной воды.

Пол передо мной был щедро усыпан битым стеклом. А потому я выбрал извилистый путь, который вел почти к самым ногам Берлсона, зато огибал наиболее опасные осколки. Большая часть этого пути лежала под открытым солнцем, но теперь, когда мои грудь и живот были в тени, жгучие муки меня почти не пугали.

Вскоре я обнаружил, что могу поддерживать голову подбородком без помощи правой руки, которую с большей эффективностью следовало использовать как левую — вытягивать далеко вперед и находить опору, чтобы продвигать туловище (пальцы на ногах проделывали это вслепую). Быстро передвигая подбородок, я смогу помешать голове опрокидываться вправо, влево или на лоб, что помешало бы мне видеть дорогу.

Естественно, мой подбородок сразу покрылся царапинами, как и грудь, и живот, но это было неизбежно.

Вначале я подводил руку к сколько-нибудь крупным осколкам и пальцем их отшвыривал. Но затем свистящее дыхание, нарастающая боль в горле, головокружение и ощущение густого невыносимого жара, смыкающегося вокруг, напомнили, что у меня уже почти не остается времени, чтобы добраться до спасительной воды.

Теперь я отшвыривал только самые большие и острые осколки, а остальные, вонзаясь в кожу, скапливались в валик у меня под грудью.

Когда, словно гигантский червь, я приблизился к Берлсону, его глаза открылись и уставились на меня, сначала равнодушно, потом со смутным, но не слишком большим ужасом, словно я был еще одним чудищем, порождением похмелья. Он поднес к губам откупоренную темную бутылку, надежно зажатую в правой руке, побулькал, побулькал и вновь зажмурился, раскинувшись поудобнее.

Можно понять степень моего отчаяния и истощения последних сил, если в тот момент я не усмотрел ничего забавного в его поведении, а только обрадовался, что миновал сапожища пьяной туши, одну из вех на моем пути.

Про осколки я больше не думал, хотя осознавал вспышки острой боли в груди и животе, а также и присутствие под ними теплой скользкой слизи, которая помогала мне ползти. Собственно говоря, осколков я больше не видел, глаза неотрывно впились в водяную цель. Пальцы на руках и ногах, а также подбородок, двигались по собственной инициативе. Я превратился в упряжку из двух кистей, двух ступней и нижней челюсти, которые, точно волокушу, тащили огромный бесформенный груз. В мозгу теснились бесполезные картины: плавание по колоссальной водяной капле с высоким поверхностным натяжением — гордости Циркумлуны; Эльмо восхваляет величие и славу Техаса; моя мать кормит меня; мой отец пытается объяснить мне, что такое океан… Ну и так далее.

Когда наконец мои пальцы коснулись края бассейна и попытались продолжить путь, сознание чуть-чуть прояснилось. Я сообразил, что слезть в бассейн так, чтобы оказаться на спине, задача не из простых. А если я соскользну в него на животе, то не сумею приподнять над водой ни рта, ни носа. Потому, хотя в глазах у меня темнело, а каждая клетка тела требовала влаги, я заставил себя проползти по дуге, пока мой правый бок не вытянулся параллельно краю бассейна. Затем я завел правую кисть под подбородок, цепляясь пальцами за край бассейна, и отправил левую кисть вперед, насколько мог, а затем под его край, где пальцы нащупали удобную впадину.

И все это время мои глаза были сосредоточены на воде, как мысли одинокого космопилота на топливе. Мой правый локоть окунулся в нее и познал блаженную прохладу. Тут во мне шевельнулось дурное предчувствие — этот бассейн выглядел очень глубоким. Но, напомнил я себе, плавать над десятью метрами глубины столь же просто, как над двумя — или над десятью километрами Н₂О (невообразимая цифра из океанических данных).

Я с силой скрючил пальцы левой руки. Правая кисть приподнялась под подбородком, я широко открыл рот, и моя голова опрокинулась в сторону бассейна. В ту же секунду пальцы левой ноги отыскали ту же впадину, что и пальцы левой руки, и в свою очередь скрючились. Мое левое бедро приподнялось.

Я удерживал равновесие в этой позе, вспоминая предосторожности, которые необходимо принимать в воде, как вдруг решил, что у меня начались галлюцинации: я увидел, что из самого верхнего окна над патио длинная розовая змея развернула хвост, а затем появилась и начала раскачиваться ее розовая голова.

Но возможно, эта суперкобра не была видением: мэр Берлсон вдруг выпрямился в кресле и уставился на свои сапоги. Потом его взгляд медленно заскользил по извивам того, что было, как я теперь сообразил, моим кровавым следом, и наконец уперся в меня.

Я набрал в легкие воздуха и опрокинулся в бассейн: взлетели брызги, и я оказался в воде на спине, как и рассчитывал.

Внезапный холод меня ошеломил настолько, что я чуть было не лишился чувств, и тут, хотя в голове еще мутилось, а в глазах темнело, началось блаженство. Вода — всего лишь эрзац невесомости, но хороший эрзац. Я понемножку впускал ее в рот. Нектар! Я быстро выдохнул через нос и вновь глубоко вдохнул.

Одним глазом над водой я следил за фигурой Берлсона, которая шаталась — потому что он был под влиянием алкоголя и потому что в глазах у меня слегка двоилось. Он брел по моему следу к бассейну, бессильно свесив по бокам руки, одна из которых все еще сжимала темную бутылку. Голова у него была опущена. Берлсон до того был похож на неуклюжего глупого пса, которого обучили ходить на задних лапах и присасываться к бутылке, что я бы расхохотался, если бы вовремя не заметил, что и рот и нос у меня находятся под водой.

Позади него — еще более не в фокусе — суперзмея (видение или реальность) продолжала сползать вниз. Теперь утолщение, которое я сперва принял за голову, находилось посреди туловища. Видимо, это было что-то, что змея проглотила в верхней комнате.

Берлсон становился все крупнее и все смешнее. Он настолько приблизился, что я разглядел осовелую серьезность его устремленного вниз взгляда.

Потом он неуклюже замахнулся на мою правую кисть, не сумел ее ухватить и чуть было не свалился. После долгой опасной секунды — эдакая башня, грозящая опрокинуться, — он все-таки сумел устоять на ногах. Дважды приложился к бутылке, потом метко нацелил взгляд на мою кисть, растопырил собственные пальцы для второй попытки — и перестал быть смешным.

Я не хотел, чтобы меня вытащили из бассейна, когда я еще и на четверть не оправился. Я не хотел, чтобы меня вытащили из бассейна — и точка! Я не хотел вновь оказаться в плену у техасцев. Бассейн, разумеется, не был идеальным местом для маневров, но все-таки я мог попробовать вести из него переговоры.

Кроме того, я не хотел оказаться рядом с Берлсоном, если бы он свалился или нырнул в бассейн. Поднятые им волны могли перевернуть и утопить меня. И, когда он предпринял третью попытку, я энергичным движением правой кисти оттолкнулся от бортика в намерении грести сложенными в плавники пальцами, пока не окажусь на середине, где и стану дожидаться развития событий.

При этом движении мое лицо приподнялось над водой, и я сделал глубокий вдох — к большому счастью для меня, ибо в следующую же секунду я начал тонуть. Когда я открыл глаза, то над ними оказалось несколько сантиметров воды — сантиметров, которые быстро превращались в дециметры. Я энергично заработал плавниками из пальцев, но это лишь замедлило, а не приостановило моего погружения.

Слишком поздно я с хрустальной ясностью понял, что произошло. При моей костлявости и практически полном отсутствии жира весил я значительно больше, чем вытесненный объем воды, а потому неизбежно должен был пойти на дно. Мне следовало бы это предусмотреть, но кто думает о своем удельном весе, особенно в невесомости?

Как я пожалел, что не унаследовал пикнических тенденций моей матери и не вырос жирняком, хотя тогда я навряд ли смог бы стать звездой высоких трагедий и был бы всего лишь пошлым комиком. Мама всплыла бы, как воздушный шарик!

Льщу себя мыслью, что тонул я с достоинством, хотя и продолжал усердно загребать моими плавниками и даже сделал несколько слабеньких плавательных движений с помощью фантомных мышц, благо теперь, когда силу тяготения несколько нейтрализовала моя негативная плавучесть, они начали чуть-чуть работать. Если уж мне суждено умереть, то обойдемся без паники. К тому же в тисках тяготения дети невесомости проникаются фатализмом — ведь они находятся во власти вездесущей силы, далеко превосходящей их мощью. Вскоре, естественно, я улягусь на дне, прижатый к нему почти столь же надежно, как недавно — к мозаичному полу там наверху. Что же, подползти тогда к стенке и выбраться на поверхность, если в ней окажутся трещины? Да, разумеется, я попытаюсь, хотя не думаю, что моего запаса кислорода на это хватит.

Глава 9. В БАССЕЙНЕ

Где океанские чудища скопом

Кормятся, роясь в иле глубоком.

Где змеи морские среди зыбей

Вьются, блестя чешуею своей,

Где стада великанов-китов

Плывут и плывут все вновь и вновь

Вокруг Земли во веки веков.

Мэтью Арнольд. "Покинутый морской человек".

Погружаясь, я без особого интереса заметил, что от моей груди поднимается десяток алых нитей. Стеклянные осколки порядочно меня исполосовали! Теперь самое время, чтобы на запах крови явились барракуды, пираньи и мелкие акулы (впрочем, техасцы, уж конечно, держат в своих бассейнах только самых больших акул!) и разодрали меня в клочья. То есть если бассейн снабжен такими хищницами по обычаю — как подсказывали доставленные с Терры приключенческие фильмы — всех злодеев-миллионеров и политиков.

Но случилось нечто худшее: в бассейн нырнул белый кит; а может быть, и средней величины белая подводная лодка. Удар огромного предмета о поверхность воды оглушил меня. За этим последовали удары подводных волн по моему телу. Образовался водоворот. Эстетичные спиральки алых нитей превратились в розовую муть. Затем чудовище поднырнуло под меня. Я с относительным спокойствием ожидал разворота белой акулы и ощущения впивающихся в тело острых как бритва зубов. Учитывая мою худобу, я не сомневался, что буду перекушен надвое. В любом случае моя жизнь оборвется молниеносно — в этом соглашаются все авторитеты. Я испущу один ужасный пронзительный стон и…

Но тут меня обняли две руки. К моей спине прижалась женская фигура моего роста и быстро вынесла меня на поверхность.

Я выбросил фонтанчик воды и набрал полные легкие тяжелого техасского воздуха, который теперь показался мне слаще чистого воздуха Мешка. Сильная ладонь скользнула мне под мышку, другая ладонь поддержала мой затылок. Я расслышал удары ног по воде, благодаря которым мы держались на плаву.

За спиной у меня странно приглушенный голос Рейчел-Вейчел спросил:

— Все нормально, капитан Череп?

— Да, — ответил я. — Но я вас почти не слышу.

— Залило уши. Сейчас я их прочищу. — Губы и язык по очереди прильнули к моим ушным раковинам и зачмокали, отсасывая воду. — Ну, лучше? — оглушительно рявкнул тот же голос.

— Чудесно, принцесса. Кричать уже не обязательно, — ответил я. — А теперь не могли бы вы перевернуть меня так, чтобы грудь и живот не были подставлены под прямое солнце?

— Естественно. Но зачем?

— Чтобы мы могли смотреть в глаза друг другу. Есть и еще одна причина, но ее сложно объяснить.

Рейчел уже перевернула меня и теперь поддерживала на поверхности, подсунув ладонь мне под подбородок. Обрамленное слипшимися серебристыми волосами, ее лицо было даже прекраснее, чем мне помнилось. Череп у нее был изумительной формы — из Рейчел могла бы выйти красивая худячка.

По какой бы причине она меня ни спасла — из сострадания, коварства или просто каприза — на меня вдруг нахлынуло такое благодарное чувство, такая нежность, такое восхищение, что выразить их могли лишь стихи. И я продекламировал:

О, Рейчел, красота твоя Мне счастье и покой дает, Она, никейская ладья, По лону благовонных вод Скитальца в край родной влечет.

— С любезного разрешения Эдгара По, — добавил я.

— Ну, Черепуша, просто блеск! — вздохнула она. — Хотя вода тут совсем не благовонная.

— Теперь она благоухает, принцесса, — ответил я, глядя ей в глаза.

— Какой учтивый кавалер! Так я, по-твоему, ладья, Черепуша? Большое такое неуклюжее океанское судно?

— Ты океанская богиня, — ответил я. — А я, бесспорно, скиталец, кото…

На меня накатила волна страшной слабости, в глазах почернело. Откуда-то, словно издалека, донесся голос Рейчел:

— Я забыла про твои пилюльки. По одной каждого цвета, так?

— Да. Коричневых две, — еле выговорил я.

Ее влажные пальцы положили мне на язык четыре пилюльки. Я раздавил их зубами, чтобы они побыстрее подействовали, и запил глотком воды из бассейна.

Когда в глазах у меня прояснилось, Рейчел все еще старалась одной рукой защелкнуть розовый футляр, свисавший с розовой ленты на ее шее. В конце концов она с ним справилась, но я успел заметить, что в нем кроме пилюлек, которые она, вероятно, достала из щековых пластин экзоскелета, лежит полдесятка мини-кассет.

— Некоторые ваши рукописи, принцесса? — вежливо осведомился я, вместе с ней покачиваясь на воде.

— Да. Включая "Хьюстон в огне" и "Бурю над Эль Пасо". Черепуша, ты подонок. Только последний негодяй мог сообщить папочке о моем бельевом комоде! Он вывернул все ящики в поисках крамольной литературы и добрался бы до потайного, только я так молниеносно разделась, что ему пришлось дать деру. Ему нравится забирать от меня одежду через чуть приоткрытую дверь — перед тем как ее запереть.

— Однако, принцесса, — сказал я серьезно, — вы причинили мне, моему отцу и всей нашей семье большое зло, когда открыли вашему батюшке тайну Пропавшего Уранинитового Шурфа Чокнутого Русского и упомянули про находящиеся на мне документы. Лишь одно необычное обстоятельство помешало вашему батюшке завладеть заявкой и картой, когда он обыскивал и кромсал мой меш-костюм.

— Черепуша, дурак ты безмозглый! — окрысилась она. — Извини, что я вынуждена тебе это сказать, но карта и заявка — сплошная иллюзия! Куплены у алеута, который заполучил их от краснокожего! Бородатей этой аферы не найти. Черепуша, у тебя не больше шансов заработать на твоей заявке, чем тискать Ла Кукарачу, когда я рядом. Вчера вечером я уцепилась за карту с заявкой, чтобы напустить папочке тумана в глаза и подлизаться к нему. Он поверит во что угодно, лишь бы пахло деньгами. Черепуша, ты не имеешь понятия даже об азах подлинной революционной интриги!

— Но, принцесса… — начал я обиженно. Все это меня сильно ошарашило.

Тут над бассейном разнеслись вопли. Рейчел повернула мое лицо, и я увидел Берлсона: упираясь ладонями в колени и все равно пошатываясь, он орал через плечо в сторону грингодвери.

— Эй, губернатор! Валите сюда, слышите? Ваша высокородная красавица купается голышом с набором костей из космоса!

Меня поразило, с каким смаком Берлсон сообщал Ламару о неприличном поведении его дочери.

— Не прибегнуть ли нам к искусственному дыханию способом рот ко рту? — тут же нашлась Рейчел. — Ты что-то бледноват. Брюхастый Билли просто закипит, а Лабудовый Ламар на стенку полезет, если успеет вовремя. Кстати, я вовсе не голышом, как эти жопники изволят обозначать высокоцивилизованное состояние полной наготы. На мне мини-белье телесного цвета — единственная одежда, которую папочка оставляет мне, когда, сажает под замок, если не считать обилия целомудренных розовых простынок. Из них я связала веревку, чтобы сбежать.

— Рот ко рту было бы прекрасно… — начал было я, но Рейчел уже неслась дальше:

— Знаешь, по-моему, папочка на мне сексуально помешан. Иначе как объяснить такое запирание в спальнях и ограничение в одежде до стриптизного минимума? Ты замечал, как он все время снимает пушинки с пиджака и штанов, хотя их там и в помине нет? Бьюсь об заклад, это снежинки той пурги пуританских комплексов, которая все время в нем бушует.

— Превосходный образчик психоанализа, принцесса, — согласился я. — Однако не следует ли нам что-то предпринять? С минуты на минуту сюда сбегутся дворовые и явятся вольные стрелки с готовым планом нашего пленения. Ведь кое-кто из них, наверное, тоже умеет плавать? И, кажется, есть какая-то ковбойская штучка под названием лассо? Не найдется ли поблизости лошади или более быстрого средства передвижения? У нас, возможно, еще есть время быстро уплыть подальше от Берлсона и донести меня (я ведь легче пуха, а вы очень сильны) до этой лошади или экипажа…

— Тшш! Не нервничай, Черепуша! — весело приказала Рейчел. — Все идет по плану и согласно расписанию. Скажем, дворовые. Ни один из них сегодня не явился. Твоя вчерашняя речуга привела-таки к ба-альшой заварушке. Эль Торо винит тебя в поспешности и романтическом романтизме, но выполняет все, что от него требуется. Чего бы я только не отдала за твое актерское искусство! Но ты меня всему обучишь, милый, ведь правда?.. По слухам, остатки преторианцев покойного Остина окопались в Мекстауне. Хантик-Бантик желудок себе расстроил, решая, штурмовать их, осаждать или прихлопнуть атомной бомбой. Э-эй, вот и папочка с Большеногим. Привет, Лабудовый Ламар, с добрым утром, Брюхастый Берли! Добро пожаловать, Чушка Чейз! Валите все сюда, вода расчудесная. Нам так здорово тут!

И она впилась в меня поцелуем до того страстным, что мы ушли под воду по меньшей мере на метр. Дважды мощно брыкнув ногами, Рейчел подняла меня на поверхность, и я смог воздать должное этому поцелую громким "ах!", какого он заслуживал.

— Плыви сейчас же сюда, душка, ты меня слышишь? — Ламар в бешенстве одной рукой рвал на себе волосы, а другой тыкал в нас. — На этот раз получишь миллион спальных лет и без всякой одежды!

— Папочка, а я-то думала, как ты сейчас рад, что оставил мне лифчик и трусики, — кротко отозвалась она. — Вдруг против твоих ожиданий они и сейчас на мне? Черепуша, будь другом, скажи, в трусиках я или нет?

Я еще подыскивал ответ, который побольней уязвил бы Ламара, оставаясь безупречно галантным, как вдруг на шею мне лег большой отполированный металлический крюк, и Рейчел только-только успела его сбросить. А потом схватила и дернула на себя. Шериф Чейз зашатался у бортика бассейна и выпустил трехметровый шест, к которому был присобачен этот крюк.

— Душка, умоляю тебя! — крикнул Ламар, упав на колени и ломая руки. — Ведь подобного скандала не случалось с тех самых пор, когда Джефферсон Дэвис, ища, где бы спокойно выкурить сигару, совершенно случайно наткнулся на Порцию Кальпурнию Ламар, которая принимала солнечную ванну! Плыви к папочке, душка!

— Папочка, — крикнула в ответ Рейчел, — почему ты не купишь себе городской дом с веселыми девочками? Научитесь смотреть жизни в глаза, губернатор!

Тем временем из грингодвери с той поспешностью, на какую вообще способны техасцы, выбежали три вольные стрелка с лазерными ружьями. Чейз о чем-то с ним переговорил. Один выловил из воды шест и двинулся вокруг бассейна. Чейз извлек из кармана черный упругий цилиндрик вроде тех, какими накануне забавлялся Хант, и внимательно его оглядел. Одновременно Берлсон выхватил из кобуры на боку антикварного вида револьвер и уставился на него с некоторым недоумением.

— Принцесса, с помощью слов нам отсюда не выбраться, надо что-то предпринять! — лихорадочно зашептал я.

— Черепуша, повторяю: все на мази, — ответила она театральным шепотом, — но если тебе так уж хочется…