Психология

313

предвидится выполняющим их лицом (по крайней мере лицом, выполняющим их первый раз в жизни). Движе- ния, к изучению которых мы теперь приступаем, буду- чи преднамеренными и составляя заведомо объект же- ланий, конечно, совершаются с полным осознанием того, каковы они должны быть. Отсюда следует, что воле- вые движения представляют производную, а не первич- ную функцию организма. Это—первое положение,. ко- торое следует иметь в виду для понимания психологии воли. И рефлекс, и инстинктивное движение, и эмоцио- нальное суть первичные функции. Нервные центры так устроены, что определенные стимулы вызывают в из- вестных частях их разряд, и существо, впервые испыты- вающее подобный разряд, переживает совершенно но- вое явление опыта.

Как-то раз я находился на платформе с маленьким сыном в то время, когда к станции с грохотом подъехал курьерский поезд. Мой мальчик, стоявший недалеко от края платформы, при шумном появлении поезда испу- гался, задрожал, стал прерывисто дышать, побледнел, заплакал, наконец, бросился ко мне и спрятал свое ли- цо. Я не сомневаюсь, что ребенок был почти столь же удивлен собственным поведением, как и движением по- езда, и во всяком случае более удивлен своим поведе- нием, чем я, стоявший возле него. Разумеется, после то- го как мы испытаем на себе несколько раз подобную реакцию, мы сами научимся ожидать ее результатов и начнем предвидеть свое поведение в таких случаях, да- же если действия остаются при этом столь же непроиз- вольными, как и прежде. Но если в волевом акте мы должны предвидеть действие, то отсюда следует, что только существо, обладающее даром предвидения, мо- жет совершить сразу волевой акт, никогда не сделав рефлекторных или инстинктивных движений.

Но мы не обладаем пророческим даром предвидеть, какие движения мы можем произвести, точно так же, как мы не можем предугадать ощущения, которые нам предстоит испытать. Мы должны ждать появления цз- вестных ощущений; точно так же мы должны совершить ряд непроизвольных движений, чтобы выяснить, в чем будут заключаться движения нашего тела. Возможности познаются нами посредством действительного опыта. После того как мы произвели какое-то движение слу-чайным, рефлекторным или инстинктивным путем и оно оставило след в памяти, мы можем пожелать вновь про-

314

извести это движение и тогда произведем его предна- меренно. Но невозможно понять, каким образом могли бы мы желать произвести известное движение, никогда перед тем не делая его. Итак, первым условием для возникновения волевых, произвольных движений явля- ется предварительное накопление идей, которые остают- ся в нашей памяти после того, как мы неоднократно произведем соответствующие им движения непроизволь- ным образом.

Два различных рода идей о движениях. Идеи о дви- жениях бывают двоякого рода: непосредственные и опо- средованные. Иначе говоря, в нас может возникать или идея о движении в самих двигающихся частях тела, идея, осознаваемая нами в момент движения, или идея о движении нашего тела, поскольку это движение види- мо, слышимо нами или поскольку оно оказывает из- вестное действие (удар, давление, царапанье) на какую- нибудь другую часть тела.

Непосредственные ощущения движения в двигающих- ся частях называются кинестетическими, воспоминания о них — кинестетическими идеями. При помощи кине- стетических идей мы сознаем пассивные движения, ко- торые сообщают члены нашего тела друг другу. Если вы лежите с закрытыми глазами, а кто-то тихонько из- меняет положение вашей руки или ноги, то вы осознае- те, какое положение придано вашей конечности, и мо- жете затем другой рукой или ногой воспроизвести сде- ланное движение. Подобным же образом человек, про- снувшийся внезапно ночью, лежа в темноте, осознает, в каком положении находится его тело. Так бывает по крайней мере в нормальных случаях. Но когда ощуще- ния пассивных движений и все другие ощущения в членах нашего тела утрачены, то перед нами патологи- ческое явление, описанное Штрюмпеллем на примере мальчика, у которого сохранились только зрительные ощущения в правом глазу и слуховые в левом ухе (in:

Deutsches Archiv fur Klin. Medicin, XXII). «Конечностями больного можно было двигать самым энергичным об- разом, не привлекая его внимания. Только при исклю- чительно сильном ненормальном растяжении сочленений, в особенности колен, у больного возникало неясное ту- пое чувство напряжения, но и оно редко локализовалось точным образом. Нередко, завязав глаза больного, мы носили его по комнате, клали на стол, придавали его рукам и ногам самые фантастические и, по-видимому,

315

крайне неудобные позы, но пациент ничего этого даже не подозревал. Трудно описать изумление на его лице, когда, сняв с его глаз платок, мы показывали ему ту позу, в которую было приведено его тело. Только когда голова его во время опыта свешивалась вниз, он начи- нал жаловаться на головокружение, но не мог объяс- нить его причину.

Впоследствии по звукам, связанным с некоторыми нашими манипуляциями, он иногда начинал догады- ваться, что мы над ним проделываем что-то особенное... Чувство утомления мышц было совершенно неизвестно ему. Когда мы, завязав ему глаза, попросили поднять вверх руки и держать их в таком положении, он без труда выполнил это. Но через минуту или две его руки начали дрожать и незаметно для него самого опустились, причем он продолжал утверждать, что держит их в том же положении. Находятся ли пальцы его в пассив- но-неподвижном состоянии или нет—этого он не мог заметить. Он постоянно воображал, что сжимает и раз- жимает руку, между тем как на самом деле она была совершенно неподвижна».

Нет оснований предполагать существование какого- либо третьего рода моторных идей. Итак, чтобы совер- шить произвольное движение, нам нужно вызвать в со- знании или непосредственную (кинестетическую), или опосредованную идею, соответствующую предстоящему движению. Некоторые психологи предполагали, что, сверх того, в данном случае нужна идея о степени ин- нервации, необходимой для сокращения мышц. По их мнению, нервный ток, идущий при разряде из двига- тельного центра в двигательный нерв, порождает ощу-щение sui generis (своеобразное), отличающееся от всех других ощущений. Последние связаны с движениями центростремительных токов, между тем как с центро- бежными токами связано чувство иннервации и ни од- но движение не предваряется нами мысленно без того, чтобы это чувство не предшествовало ему. Иннерваци- онное чувство указывает будто бы на степень силы, с какой должно быть произведено данное движение, и на то усилие, при помощи которого его всего удобнее вы- полнить. Но многие психологи отвергают существова- ние иннервационного чувства, и, конечно, они правы, так как нельзя привести прочных доводов в пользу его существования.

Различные степени усилия, действительно испыты-

318

ваемые нами, когда мы производим то же движение, но по отношению к предметам, оказывающим неодинако- вую силу сопротивления, все обусловлены центростреми- тельными токами, идущими от нашей груди, челюстей, брюшной полости и других частей тела, в которых про- исходят симпатические сокращения мышц, когда при- лагаемое нами усилие велико. При этом нет никакой надобности осознавать степень иннервации центробеж- ного тока. Путем самонаблюдения мы убеждаемся толь- ко в том, что в данном случае степень потребного на- пряжения всецело определяется нами при помощи цен- тростремительных токов, идущих от самих мышц, от их прикреплений, от соседних суставов и от общего напря- жения глотки, груди и всего тела. Когда мы представ- ляем себе известную степень напряжения, то этот слож- ный агрегат ощущений, связанных с центростремитель- ными токами, составляя объект нашего сознания, точ- ным и отчетливым образом указывает нам, с какой именно силой мы должны произвести данное движение и как велико сопротивление, которое нам нужно пре- одолеть.

Пусть читатель попробует направить свою волю на определенное движение и постарается подметить, в чем состояло это направление. Входило ли в него что-либо, кроме представления тех ощущений, которые он испы- тает, когда произведет данное движение? Если мы мыс- ленно выделим эти ощущения из области нашего созна- ния, то останется ли в нашем распоряжении какой-ни- будь чувственный знак, прием или руководящее сред- ство, при помощи которых воля могла бы с надлежа- щей степенью интенсивности иннервировать надлежащие мышцы, не направляя тока беспорядочно в какие попа- ло мышцы? Выделите эти ощущения, предваряющие ко- нечный результат движения, и, вместо того чтобы по- лучить ряд идей о тех направлениях, по которым наша воля может направить ток, вы получите в сознании аб- солютную пустоту, оно окажется не заполненным ника- ким содержанием. Если я хочу написать Петр, а неПавел, то движениям моего пера предшествуют мысли о некоторых ощущениях в пальцах, о некоторых звуках, о некоторых значках на бумаге — и больше ничего. Ес- ли я хочу произнести Павел, а не Петр, то произнесению предшествуют мысли о слышимых мною звуках моего голоса и о некоторых мышечных ощущениях в языке, губах и глотке. Все указанные ощущения связаны с

317

центростремительными токами; между мыслью об этих ощущениях, которая сообщает волевому акту возмож- ную определенность и законченность, и самим актом нет места для какого-нибудь третьего рода психических явлений.

В состав волевого акта входит некоторый элемент согласия на то, чтобы акт совершился,— решение «да будет!». И для меня, и для читателя, без сомнения, именно этот элемент и характеризует сущность волево- го акта. Ниже мы рассмотрим подробнее, в чем заклю- чается решение «да будет!». В данную минуту мы мо- жем оставить его в стороне, так как оно входи г в со- став всех волевых актов и потому не указывает на раз- личия, которые можно установить между ними. Никто не станет утверждать, что при движении, например, правой рукой или левой оно качественно различно.

Итак, путем самонаблюдения мы нашли, что пред- шествующее движению психическое состояние заклю- чается только в предваряющих движение идеях о тех ощущениях, которые оно повлечег за собой, плюс (в не- которых случаях) повеление воли, согласно которому движение и связанные с ним ощущения должны осуще- ствиться; предполагать же существование особых ощу- щений, связанных с центробежными нервными токами, нет никаких оснований.

Таким образом, все содержание нашего сознания, весь составляющий его материал — ощущения движе- ния, равно как и все другие ощущения,— имеют, по ви- димому, периферическое происхождение и проникают в область нашего сознания прежде всего через перифе- рические нервы.

Конечный повод к движению. Назовем конечным по- водом к движению ту идею в нашем сознании, которая непосредственно предшествует двигательному разряду. Спрашивается: служат поводами к движению тольконепосредственные моторные идеи или ими могут быть также и опосредованные моторные идеи? Не может быть сомнения в том, что конечным поводом к движению мо- гут быть равным образом и непосредственные, и опосре- дованные моторные идеи. Хотя в начале нашего зна- комства с известным движением, когда мы еще учимся производить его, непосредственные моторные идеи и выступают на первый план в нашем сознании, но впос- ледствии это бывает не так.

Вообще говоря, можно счигать за правило, что с те-

318 '

чением времени непосредственные моторные идеи все более отступают в сознании на задний план и чем бо- лее мы научаемся производить какое-то движение, тем чаще конечным поводом к нему являются опосредован- ные моторные идеи. В области нашего сознания господ- ствующую роль играют наиболее интересующие нас идеи, от всего остального мы норовим отделаться как можно скорее. Но, вообще говоря, непосредственные моторные идеи не представляют никакого существенного интере- са. Нас интересуют главным образом те цели, на кото- рые направлено наше движение. Эти цели по большей части суть опосредованные ощущения, связанные с те- ми впечатлениями, которые данное движение вызывает в глазу, в ухе, иногда на коже, в носу, в нёбе. Если мы теперь предположим, что представление одной из таких целей прочно ассоциировалось с соответствующим ей нервным разрядом, то окажется, что мысль о непосред- ственных действиях иннервации явится элементом, так же задерживающим выполнение волевого акта, как и то чувство иннервации, о котором мы говорим выше. Наше сознание не нуждается в этой мысли, для него достаточно представления конечной цели движения.

Таким образом, идея цели стремится все более и бо- лее завладеть областью сознания. Во всяком случае если кинестетические идеи и возникают при этом, то они настолько поглощены живыми кинестетическими ощущениями, которые их немедленно настигают, что мы не осознаем их самостоятельного существования. Когда я пишу, я не осознаю предварительно вида букв и мышечного напряжения в пальцах как чего-то обо- собленного от ощущений движения моего пера Прежде чем написать слово, я слышу как бы его звучание в моих ушах, но при этом не возникает никакого соответ- ствующего воспроизведенного зрительного или мотор- ного образа. Происходит это вследствие быстроты, с ко- торой движения следуют за их психическими мотивами. Признав известную цель подлежащей достижению, мы тотчас же иннервируем центр, связанный с первым дви- жением, необходимым для ее осуществления, и затем вся остальная цепь движений совершается как бы реф- лекторно (см. с. 47).

Читатель, конечно, согласится, что эти соображения вполне справедливы относительно быстрых и решитель- ных волевых актов. В них только в самом начале дей- ствия мы прибегаем к особому решению воли. Человек

3)9

говорит сам себе: «Надо переодеться» — и тотчас не- произвольно снимает сюртук, пальцы его привычным образом начинают расстегивать пуговицы жилетаи т. д.; или, например, мы говорим себе: «Надо спустить- ся вниз» — и сразу же встаем, идем, беремся за ручку двери и т. д., руководствуясь исключительно идеей це- ли, связанной с рядом последовательно возникающих ощущений, ведущих прямо к ней.

По-видимому, нужно предположить, что мы, стре-мясь к известной цели, вносим неточность и неопреде- ленность в наши движения, когда сосредоточиваем вни- мание на связанных с ними ощущениях. Мы тем лучше можем, например, ходить по бревну, чем меньше обра- щаем внимание на положение наших ног. Мы более мет- ко кидаем, ловим, стреляем и рубим, когда в нашем сознании преобладают зрительные (опосредованные), а не осязательные и моторные (непосредственные) ощу- щения. Направьте на цель наши глаза, и рука сама до- ставит к цели кидаемый вами предмет, сосредоточьте внимание на движениях руки — и вы не попадете в цель. Саутгард нашел, что он мог более точно опре- делять на ощупь кончиком карандаша положение не- большого предмета посредством зрительных, чем по- средством осязательных мотивов к движению. В пер- вом случае он взглядывал на небольшой предмет и, пе- ред тем как дотронуться до него карандашом, закрывал глаза. Во втором он клал предмет на стол с закрытыми глазами и затем, отведя от него руку, старался снова прикоснуться к нему. Средние ошибки (если считать только опыты с наиболее благоприятными результата- ми) равнялись 17,13 мм во втором случае и только12,37 мм в первом (при зрении). Выводы эти получены путем самонаблюдения. При помощи какого физиологи- ческого механизма совершаются описанные действия, неизвестно.

В XIX главе мы видели, как велико разнообразие в способах воспроизведения у различных индивидов. У лиц, принадлежащих к «тактильному» (согласно выра- жению французских психологов) типу воспроизведения, кинестетические идеи, вероятно, играют более выдаю- щуюся роль по сравнению с указанной мной. Мы во- обще не должны ожидать слишком большого однооб- разия в этом отношении у различных индивидов и спо- рить о том, который из них типичный представитель данного психического явления.

320

Надеюсь, я выяснил теперь, в чем заключается та моторная идея, которая должна предшествовать движе- нию и обусловливать его произвольный характер. Она не есть мысль об иннервации, необходимой для того, чтобы произвести данное движение. Она есть мыслен- ное предварение чувственных впечатлений (непосред- ственных или опосредованных — иногда длинным рядом действий), которые явятся результатом данного движе- ния. Это мысленное предварение определяет по край- ней мере, каковы они будут. До сих пор я рассуждал, как будто оно определяло также, что данное движение будет сделано. Без сомнения, многие читатели не согла- сятся с этим, ибо часто в волевых актах, по-видимо- му. необходимо еще к мысленному предварению движе- ния присоединить особое решение воли, согласие ее на то, чтобы движение было сделано. Это решение воли я до сих пор оставлял в стороне; анализ его составит вто- рой важный пункт нашего исследования.

Идеомоторное действие. Нам предстоит ответить на вопрос, может ли до наступления движения идея о чув- ственных его результатах сама по себе служить доста- точным к нему поводом, или движению должен еще предшествовать некоторый добавочный психический эле- мент в виде решения, согласия, приказания воли или другого аналогичного состояния сознания? Я даю на это следующий ответ. Иногда такой идеи бывает до- статочно, иногда же необходимо вмешательство доба- вочного психического элемента в виде особого решения или повеления воли, предваряющего движение. В боль- шинстве случаев в простейших актах это решение воли отсутствует. Случаи более сложного характера будут обстоятельно рассмотрены нами позже.

Теперь же обратимся к типичному образчику воле- вого действия, так называемому идеомоторному дей- ствию, в котором мысль о движении вызывает последнее непосредственно, без особого решения воли. Всякий раз, как мы при мысли о движении немедленно, не колеб- лясь производим его, мы совершаем идеомоторное дей- ствие. В этом случае между мыслью о движении и ее осуществлением мы не сознаем ничего промежуточного. Разумеется, в этот промежуток времени происходят раз- личные физиологические процессы в нервах и мышцах, но мы абсолютно не осознаем их. Только что мы успели подумать о действии, как оно уже совершено нами,—вот всё, что дает нам здесь самонаблюдение. Карпентер,

2J-833

321

впервые употребивший (насколько мне известно) выра- жение «идеомоторное действие», относил его, если я не ошибаюсь, к числу редких психических явлений. На са- мом же деле это просто нормальный психический про- цесс, не замаскированный никакими посторонними явле- ниями. Во время разговора я замечаю булавку на полу или пыль у себя на рукаве. Не прерывая разговора, я поднимаю булавку или стираю пыль. Во мне не возни-кает никаких решений по поводу этих действий, они со- вершаются просто под впечатлением известного вос-приятия и проносящейся в сознании моторной идеи.

Подобным же образом я поступаю, когда, сидя за столом, время от времени протягиваю руку к стоящей передо мной тарелке, беру орех или кисточку виногра- да и ем. С обедом я уже покончил и в пылу послеобе- денной беседы не сознаю того, что делаю, но вид орехов или ягод и мимолетная мысль о возможности взять их, по-видимому, роковым образом вызывают во мне извест- ные действия. В этом случае, конечно, действиям не предшествует никакого особого решения воли, так же как и во всех привычных действиях, которыми полонкаждый час нашей жизни и которые вызываются в нас притекающими извне впечатлениями с такой быстротой, что нередко нам трудно бывает решить — отнести ли то или другое подобное действие к числу рефлекторных или произвольных актов. По словам Лотце, мы видим, «когда пишем или играем на рояле, что множество весьма сложных движений быстро сменяют одно дру- гое; каждый из мотивов, вызывающих в нас эти движе- ния, осознается нами не долее секунды; этот промежу- ток времени слишком мал для того, чтобы вызвать в нас какие-либо волевые акты, кроме общего стремления производить последовательно одно за другим движения, соответствующие тем психическим поводам для них, которые так быстро сменяют друг друга в нашем со- знании. Таким путем мы производим все наши ежеднев-ные действия. Когда мы стоим, ходим, разговариваем, нам не требуется никакого особого решения воли для каждого отдельного действия: мы совершаем их, руко- водствуясь одним только течением наших мыслей»(«Medizinische Psychologies»).

Во всех этих случаях мы, по-видимому, действуем безостановочно, не колеблясь при отсутствии в нашем сознании противодействующего представления. В нашем сознании или нет ничего, кроме конечного повода к дви-

322

жению, пли есть что-нибудь, не препятствующее нашим действиям. Мы знаем, что такое встать с постели в морозное утро в нетопленой комнате: сама натура наша возмущается против такого мучительного испытания. Многие, вероятно, лежат каждое утро целый час в по- стели, прежде чем заставить себя подняться. Мы дума- ем лежа, как мы поздно встаем, как от этого пострада-ют обязанности, которые мы должны выполнить в те- чение дня; мы говорим себе: «Это черт знает что такое! Должен же я наконец встать!» — и т. д. Но теплая постель слишком привлекает нас, и мы снова оттягива- ем наступление неприятного мгновения.

Как же мы все-таки встаем при таких условиях? Ес- ли мне позволено судить о других по личному опыту, то я скажу, что по большей части мы поднимаемся в подобных случаях без всякой внутренней борьбы, не прибегая ни к каким решениям воли. Мы вдруг обна- руживаем, что уже поднялись с постели; забыв о тепле и холоде, мы в полудремоге вызываем в своем вообра- жении различные представления, имеющие какое-нибудь отношение к наступающему дню; вдруг среди них мелькнула мысль: «Баста, довольно лежать!» Никакого противодействующего соображения при этом не воз- никло — и тотчас же мы совершаем соответствующие на- шей мысли движения. Живо сознавая противополож- ность ощущений тепла и холода, мы тем самым вызы- вали в себе нерешительность, которая парализовала на- ши действия, и стремление подняться с постели оста- валось в нас простым желанием, не переходя в хотение. Как только задерживающая действие идея была устра- нена, первоначальная идея (о необходимости вставать) тотчас же вызвала соответствующие движения.

Этот случай, мне кажется, заключает в себе в ми- ниатюре все основные элементы психологии хотения. Ведь все учение о воле, развиваемое в настоящем со- чинении, в сущности, обосновано мной на обсуждении фактов, почерпнутых из личного самонаблюдения: эти факты убедили меня в истинности моих выводов, и по- тому иллюстрировать вышеприведенные положения ка- кими-либо другими примерами я считаю излишним, Очевидность моих выводов подрывается, по-видимому, только тем обстоятельством, что многие моторные идеи не сопровождаются соответствующими действиями. Но, как мы увидим ниже, во всех, без исключения, подоб- ных случаях одновременно с данной моторной идеей в

21' ' 323

сознании имеется какая-нибудь другая идея, которая парализует активность первой. Но даже и тогда, когда действие вследствие задержки не совершается вполне, оно все-таки совершается отчасти. Вот что говоритЛотце по этому поводу: «Следя за играющими на бил- лиарде или глядя на фехтующих, мы производим руками слабые аналогичные движения; люди маловос- питанные, рассказывая о чем-нибудь, непрерывно жестикулируют; читая с интересом живое описание какого-нибудь сражения, мы чувствуем легкую дрожь во всей мышечной системе, как будто мы присут- ствовали при описываемых событиях. Чем живее мы начинаем представлять себе движения, тем замет- нее начинает обнаруживаться влияние моторных идей на нашу мышечную систему; оно ослабевает по мере того, как сложный комплекс посторонних представлений, заполняя область нашего сознания, вытесняет из него те моторные образы, которые начинали переходить во внешние акты». «Чтение мыслей», так вошедшее в мо- ду в последнее время, есть в сущности отгадываниемыслей по мышечным сокращениям: под влиянием мо- торных идей мы производим иногда против нашей воли соответствующие мышечные сокращения».

Итак, мы можем считать вполне достоверным сле- дующее положение. Всякое представление движения вы- зывает в известной степени соответствующее движение, которое всего резче проявляется тогда, когда его не задерживает никакое другое представление, находящее- ся одновременно с первым в области нашего сознания.

Особое решение воли, ее согласие на то, чтобы дви- жение было произведено, является в том случае, когда необходимо устранить задерживающее влияние этого последнего представления. Но читатель может теперь убедиться, что во всех более простых случаях в этом ре- шении нет никакой надобности. <:...>-

Движение не есть некоторый особый динамический элемент, который должен быть прибавлен к возникшему в нашем сознании ощущению или мысли. Каждое вос- принимаемое нами чувственное впечатление связано с некоторым возбуждением нервной деятельности, за ко- торым неминуемо должно последовать известное движе- ние. Наши ощущения и мысли представляют собой, ес- ли так можно выразиться, пункты пересечения нервных токов, конечным результатом которых является движе- ние и которые, едва успев возникнуть в одном нерве,

324

уже перебегают в другой. Ходячее мнение, будто созна- ние не есть по существу своему предварение действия, но будто последнее должно быть результатом нашей«силы воли», представляет собой естественную характе- ристику того частного случая, когда мы думаем об из- вестном акте неопределенно долгий промежуток време- ни, не приводя его в исполнение. Но этот частный слу- чай не есть общая норма; здесь задержание акта про- тиводействующим течением мыслей.

Когда задержка устранена, мы чувствуем внутрен- нее облегчение — это и есть тот добавочный импульс, то решение воли, благодаря которому и совершается воле- вой акт. В мышлении высшего порядка подобные про- цессы совершаются постоянно. Где нет этого процесса, там обыкновенно мысль и двигательный разряд непре- рывно следуют друг за другом, без всякого промежу- точного психического акта. Движение есть естественный результат чувственного процесса, независимо от его ка- чественного содержания и при рефлексе, и при внешнем проявлении эмоции, и при волевой деятельности.

Таким образом, идеомоторное действие не исключи- тельное явление, значение которого приходилось бы умалять и для которого надо подыскивать особое объ- яснение Оно подходит под общий тип сознательных дей- ствий, и мы должны принимать его за исходный пункт для объяснения тех действий, которым предшествует особое решение воли. Замечу, что задержание движе- ния, так же как и выполнение, не требует особого уси- лия или повеления воли. Но порой и для задержания, и для выполнения действия необходимо особое волевое усилие. В простейших случаях наличие в сознании из-вестной идеи может вызвать движение, наличие другой идеи — задержать его. Выпрямите палец и в то же вре- мя старайтесь думать, будто вы сгибаете его. Через минуту вам почудится, будто он чуть-чуть согнулся, хо- тя в нем и не обнаружилось заметным образом ника- кого движения, так как мысль о том, что он на самом деле неподвижен, также входила при этом в состав ва- шего сознания. Выкиньте ее из головы, подумайте толь- ко о движении пальца — мгновенно без всякого усилия оно уже сделано вами.

Таким образом, поведение человека во время бодр- ствования — результат двух противоположных нервных сил. Одни невообразимо слабые нервные токи, пробегая по мозговым клеткам и волокнам, возбуждают двига-

325

тельные центры; другие столь же слабые токи вмеши-ваются в деятельность первых: то задерживают, то уси- ливают их, изменяя их скорость и направление. В кон- це концов все эти токи рано или поздно должны быть пропущены через известные двигательные центры, и весь вопрос в том, через какие именно: в одном случае они проходят через одни, в другом — через другие дви- гательные центры, в третьем они так долго уравновеши- вают друг друга, что постороннему наблюдателю ка- жется, будто они вовсе не проходят через двигательные центры. Однако нельзя забывать, что с точки зрения физиологии жест, сдвигание бровей, вздох — такие же движения, как и перемещение тела. Перемена в выра- жении лица короля может производить иногда на под- данного такое же потрясающее действие, как смертель- ный удар; и наружные наши движения, являющиеся результатом нервных токов, которые сопровождают уди- вительный невесомый поток наших идей, не должны не- пременно быть резки и порывисты, не должны бросать- ся в глаза своим грубым характером.

Обдуманные действия. Теперь мы можем приступить к выяснению того, что происходит в нас, когда мы дей- ствуем обдуманно или когда перед нашим сознанием имеется несколько объектов в виде противодействующих или равно благоприятных альтернатив. Один из объек- тов мысли может быть моторной идеей. Сам по себе он вызвал бы движение, но некоторые объекты мысли в данную минуту задерживают его, а другие, наоборот, содействуют его выполнению. В результате получается своеобразное внутреннее чувство беспокойства, назы- ваемое нерешительностью. К счастью, оно слишком хо- рошо знакомо всякому, описать же его совершенно не- возможно.

Пока оно продолжается и внимание наше колеблет-ся между несколькими объектами мысли, мы, как гово- рится, обдумываем: когда, наконец, первоначальное стремление к движению одерживает верх или оконча- тельно подавлено противодействующими элеменгамимысли, то мы решаемся, принимаем то или другое во- левое решение. Объекты мысли, задерживающие окон- чательное действие или благоприятствующие ему, на- зываются основаниями или мотивами данного решения.

Процесс обдумывания бесконечно осложнен. В каж- дое его мгновение наше сознание является чрезвычайнонепростым комплексом взаимодействующих между со-

326

бой мотивов. Вся совокупность этого сложного объекта сознается нами несколько смутно, на первый план вы- ступают то одни, то другие его части в зависимости от перемен в направлении нашего внимания и от «ассо- циационного потока» наших идей. Но как бы резко ни выступали перед нами господствующие мотивы и как бы ни было близко наступление моторного разряда под их влиянием, смутно сознаваемые объекты мысли, на- ходящиеся на заднем плане и образующие то, что мы назвали выше психическими обертонами (см. главу XI),задерживают действие все время, пока длится наша нерешительность. Она может тянуться недели, даже ме- сяцы, по временам овладевая нашим умом.

Мотивы к действию, еще вчера казавшиеся столь яркими, убедительными, сегодня уже представляются бледными, лишенными живости. Но ни сегодня, ни зав- тра действие не совершается нами. Что-то подсказыва- ет нам, что все это не играет решающей роли; что мо- тивы, казавшиеся слабыми, усилятся, а мнимосильныепотеряют всякое значение; что у нас еще не достигнуто окончательное равновесие между мотивами, что мы в настоящее время должны их взвешивать, не отдавая предпочтения какому-либо из них, и по возможности терпеливо ждать, пока не созреет в уме окончательное решение. Это колебание между двумя возможными в будущем альтернативами напоминает колебание мате- риального тела в пределах его упругости: в теле есть внутреннее напряжение, но нет наружного разрыва. По- добное состояние может продолжаться неопределенное время и в физическом теле, и в нашем сознании. Если действие упругости прекратилось, если плотина прор- вана и нервные токи быстро пронизывают мозговую кору, колебания прекращаются и наступает решение.

Решимость может проявляться различным образом. Я попытаюсь дать сжатую характеристику наиболее ти- пичных видов решимости, но буду описывать душевные явления, почерпнутые только из личного самонаблюде- ния. Вопрос о том, какая причинность, духовная или материальная, управляет этими явлениями, будет рас- смотрен ниже.

Пять главных типов решимости. Первый может бытьназван типом разумной решимости. Мы проявляем ее, когда противодействующие мотивы начинают понемногустушевываться, оставляя место одной альтернативе, ко- торую мы принимаем без всякого усилия и принужде-

327

ния. До наступления рациональной оценки мы спокойно осознаем, что необходимость действовать в известном направлении еще не стала очевидной, и это удерживает нас от действия. Но в один прекрасный день мы вдруг начинаем осознавать, что мотивы для действия основа- тельны, что никаких дальнейших разъяснений здесь не- чего ожидать и что именно теперь пора действовать. В этих случаях переход от сомнения к уверенности пере- живается совершенно пассивно. Нам кажется, что ра- зумные основания для действия вытекают сами собой из сути дела, совершенно независимо от нашей воли. Впрочем, мы при этом не испытываем никакого чув- ства принуждения, сознавая себя свободными. Разумное основание, находимое нами для действия, большей ча- стью заключается в том, что мы подыскиваем для на-стоящего случая подходящий класс случаев, при кото- рых мы уже привыкли действовать не колеблясь, по известному шаблону.

Можно сказать, что обсуждение мотивов по боль'шей части заключается в переборе всех возможных кон- цепций образа действия с целью отыскать такую, под которую можно было бы подвести наш образ действий в данном случае. Сомнения относительно образа дей- ствия рассеиваются в ту минуту, когда нам удаетсяогыскать такую концепцию, которая связана с привыч- ными способами действовать. Люди с богатым опытом, которые ежедневно принимают множество решений, по- стоянно имеют в голове множество рубрик, из которых каждая связана с известными волевыми актами, и каж- дый новый повод к определенному решению они стара-ются подвести под хорошо знакомую схему. Если дан- ный случай не подходит ни под один из прежних, если к нему неприложимы старые, рутинные приемы, то мы теряемся и недоумеваем, не зная, как взягься за дело. Как только нам удалось квалифицировать данный слу- чай, решимость снова возвращается к нам.

Таким образом, в деятельности, как и в мышлении, важно подыскать соответствующий данному случаю концепт. Конкретные дилеммы, с которыми нам прихо- дится сталкиваться, не имеют на себе готовых ярлыков с соответствующими названиями, и мы можем называть их весьма различно. Умный человек—тот, кто умеет подыскать для каждого отдельного случая наиболее соответствующее название. Мы называем рассудитель- ным такого человека, который, раз наметив себе до-

328

стойные цели в жизни, не предпринимает ни одного дей- ствия без того, чтобы предварительно не определить, благоприятствует оно достижению этих целей или нет.

В следующих двух типах решимости конечное ре- шение воли возникает до появления уверенности в том, что оно разумно. Нередко ни для одного из возможных способов действия нам не удается подыскать разумного основания, дающего ему преимущество перед другими. Все способы кажутся хорошими, и мы лишены возмож- ности выбрать наиболее благоприятный. Колебание и нерешительность утомляют нас, и может наступить мо- мент, когда мы подумаем, что лучше уж принять не- удачное решение, чем не принимать никакого. При та- ких условиях нередко какое-нибудь случайное обстоя- тельство нарушает равновесие, сообщив одной из пер- спектив преимущество перед другими, и мы начинаем склоняться в ее сторону, хотя, подвернись нам на глаза в эту минуту иное случайное обстоятельство, и конечный результат был бы иным. Второй тип решимости пред- ставляют те случаи, в которых мы как бы преднамерен- но подчиняемся произволу судьбы, поддаваясь влиянию внешних случайных обстоятельств и думая: конечный результат будег довольно благоприягный.

В третьем типе решение также является результатом случайности, но случайности, действующей не извне, а в нас самих. Нередко при отсутсгвии побудительных причин действовать в том или другом направлении мы, желая избежать неприятного чувства смущения и не- решительности, начинаем действовать автоматически, как будто в наших нервах разряды совершались само- произвольно, побуждая нас выбрать одну из представ- ляющихся нам концепций. После томительного бездей- ствия стремление к движению привлекает нас; мы го- ворим мысленно: «Вперед! А там будь что будет!»—и живо принимаемся действовать. Это беспечное, веселое проявление энергии, до того непредумышленное, что мы в таких случаях выступаем скорее пассивными зрителя- ми, забавляющимися созерцанием случайно действую- щих на нас внешних сил, чем лицами, действующими по собственному произволу. Такое мятежное, порывис- тое проявление энергии редко наблюдается у лиц вя- лых и хладнокровных. Наоборот, у лиц с сильным, эмоциональным темпераментом и в то же время с не- решительным характером оно быть может весьма часто. У мировых гениев (вроде Наполеона, Лютера и

329

т. п.), в которых упорная страсть сочетается с кипучим стремлением к деятельности, в тех случаях, когда коле- бания и предварительные соображения задерживают свободное проявление страсти, окончательная решимость действовать, вероятно, прорывается именно таким сти- хийным образом; так струя воды неожиданно прорыва- ет плотину. Что у подобных личностей часто наблюда- ется именно такой способ действия, служит уже доста- точным указанием на их фаталистический образ мыслей. А он сообщает особенную силу начинающемуся в мо- торных центрах нервному разряду.

Есть еще четвертый тип решимости, который так же неожиданно кладет конец всяким колебаниям, как и третий. К нему относятся случаи, когда под влиянием внешних обстоятельств или какой-то необъяснимой вну- тренней перемены в образе мыслей мы внезапно из лег- комысленного и беззаботного состояния духа переходим в серьезное, сосредоточенное, и значение всей шкалы ценностей наших мотивов и стремлений меняется, когда мы изменяем наше положение по отношению к плоско- сти горизонта.

Объекты страха и печали действуют особенно отрез- вляюще. Проникая в область нашего сознания, они па-рализуют влияние легкомысленной фантазии и сообща- ют особенную силу серьезным мотивам. В результате мы покидаем разные пошлые планы на будущее, которы'ми тешили до сих пор свое воображение, и немедленно проникаемся более серьезными и важными стремления- ми, до той поры не привлекавшими нас к себе. К этому типу решимости следует отнести все случаи так назы- ваемого нравственного перерождения, пробуждения со" вести и т. п., благодаря которым происходит духовное обновление многих из нас. В личности вдруг изменяется уровень и сразу появляется решимость действовать в известном направлении.

В пятом, и последнем, типе решимости для нас мо- жет казаться наиболее рациональным известный образ действия, но мы можем и не иметь в пользу его разум-ных оснований. В обоих случаях, намереваясь действо- вать определенным образом, мы чувствуем, что оконча- тельное совершение действия обусловлено произвольным актом нашей воли; в первом случае мы импульсом на- шей воли сообщаем силу разумному мотиву, который сам по себе был бы не в состоянии произвести нервный разряд; в последнем случае мы усилием воли, заменяю*

330

щим здесь санкцию разума, придаем какому-то мотиву преобладающее значение. Ощущаемое здесь глухое на- пряжение воли составляет характерную черту пятого типа решимости, отличающую его от остальных четырех.

Мы не будем здесь оценивать значения этого напря- жения воли с метафизической точки зрения и не будем обсуждать вопроса, следует ли обособлять указанные напряжения воли от мотивов, которыми мы руковод-ствуемся в действиях. С субъективной и феноменологи- ческой точек зрения здесь налицо чувство усилия, кото- рого не было в предшествующих типах решимости. Уси- лие всегда неприятный акт, связанный с каким-то со- знанием нравственного одиночества; так бывает и тог- да, когда во имя чистого священного долга мы сурово отрекаемся от всяких земных благ, и тогда, когда мы твердо решаемся считать одну из альтернатив невоз- можной для нас, а другую — подлежащей осуществле-нию, хотя каждая из них равно привлекательна и ни- какое внешнее обстоятельство не побуждает нас отдать которой-нибудь из них предпочтение. При более внима- тельном анализе пятого типа решимости оказывается, что он отличается от предыдущих типов: там в момент выбора одной альтернативы мы упускаем или почти упускаем из виду другую, здесь же мы все время не те- ряем из виду ни одной альтернативы; отвергая одну из них, мы делаем для себя ясным, что именно в эту ми- нуту мы теряем. Мы, так сказать, преднамеренно вон- заем иглу в свое тело, и чувство внутреннего усилия, сопровождающее этот акт, представляет в последнем типе решимости такой своеобразный элемент, который резко отличает его от всех остальных типов и делает его психическим явлением sui generis. В огромном боль- шинстве случаев наша решимость не сопровождается чувством усилия. Я думаю, мы склонны считать это чувство более частым психическим явлением, чем оно есть на самом деле, вследствие того что во время обду- мывания мы нередко сознаем, как велико должно быть усилие, если бы мы захотели реализовать известное ре- шение. Позднее, когда действие совершено без всякого усилия, мы вспоминаем о нашем соображении и оши- бочно заключаем, что усилие действительно было сде- лано нами.

Существование такого психического явления, как чувство усилия, ни в коем случае нельзя отвергать или подвергать сомнению. Но в оценке его значения господ-

331

ствуют большие разногласия. С уяснением его значения связано решение таких важных вопросов, как само су- ществование духовной причинности, проблема свободы воли и всеобщего детерминизма. Ввиду этого нам необ- ходимо обследовать особенно тщательно те условия, при которых мы испытываем чувство волевого усилия.

Чувство усилия. Когда я утверждал, что сознание (или связанные с ним нервные процессы) по природе импульсивно, мне следовало бы добавить: при достаточ- ной степени интенсивности. Состояния сознания разли- чаются по способности вызывать движение. Интенсив- ность некоторых ощущений на практике бывает бес- сильна вызвать заметные движения, интенсивность дру- гих влечет за собой видимые движения. Говоря: «на практике», я хочу сказать: «при обыкновенных услови- ях». Такими условиями могут быть привычные оста- новки в деятельности, например приятное чувство doicefar niente (сладкое чувство ничегонеделания), вызываю- щее в каждом из нас известную степень лени, которую можно преодолеть только при помощи энергичного уси- лия воли; таково чувство прирожденной инертности, чувство внутреннего сопротивления, оказываемого нерв- ными центрами, сопротивления, которое делает разряд невозможным, пока действующая сила не достигла оп- ределенной степени напряжения и не перешла за ее границу.

Условия эти бывают различны у разных лиц и у то- го же лица в разное время. Инертность нервных центров может то увеличиваться, то уменьшаться, и, соответ- ственно, привычные задержки действия то возрастать, то ослабевать. Наряду с этим должна изменяться ин- тенсивность каких-то процессов мысли и стимулов, и известные ассоциационные пути становиться то более, то менее проходимыми. Отсюда понятно, почему так изменчива способность вызывать импульс к действию у одних мотивов по сравнению с другими. Когда моти- вы, действующие слабее при нормальных условиях, ста- новятся сильнее действующими, а мотивы, сильнее дей- ствующие при нормальных условиях, начинают действо- вать слабее, то действия, совершаемые обыкновенно без усилия, или воздержание от действия, обыкновенно не сопряженное с трудом, становятся невозможными или совершаются только при затрате усилия (если вообще совершаются в подобной ситуации). Это выяснится при более подробном анализе чувства усилия,

332

Здоровая воля. Есть нормальная степень импульсив- ной силы в различных психических мотивах, которая характеризует здоровое состояние человеческой воли, а отклонения от этой степени возможны в исключитель- ных случаях у ненормальных индивидов. Душевные со- стояния, связанные с наибольшей степенью импульсив- ной силы, суть, во-первых, объекты страстей, влечений и эмоций,— короче говоря, объекты инстинктивной ре- акции; во-вторых, приятные или неприятные чувства и идеи; в-третьих, идеи, которым мы почему-либо призык- ли повиноваться, так что в нас укоренилась привычка руководствоваться ими в действиях, наконец, в-четвер- тых, это впечатления, непосредственно воспринимаемые от данного объекта или близкие по пространству и времени.

Все отдаленные соображения, крайне отвлеченные концепты, непривычные доводы и мотивы, не соответ- ствующие состоянию развития наших инстинктов в дан- ную минуту, лишены импульсивной силы или обладают ею в крайне слабой степени. В тех случаях, когда они одерживают верх, непременно сопровождаются усили- ем, и, таким образом, в нормальном состоянии воли, в отличие от патологического, применение усилия ограни- чивается сферой неинстинктивных мотивов всякий раз, когда последние нужно сделать руководящими нашим поведением.

Здоровье воли обусловлено известной степенью ос- ложнения в тех психических процессах, которые предше- ствуют волевому решению или действию. Каждый сти-мул, каждая идея, порождая импульс, должны наряду с этим вызвать другие идеи и связанные с ними харак-терные импульсы, и затем уже, только не слишком преж- девременно, должно наступить самое действие, являясь конечным результатом целого ряда взаимодействующих сил. Даже когда решение наступило быстро, при нор- мальном порядке вещей необходим предварительны!"!обзор поля действия и окончательный выбор пути до наступления реакции. Когда воля здорова, окончатель-ная оценка мотивов бывает верной (т. е. мотивы нахо- дятся в нормальном, привычном отношении друг к дру- гу) и действие совершается в надлежащем направлении.

Таким образом, болезни воли возникают различным путем. В тех случаях, когда действие наступает слиш- ком быстро вслед за вызывающим его мотивом, не да- вая времени развиться задерживающим ассоциациям,

333

мы имеем стремительную волю. В тех случаях, когда ассоциации появляются, но нормальное отношение ме-жду импульсивными и задерживающими факторами на- рушено, мы имеем извращение воли. Оно может быть, в свою очередь, обусловлено избыгком или недостатком интенсивности в том или другом психическом процессе, избытком или недостатком инертности различных нерв- ных центров, наконец, избытком или недостатком задер- живающей силы Сравнивая между собой внешние про-явления извращения воли, мы можем разделить его на два вида, в одном из них нормальные акты воли невоз- можны, в другом неудержимо совершаются ненормаль- ные акты. Короче говоря, мы можем назвать первый вид извращения воли пониженной активностью воли,второй — повышенной активностью воли.

Впрочем, зная, что конечный результат зависит оготношения, существующего в данную минуту между задерживающими и вызывающими его силами, мы пой- мем, что невозможно по одним внешним проявлениям определить элементарную причину извращения воли у данного лица: обусловлено ли извращение воли недо- статочностью или чрезмерностью какого-нибудь из фак-торов, в совокупности порождающих данное действие. Повышенная активность воли может быть результагомкак потери способности действовать импульсивным пу- тем в известном направлении, так и приобретения спо- собности действовагь импульсивным путем в новых на- правлениях. Равным образом можно утратить способ- ность к определенным импульсам вследствие ослабле- ния первоначальных стремлений или вследс1вие обра- зования новых стремлений и новых путей нервного разряда. По словам Клоустона, или ездок может быть так слаб, что не будет в состоянии править хорошо объезженной лошадью, или лошадь так тугоузда, что никакой ездок с ней не справится

Повышенная активность воли. Во-первых, это проис- ходит o^ недосгаточного задержания движений. Повы-шенная активность воли наблюдается у лиц вполне нор- мальных, у которых импульсы к движению вызывают нервный разряд так быстро, что задерживающие дви-жение токи не успевают возникнуть. Сюда относятся лю- ди с крайне подвижным и горячим темпераментом, по-стоянно оживленные и разговорчивые люди, которыми изобилуют славянская и кельтская расы и с которыми столь резко контрастируют хладнокровные, тяжелые на

334

подъем англичане. Первые кажутся нам похожими на вечно прыгающих обезьян, а мы им представляемся не-поворотливыми земноводными. Если взять двух инди- видов, одного — с повышенной, другого — с пониженной активностью воли, то нельзя решить, который из них располагает большим количеством жизненной энергии. Подвижной итальянец, одаренный живой восприимчи- востью и впечатлительным умом, способен произвести своими талантами необычайный эффект, «показать то- вар лицом», между тем как сдержанный янки, не усту- пая, может быть, итальянцу в талантах, будет скрывать их в глубине души, и вы едва сумеете их обнаружить. Итальянец будет душой общества; он поет, произносит речи, руководит общественными увеселениями, готов подшутить над кем-нибудь, приволокнуться, принять участие в дуэли, а в случае несчастья, разрушения на- дежд и планов так ведет себя, что постороннему наблю- дателю кажется, будто энергии у этого человека неизме- римо больше, чем у какого-нибудь благоразумного и сдержанного юноши. Но последний может oблa^aть та- кими же способностями и быть готовым каждую мину-ту проявить их, если бы задерживающие центры не пре- пятствовали этому. Отсутствие предварительные сооб- ражений, колебаний, проявление в каждую минуту уди- вительно упрощенного душевного склада сообщают лю-дям с повышенной активностью воли необыкновенную энергию и непринужденность в действии; их страсти, мотивы п стремления не должны достигать особенно большой интенсивности, чтобы вызвать моторный раз- ряд. С постепенным ходом умственного развития чело- вечества сложность душевного склада возрастает, и на- ряду с ней возрастает и число мотивов, задерживающих тот или другой импульс.

Как много мы —англичане—теряем в непринужден- ности нашей речи только потому, что привыкли всегда говорить правду! Преобладание задержки действий име- ет свою хорошую и дурную стороны. Если человек вы-полняет действия в общем и хорошо, и быстро; если он при этом мужественно учитывает все следствия своих поступков и обладает достаточным умом, чтобы с успе- хом достигнуть цели, то ему остается только благода- рить судьбу за подвижный характер, побуждающий его действовать, недолго думая. В истории можно встретить немало полководцев и революционеров, принадлежащиек этому подвижному и немногосложному импульсивно-

335

му типу людей. Трудные и сложные проблемы преиму- щественно бывают по плечу лишь лицам рефлексивно- го, сдержанного типа. Лица же импульсивного типа спо- собны иногда осуществлять более широкие замыслы и избегать многих ошибок, совершаемых обыкновенно лицами рефлексивного типа. Но в тех случаях, когда первые действуют безошибочно или когда умеют посто- янно поправлять свои ошибки, они являются одними из самых ценных и необходимых деятелей на пользу чело- вечества.