Психология

204

у^е что и в восприятии, только сильно полинявшая.быть может, всего отчетливее я вижу цвет скатерти на столе, и, может быть, был бы в состоянии видеть цвет обоев, если бы помнил его».

Люди, обладающие значительной силой зрительного воспроизведения, с трудом понимают, как могут думать лица, лишенные этой силы. Без сомнения, некоторые не обладают способностью зрительного воспроизведения в сколько-нибудь значительной степени; они не скажут, что видят стол, но скажут, что помнят его и знают, что на нем стояло. Психический материал, из которого со- стоит это «знание», по-видимому, исключительно наз- вания. Но если при помощи слов «кофе», «ветчина», «булки», «яйца» и т. п. можно так же легко объяснять- ся с кухаркой, платить по счетам и заказывать обед на завтра, как и при помощи зрительной и вкусовой памя- ти, то нет основания с практической точки зрения счи- тать зрительную память особенным преимуществом.

В сущности, словесная память для большинства жи-тейских целей даже лучше памяти, богатой яркими об- разами. Важным элементом в мышлении является соче- тание терминов в посылках для образования заключе- ния, благодаря чему словесное мышление всего скорее содействует образованию вывода, так как слова (произ- несенные вслух или нет — безразлично) — наиболее сподручный материал для процессов мышления. Они не только чрезвычайно легко оживают в памяти, но и с большей легкостью, чем какие-либо другие впечатления опыта. Если бы это не было так, то невозможно было бы объяснить следующее: чем старше люди и чем бо- лее они известны в качестве мыслителей, тем более у них утрачена зрительная память, как это, например, на-шел Гальтон у членов Королевского ученого общества.

Звуковые образы. Как и сила зрительного воспроиз- ведения, сила звукового воспроизведения у разных лиц бывает весьма различной. Люди с преобладанием зву- кового воспроизведения были названы Гальтономaudiles. По словам Бинэ, этот тип встречается реже, чем лица со зрительной памятью.

Лица слухового типа воспроизводят объекты мысли в звуках. Чтобы выучить урок, они стараются запомнить не страницу, на которой он записан, а звуки голоса, от- вечающего его вслух; они и мыслят, и припоминают ухом. Производя в уме сложение, они повторяют про себя названия чисел и, так сказать, складывают с по-

205

мощью одних звуков, не помышляя о цифрах. Конструк. тивное воображение у таких лиц также бывает слухо- вое. «Когда я пишу комедию,— сказал Легуве Скрибу,—вы ее смотрите, но я ее слушаю. Когда я пишу фразу, я слышу голос произносящего ее. Ваши актеры говорят, жестикулируют перед вашими глазами: вы — зритель, а я — слушатель».— «Совершенно справедливо,— заметилСкриб,— знаете ли вы, где я нахожусь, когда пищу пьесу? В середине партера».

Очевидно, чисто слуховой тип, развивая лишь одну из своих способностей, может довести слуховую память до чудовищных размеров. Так, Моцарт, прослушав всего два раза «Miserere» Сикстинской капеллы, запомнил его наизусть; Бетховен, став глухим, сочинял и мыслен- но повторял про себя огромные симфонические произ-ведения. В то же время человек, принадлежащий к слу-ховому типу (так же как человек чисто зрительного ти-па) подвержен серьезной опасности в случае потери слуховых образов, ибо это для него будет почти равно- сильно потере умственных способностей, j

Образы мышечного чувства. Штриккер, который, по- видимому, принадлежит к моторному типу, т. е. облада- ет чрезвычайно развитой двигательной формой вообра-жения, дал тщательное описание этого способа воспро- изведения. Его воспоминания о собственных движениях и о движениях окружающих предметов всегда сопро- вождаются определенными мышечными ощущениями в тех частях тела, которые могли бы сами произвести какое-нибудь движение или воспринимали движение внешнего предмета. Например, думая о маршировке солдат, ему казалось, будто он помогал образу двигать- ся, напрягая мышцы собственных ног; когда он пытался подавить симпатическое мышечное напряжение в ногах и направлял все внимание на воображаемого движу- щегося солдата, последний вдруг останавливался как бы парализованным. Вообще, всякое движение в воображае- мых им предметах немедленно парализуется, как толь- ко ощущения движения в соответствующих членах или глазах Штриккера прекращаются. Главнейшая роль в его душевной жизни принадлежит ощущениям движе- ний, необходимых для членораздельной речи. «Когда по окончании какого-нибудь эксперимента,— говорит он,— я начинаю словесно описывать его, то обыкновен- но мне приходится лишь повторять слова, которые я уже заранее ассоциировал с различными деталями моих

206

опытов во время их осуществления, ибо мысленная речь играет во всех моих внешних впечатлениях такую огром- ную роль, что я, можно сказать, воплощаю их в слова, едва успев воспринять извне».

Многие лица на вопрос, в какой форме представля- ют они себе слова, отвечали: «В форме звуковых обра- зов». Только при большем сосредоточении внимания на процессе, когда они представляют слова, испытуемые замечают, что им довольно трудно определить, какие образы в этот момент преобладают в их воображении:

слуховые или моторные, связанные с движениями орга- нов речи. Чтобы преодолеть затруднение, Штриккер предлагает открыть немного рот и постараться предста- вить себе слово, в котором были бы губные или зубные звуки («папирус», «Дидона»). Для большинства людей такое представление сначала смутно, подобно тому как произнесение этих слов с раскрытыми губами невнятно. Многие не могут ясно представить себе этих слов с раскрытыми губами, другим это удается лишь после предварительных попыток. Опыт показывает, до какой степени наши словесные представления тесно связаны с ощущениями движений губ, языка, гортани и т. д. Бэнговорит, что слабые движения в органах речи — это, в сущности, материал для памяти, интеллектуальное про- явление, идея речи. У лиц со слабой слуховой памятью моторный способ представления ограничивает, по-види- мому, весь запас словесного мышления. Штриккер го- ворит, что в состав представлений слов, о которых он думал, не входили никакие слуховые образы.

Осязательные образы. У некоторых лиц осязательный способ воспроизведения развит весьма сильно. Самые живые осязательные образы возникают в нас, когда мы остерегаемся какого-нибудь местного повреждения или когда видим, как оно наносится другому. В таких слу- чаях мы можем вполне отчетливо испытывать соответ- ствующие болевые ощущения, сопровождаемые физио- логическими явлениями вроде так называемой гусиной кожи, бледности, красноты и других результатов реаль-ного мышечного сокращения в мнимо пораженном ме-сте. «Один образованный человек,— говорит Мейер,—рассказывал мне, как однажды он был испуган тем, что отдавил дверью палец своему маленькому ребенку. В момент испуга отец почувствовал сильнейшую боль в соответствующем своем пальце, и боль эта продолжа- лась целых три дня»,

207

Воображение слепоглухонемой, вроде Л. Бриджмендолжно состоять исключительно из осязательных и мо-'торных образов. Все слепые принадлежат к осязатель- ному и моторному типам. Когда молодому человеку, у которого Франц снял с глаз катаракту, после операции показали начерченные геометрические фигуры, он не смог составить себе идею квадрата и круга, пока не проверил зрительных впечатлений осязательными, про- ведя пальцами по контурам фигур, как бы ощупав их, подобно реальным предметам.

Патологические особенности. Изучение афазии за последние годы показало, как неожиданно глубока раз- ница в формах воображения у отдельных индивидов. У одних материалы мысли, если можно так выразиться, состоят преимущественно из зрительных образов, у дру-гих — из слуховых или моторных, у большинства же ~ из равномерной смеси всяких образов. Последние — ин-дифферентные типы, согласно выражению Шарко. По- нятно, что одно и то же повреждение мозга может раз- лично воздействовать на лиц, принадлежащих к раз- ным типам воспроизведения. У одного поражение затра- гивает весьма важную для него группу нервных путей и парализует ее деятельность, для другого поражение тех же нервных путей несущественно.

Особенно интересен случай, опубликованный Шарко в 1883 г. Пациентом был купец, прекрасно образован- ный человек, принадлежавший к типу с наивысшей си- лой зрительного воспроизведения. Из-за какого-то бо- лезненного процесса в мозгу он внезапно потерял зри- тельную память, вместе с тем его умственные способ- ности несколько ослабели, оставаясь, впрочем, вполне нормальными. Вскоре он заметил, что может продол- жать дела, применяя свою память совершенно иным пу- тем, и ясно описал отличие нового состояния от преж- него. Всякий раз, как он возвращался в А., куда ему часто приходилось ездить по торговым делам, ему ка- залось, что он въезжает в незнакомый город. Он осмат- ривал памятники, дома и улицы с таким же удивлени- ем, с каким он осматривал бы никогда не виданный прежде город. Когда его попросили описать главное общественное место в А., он ответил: «Я знаю, что та- кое место есть в городе, но не могу представить его себе и ничего не могу сказать о нем». Так же точно он не помнил ни лиц своей жены, ни детей. Даже после того как он пробыл с ними в новом состоянии некото-

208

рое время, он все-таки не мог к ним привыкнуть. Он забывал даже собственное лицо, и однажды заговорил со своим отражением в зеркале, приняв его за отраже- ние другого человека,

Пациент жаловался также на потерю цветовой па- мяти. «Я знаю, что у моей жены черные волосы, но припомнить этот цвет, а также наружность и черты ли- ца жены я не в состоянии». Зрительная амнезия у него распространилась и на все объекты прошлого опыта, начиная с детства: например, отцовский дом, где он про- вел юные годы, он не узнавал. Кроме потери зритель- ной памяти, в нем не замечалось никаких ненормаль- ностей. Отыскивая что-нибудь в своей корреспонденции, он, как и все нормальные люди, перебирает полученные письма, пока не находит нужного. Из «Илиады» он пом- нит лишь несколько первых стихов и должен долго рыться в памяти, чтобы процитировать несколько строк из Гомера, Вергилия или Горация. Складывая числа, он нашептывает их себе. Он вполне ясно понимает, что должен поддерживать память, пользуясь слуховыми об- разами, которые запоминаются им с трудом. Слова и фразы, припоминаемые им, звучат, как эхо, в его ушах, что составляет для него совершенно новое ощущение.

Если он хочет выучить что-нибудь наизусть, напри- мер ряд фраз, то он должен несколько раз подряд гром- ко прочитать их, чтобы запечатлеть в памяти при по- мощи слуха. Когда он впоследствии повторяет вслух те же фразы, каждое слово предварительно выступает со- ответствующим впечатлением внутреннего слуха. Пре- жде подобное ощущение было неизвестно ему.

Если бы у того же лица произошло внезапное рас- стройство не зрительного, а слухового воспроизведения, это составило бы для него гораздо меньшее несчастье.

Нервные процессы, обусловливающие воображение.Большинство авторов-медиков утверждают, что нерв- ные процессы, лежащие в основе воображения, локали- зуются не в тех частях мозга, которые обусловливают. восприятие соответствующих внешних впечатлений. Но. можно дать более простое объяснение этим фактам, предположив, что процессы, обусловливающие и вос- произведение, и восприятие ощущений, совершаются в тех же нервных путях. Воспроизведенные образы все- гда возникают при помощи ассоциации; они всегда бы- вают «внушены» каким-нибудь воспринятым ранее ощу- щением. Ассоциации же (во всяком случае) обусловле-

209

14 —833

209

ны токами, проходящими от одного центра мозговой коры к другому. Если мы теперь предположим, что про. ходящие внутри коры токи не могут вызывать в нерв«ных клетках такие сильные разряды, какие там произ- водятся токами, идущими от внешних органов чувств, то не возникнет никакой надобности приписывать различ- ную локализацию физиологическим центрам восприятия и воспроизведения, чтобы объяснить психологическое различие между теми и другими. Сильному нервному разряду соответствует живой характер непосредствен' ного чувственного впечатления, слабому — бледность воспроизведенного, не имеющего объективной реально-сти образа.

Если мы допустим, что ощущение и воображение обусловлены деятельностью тех же частей мозговой ко- ры, то легко усмотреть очень хорошее телеологическое основание для обособленности процессов восприятия и воображения и для того факта, что процессы, указы- вающие сознанию на наличность некоторой объективной реальности, при нормальном состоянии мозга возника- ют только при посредстве токов, идущих от периферии, а не от соседних частей мозговой коры. Короче говоря, мы здесь можем видеть, почему чувственные процессы должны быть обособлены от всех нормальных процес- сов воспроизведения, как бы последние ни были интен- сивны. Мюнстерберг справедливо замечает по этому поводу: «Если бы мы не обладали таким специфическим распределением физиологических процессов восприятия и воспроизведения, то не были бы в состоянии приспо- сабливать наши действия к окружающим явлениям внешнего мира, не имея возможности отличать действи-тельность от фантазии, наше поведение было бы неце- лесообразным, бессмысленным и мы не могли бы жить».

Иногда, в виде исключения, под влиянием одного только центрального возбуждения происходит нервный разряд, превышающий своей интенсивностью обычную норму. В очень слабых, едва заметных зрительных и слуховых впечатлениях восприятие и воспроизведение етрудом различимы. Ночью, прислушиваясь к очень сла-бому бою отдаленных часов, мы мысленно воспроизво- дим и звук, и ритм боя, так что иногда трудно сказать, был ли последний удар реальным звуком, или он про- дукт нашего воображения. Когда ребенок кричит в от- даленной части дома, то также часто не знаешь, про- должается ли крик в действительности или звучит толь-

210

|[q в нашем воображении. Некоторые скрипачи пользу-ются этим свойством слабых звуков в пьесах, оканчи-вающихся постепенным замиранием звука (diminuendo).Достигнув pianissimo в последней ноте, они, по-видимо-му, продолжают вести смычок, как бы продолжая тянуть звук, но на самом деле не касаются струны. Слу- шатель же дополняет воображением последний звук, подмечая в нем оттенок, более слабый, чем скрипичноеpianissimo. Зрительные и слуховые галлюцинации —другой пример подобных явлений, которые будут рас- смотрены в следующей главе. В заключение упомяну об одном до сих пор еще не объясненном факте: многие наблюдатели (Мейер, Фере, Скотт и Шмидт, занимаю- щийся под моим руководством студент) заметили, что созерцание воспроизведенных образов сопровождается появлением отрицательных зрительных следов, как буд- то сама сетчатка утомляется зрительным воспроизве- дением.

Глава XX. Восприятие

Сравнение восприятия с ощущением. Мы уже говори- ли на с. 27, что чистое ощущение есть абстракция, для которой в душевной жизни взрослого нет соответствую- щей реальности. Сравнительно с чистым ощущением всё, что воздействует на наши органы чувств, вызывает в нас нечто большее: оно возбуждает в мозговых полу- шариях процессы, которые отчасти обусловлены моди- фикациями в строении нашего мозга, произведенными в нем предшествующими впечатлениями; в нашем со- знании эти процессы вызывают идеи, которые так или иначе связаны с данным ощущением. Первой такой идеей является представление того предмета, к которо- му относится данное чувственное свойство. Осознание известных материальных объектов, находящихся перед нашими органами чувств, и есть то, что в настоящее время называется в психологии восприятием. Осознание таких объектов может быть более или менее полным:

оно может заключаться в знакомстве с названием объ- екта и в знании важнейших свойств или во всесторон- нем понимании самых отдаленных отношений данного объекта к другим явлениям опыта. Провести резкую демаркационную черту между скудным и содержатель- ным осознанием невозможно, потому что его содержа-

211

ние, выходящее за пределы грубых первичных ощуще. ннй, обусловлено законами ассоциации, ассоциации же незаметно переходят одна в другую, являясь всеобщим продуктом того же самого ассоциационного механизма. В актах непосредственного осознания ассоциационные процессы играют меньшую роль, в опосредованных —большую.

Таким образом, совместная деятельность физиологи- ческих процессов, обусловливающих воспроизведение и непосредственные ощущения, и есть то, что дает содер- жание нашим восприятиям. Каждый конкретный мате- риальный предмет представляет собой комплекс чув-ственных свойств, с которыми мы впервые знакомились в различные времена. Иные из этих свойств, именно те, которые или отличаются постоянством, или особенно интересны для нас, или имеют практическое значение, мы принимаем за существенные элементы данного пред- мета. К таким свойствам относятся внешние очертания предмета, его размеры, масса и т. д. Другие свойства, более изменчивые, мы считаем несущественными, слу- чайными. Первые свойства мы называем реальностью, последние — ее проявлениями. Например, услышав звук, я говорю: «Экипаж!» Но звук не есть экипаж, а только один из самых несущественных признаков его появле- ния. Настоящий экипаж есть нечто вполне видимое иосязаемое, образ чего был вызван в моем сознании зву- ком. Когда поле моего зрения занято, как, например, в данную минуту образом коричневой плоскости с непа-раллельными краями и неровными углами, и когда я называю этот образ моим массивным четырехугольным библиотечным столо'м, то на самом деле этот образ не есть стол. Он даже не есть стол, поскольку последний служит объектом зрения, если .на него правильно смот- реть. Это искаженный перспективный вид трех сторон предмета, который я мысленно воспринимаю до извест- ной степени цельно и правильно. Задняя часть стола, его прямые углы, его размеры и тяжесть суть черты, которые я осознаю в нем почти так же, как и его наз- вание. Название здесь, конечно, случайная, установлен- ная привычкой ассоциация. «Природа,— говорит Рид,—экономна в своих действиях и не станет предназначать особый инстинкт для того, чтобы сообщить нам знания, которые мы можем быстро приобрести с помощью опыта и привычки». Воспроизведенные свойства, связанные с непосредственно ощущаемыми в один комплекс вещи,

212

умеющей название,— вот материалы, из которых слага- ется мое непосредственное восприятие стола. Дети дол-жны пройти длинную школу воспитания глаза и уха, чтобы научиться воспринимать реальные объекты, вхо- дящие в состав опыта взрослых. Всякое восприятие есть нечто приобретенное.

Восприятие не есть сложное состояние сознания. Тем не менее нет оснований допускать, что процесс восприя- тия предполагает слияние различных ощущений и идей. Воспринимаемый объект есть единичное состояние со- знания, обусловленное, без сомнения, частью перифери- ческими, частью центральными чувственными токами, но ни в каком случае не заключающее в себе простой совокупности ощущений и идей, которые были бы не- медленно вызваны данными токами, если бы сознание не было дополнено иным психическим содержанием. Мы часто замечаем существенную разницу между тем и другим случаем. Чувственные свойства меняются на на- ших глазах. Возьмем уже приведенный однажды при-

л

мер: «Pas de lieu Rhone que nous»; можно перечитывать эту фразу много раз и не замечать ее звукового тожде- ства с «Paddle your own canoe». Как только в нашем уме при чтении этой фразы появились ассоциации с ан- глийскими словами, самые звуки фразы как бы измени- лись. Звуки слов обыкновенно воспринимаются сразу с их значением. Иногда, впрочем, ассоциационные токи на не- сколько мгновений задерживаются (когда ум наш занят чем-нибудь посторонним); в таком случае слова «завяза- ют» в ухе, как отголоски бессмысленных звуков. Затем вдруг их смысл становится ясным. Но в эту минуту нередко с удивлением замечаешь, что сам характер сло- ва как будто изменился. Наш язык стал бы звучать для нас совершенно иначе, если бы мы слушали его, не по- нимая, как иностранный язык, которого мы не изучали. Повышение и понижение интонации, странные стече- ния шипящих и других согласных производили бы в этом случае на наш ум такое впечатление, о котором мы теперь не можем себе и представить. Французы го- ворят, что звуки английского языка напоминают им щебетанье птиц (gazouillement des oiseaux); на англичан их родной язык, разумеется, не производит такого впе- чатления. На многих англичан звуки русского языка, вероятно, произвели бы похожее впечатление. Всем нам хорошо известно резкое изменение интонации и свое- образные стечения шипящих и гортанных в немецкой213

речи, которые представляются немцу совершенно иными.

Вероятно, благодаря именно этому обстоятельству мы нередко, долго глядя на отдельное печатное слово и повторяя его про себя, вдруг замечаем, что оно при- няло совершенно не свойственный ему характер. Пусть читатель попробует пронаблюдать это явление на любом слове страницы. Он скоро станет удивляться тому, как он мог всю жизнь употреблять такое-то слово в таком- то значении. Слово это будет глядеть на читателя со страницы, как стеклянный глаз, не одухотворенный мыслью. Его составные элементы налицо, но смысл уле- тучился. Взглянув на него с новой точки зрения, мы обнажили в нем чисто фонетическую сторону, на кото- рую раньше никогда не направляли внимания: слово воспринималось нами сразу облеченным в свой смысл, а затем мы мгновенно переходили к следующему. Коро- че говоря, слово воспринималось в связи с группами ассоциаций и в таком виде являлось для нас не простым комплексом звуков.

Другую хорошо известную перемену в восприятии можно наблюдать, глядя на ландшафт с закинутой на- зад головой. Это положение наблюдателя несколько на- рушает привычный порядок восприятия; постепенная градация расстояний и других пространственных отно- шений становится неопределенной. Здесь ослабляются репродуктивные или ассоциационные процессы, цвета становятся более яркими и разнообразными, контрасты света и тени — более резкими. То же самое происходит при рассматривании картины, повешенной вверх нога- ми. При таком условии многое в содержании картины остается нам непонятным, но зато мы живее ощущаем цвета и контрасты света и тени и малейшая дисгар- мония в этом отношении чувствуется сильнее. Точно так же, если мы, лежа на полу, будем глядеть снизу на рот человека, говорящего над нами, то изображение его нижней губы будет занимать на нашей сетчатке всегдаш- нее место изображения верхней и будет казаться в не- обыкновенном движении, которое поразит нас из-за то- го, что (за отсутствием обычных ассоциаций, задержан- ных непривычным положением зрителя) мы воспримем одно грубое ощущение, а не часть воспринимаемого обычным путем объекта,

Итак, еще раз повторяю: воспринимая свойства объ- екта, воздействующего на наши органы чувств, мы не испытываем чистого ощущения этих свойств, которое

214

входило бы в восприятие и составляло его составной эле- мент. Чистое ощущение — одно, восприятие — нечто иное: одно не может существовать с другим, потому что их физиологические условия различны. Они могут похо- дить друг на друга, но не могут составлять единого то- ждественного состояния.

Восприятие бывает или вполне определенным, или только вероятным. Главнейшими физиологическими ус- ловиями восприятия служат образовавшиеся в мозгу пути ассоциаций, идущие от внешних чувственных впе- чатлений. Если известное впечатление прочно ассоции- ровалось со свойствами какого-нибудь объекта, то, по- лучая это впечатление, мы почти уверены, что оно свя- зано именно с данным объектом. Так, мы с первого взгляда узнаем и называем по имени известных нам лиц, известные места и т. п. Но в тех случаях, где впе- чатление ассоциировалось с несколькими реальными объектами, представляющими два или более отдельных комплекса однородных свойств, восприятие данного объекта становится неопределенным и о нем можно только сказать, что оно есть вероятное восприятие дан- ного объекта, который производил на нас такое же впечатление.

В неопределенных случаях образование восприятия редко бывает незавершенным: известное восприятие здесь всегда имеет место. Два отдельных комплексаассоциационных элементов не нейтрализуют один дру- гого, не смешиваются и не образуют расплывчатого пят- на. Всего чаще мы сначала воспринимаем один вероят- ный объект во всей его цельности, затем другой — так- же вполне цельный. Другими словами, физиологические процессы вызывают то, что может быть названо «фигур- носознаваемым» (т. е. с определенными очертаниями). Раз в мозгу образовались пути для нервных токов, они непременно образовались в форме связной системы и вызывают представление определенных объектов, а не беспорядочный хаос элементов. Даже когда функции мозга наполовину выбиты из нормальной колеи, напри- мер при афазии, при сонливости, закон фигурного со- знавания сохраняет свое значение. Человек, задремав- ший при чтении книги вслух, будет читать неверно, но не произнесет набор бессмысленных слогов, а сделает ошибки вроде следующих: «отрада» вместо «ограда», «переврал» вместо «перевал» и т. п.— или будет произ- носить вымышленные фразы, которых нет в книге. Так

215

же и в афазии, пока болезнь не приняла опасных раз- меров, пациент начинает произносить не те слова, ка- кие следует. Только при повреждении значительных'участков мозга речь перестает быть членораздельной. Эти факты показывают, как тонка ассоциативная связь, как тонко и в то же время прочно единение между нерв- ными путями, единение, благодаря которому, будучи раз возбуждены одновременно, эти пути впоследсгвиивсегда стремятся возбуждаться вместе, в виде одного систематического целого.

Небольшая группа элементов «это», общая двум системам А и В, может оказать решающее действие или в пользу А, или в пользу В в зависимости от слу- чайного перевеса в ту или другую сторону (рис. 15). Ес- ли в каком-нибудь пункте путь от «этого» к В на мгно- вение оказался более доступным для нервного тока, чем путь от «этого» к А, то равновесие нарушается в поль- зу целой системы В. Токи проникнут через пункт наи- меньшего сопротивления и распространятся по всем пу- тям В, делая образование А все менее и менее воз- можным. В таком случае мысли, соотносительные сА и с В, будут иметь различные объекты, хотя и сход- ные между собой. Впрочем, сходство будет заключаться в какой-нибудь весьма незначительной черте, если об- ласть «этого» очень мала. Таким образом, самые сла- бые ощущения могут повлечь за собой восприятие вполне определенных объектов, если только эти ощуще- ния сходны именно с теми, в которых восприятие дан- ных объектов нуждается для своего возникновения.

Иллюзии. Для краткости условимся рассматриватьА и В (рис. 15) не как мозговые процессы, но как соот- ветствующие им объекты восприятия. Далее предполо- жим, что и А и В суть те объекты, которые с вероят- ностью могут вызвать ощущение, обозначенное мной

216

словом «это», но что в данном случае последнее выз- вано не В, а А. Если здесь «это» напоминает об А, мы получаем правильное восприятие. Если, наоборот, «это» восприятие напоминает о б, а не об А, то в результате мы получаем ложное восприятие, или так называемуюиллюзию. Но и при нормальном восприятии, и при ил- люзии сами процессы тождественны.

Необходимо заметить, что во всякой иллюзии ложно не непосредственное впечатление, а то суждение, кото- рое мы составляем о нем. «Это», если бы мы могли ощущать его обособленным от остального, всегда само по себе было бы истинным впечатлением, оно вводит нас в заблуждение лишь тем, что вызывает за собой. Если «это» есть зрительное впечатление, то оно может, например, вызвать мысль о наличности перед нами такого объекта осязания, которого на самом деле не оказывается в опыте. Так называемые обманы чувств,которым давали древние скептики много толкований, не суть, собственно говоря, обманы чувств—это, ско- рее, обманы интеллекта, ложно истолковывающего дан- ные чувства. Бинэ подчеркивает, что объект ложного вывода всегда в таких случаях принадлежит другому чувству, а не тому, к которому относится «это». Зри- тельные иллюзии, вообще говоря, результаты ошибок осязательных и мышечных ощущений: и ложно воспри- нимаемый объект, и эксперимент, исправляющий ошиб- ку, в этих случаях осязательного характера.

После этих предварительных замечаний рассмотрим подробнее явления иллюзии. Они возникают главным образом благодаря двум причинам. Ложный объект воспринимается нами или потому, что он является самой привычной, давно знакомой или наиболее вероятной причиной «этого», хотя именно в данном случае реаль- ная причина «этого» что-нибудь иное; или потому, что ум наш занят всецело мыслью об определенном объекте, и «это» всего более склонно вызвать именно его в дан- ную минуту. Иллюзии первого типа наиболее важны, ибо сюда относится группа постоянных иллюзий, кото- рым подвержены все люди и от которых можно отде- латься только путем долгого опыта.

Иллюзии первого типа. Один из древнейших приме- ров этой иллюзии мы находим у Аристотеля. Скрестите два пальца и начните катать между ними горошину^вставочку или какой-нибудь другой небольшой предмет. Он покажется двойным (рис. 16). Робертсон дал очень

217

удачное объяснение этого яв- ления. Он заметил: когда предмет соприкасается сна- чала с указательным, а за- тем со средним пальцем, оба соприкосновения, по-видимо- му, происходят в различных точках пространства. При- косновение к указательному пальцу кажется выше, хотя палец на самом деле находится ниже; прикосновение к среднему — ниже, хотя палец в действительности выше. Те стороны пальцев, к которым мы прикасаемся в дан- ном случае, при нормальном их положении не находят- ся в пространстве рядом и обыкновенно не касаются од- ного предмета; поэтому один предмет, касаясь их обо- их, кажется находящимся в двух местах, т. е. кажется двумя различными предметами.

В зрительных ощущениях есть группа иллюзий, ко- торые мы истолковываем согласно обычным приемам, хотя они вызваны необычными объектами. Таковы фи- гуры, видимые в стереоскопе. Каждый глаз видит в нем по картине, причем картины отличаются между со- бой весьма немногим; находящаяся против правого гла- за представляет изображение предмета немного пра- вее, находящаяся против левого — изображение того же предмета немного левее. Изображения, получаемые обоими глазами от телесных предметов, отличаются не- сходством именно такого рода, так что мы обычным путем реагируем на полученные впечатления и видим одно телесное изображение. Если переставить изобра- жения, то мы получим полую форму предмета, ибо она дала бы глазу именно такие несходные изображения. С помощью псевдоскопа, прибора, изобретенного Уит- стоном, мы имеем возможность глядеть на телесный предмет и в то же время видеть каждым глазом изо- бражение, получаемое от предмета другим глазом. При этом мы воспринимаем телесный объект в виде вогну- той формы, но лишь в случае, если есть вероятие, что он на самом деле вогнутой формы.

Таким образом, процесс восприятия остается верным закону: мы всегда реагируем на ощущение, если воз- можно, определенным способом, и изменение способа этого настолько вероятно, насколько вероятна наличность в данном случае соответствующего объекта. Например, человеческое лицо никогда не воспринимается в псевдо-

218

скопе в виде вдавленной формы, так как совмещение представления вогнутой формы и очертаний человече- ского лица не входит совершенно в наши привычки. На том же основании легко превратить вогнутое изображе- ние в выпуклое или раскрашенную соответствующим образом внутренность маски — в выпуклую поверхность.

Своеобразные иллюзии движения предметов полу- чаются, когда глазные яблоки двигаются помимо нашей волн. Выше (глава VI) мы видели, что зрительное ощу- щение движения возникает первоначально благодаря движению изображения по сетчатке. Впрочем, в начале движения это не относится ни к внешнему объекту, ни к глазам. Такое определенное отнесение движения воз- никает позднее и подчиняется при своем развитии неко- торым простым законам. Мы верим, что предмет двига- ется, а глаза неподвижны, всякий раз, испытывая на сетчатке ощущение движения. Благодаря этому у нас возникает зрительная иллюзия после быстрого враще- ния на одной ноге: нам кажется, что окружающие пред- меты продолжают вращаться вокруг нас в том же на- правлении, в каком за мгновение перед тем вращалось наше тело. Это объясняется тем, что глаза при таких ус- ловиях бывают возбуждены так называемым nystagmus(дрожание), в их орбитах возникает дрожание, которое можно наблюдать при головокружении после вращения у всякого человека. Так как эти дрожания бессознатель- ны, то ощущения движения, вызываемые ими на сетчат- ке, относятся нами обыкновенно к внешнему объекту. Через несколько секунд вращение исчезает. Оно может быть прекращено, если мы произвольно сосредоточим глаза на какой-нибудь точке.

Существуют иллюзии движения противоположного характера; их каждый мог наблюдать на железнодо- рожных станциях. Обыкновенно, если мы сами двига- емся вперед, то все наше поле зрения скользит по сет- чатке назад. Если мы двигаемся в экипаже с окном, в повозке или в лодке, то все неподвижные предметы, ви- димые нами, как будто скользят в противоположном направлении. Поэтому всякий раз, как мы замечаем, что все предметы, видимые в окно, двигаются в одном направлении, мы реагируем на это впечатление обыч- ным путем, предполагая перед нами неподвижное поле зрения и приписывая движение экипажу, окну в нем и самим себе. Таким образом, когда мы сидим в вагоне на станции, а перед нами проходит и останавливается

219

другой поезд, причем его вагоны заслоняют собой все •поле зрения, затем поезд этот начинает двигаться да- лее, нам кажется, будто мы сами начали двигаться, в то время как другой поезд стоит на месте. Впрочем, ес-ли при этом нам удалось мельком увидеть через окна движущихся вагонов или через промежутки между ва- гонами часть станции, иллюзия собственного движения мгновенно пропадает, и мы тотчас замечаем движение другого поезда. Здесь мы опять делаем только наибо- лее привычный, кажущийся нам наиболее вероятным вывод из непосредственных ощущений.

Другая иллюзия при движении объяснена Гельм- гольцем. Когда мы глядим из окна быстро мчащегося поезда, то большинство попадающихся на пути предме- тов: дома, деревья и т. д.— кажутся очень малыми. Это происходит оттого, что мы в первое мгновение во-спринимаем их несоответственно близко, так как их параллактическое движение назад непривычно быстро для нас. Выше было сказано, что при нашем движении вперед предметы кажутся нам движущимися назад, и чем они ближе, тем быстрее совершается их кажущее- ся перемещение. Таким образом, относительно большая скорость движения назад так прочно ассоциировалась с близостью предмета, что, замечая эту скорость в дви- жении предмета, мы считаем его находящимся близко. Но при данном размере изображения предмета на сет- чатке чем ближе предмет, тем меньшей нам кажется его натуральная величина. Таким образом, чем скорее мы двигаемся в поезде, тем ближе кажутся нам дома и деревья, а чем ближе они кажутся, тем меньшими они должны выглядеть (при той же величине изобра- жения на сетчатке). Ощущения, связанные с конвер- генцией и аккомодацией глаза и с переменой разме- ров изображения на сетчатке, порождают иллюзии при оценке размеров объектов и расстояний между ними. Подобные иллюзии принадлежат также к первому типу.

Иллюзии второго типа. Сюда относятся иллюзии, при которых мы воспринимаем ложный объект, потому что наш ум занят им всецело в момент восприятия и всякое ощущение, которое хоть сколько-нибудь с ним связано, сообщает толчок цепи ожидаемых образов и порождает в нас убеждение, что ожидаемый объект действительно перед нами. Вот всем хорошо знакомый пример подобной иллюзии: «Охотник, подстерегая ку- лика в засаде, вдруг замечает, что поднялась и мель-

220

кает среди листвы птица, по размеру и оперению напо- минающая кулика; не имея времени определить даль- нейшее сходство этой птицы с куликом, охотник немед-ленно умозаключает от сходства цвета и размеров к наличию остальных свойств кулика, стреляет и к вели- чайшей досаде находит дрозда, а не кулика. Со мной случилась именно такая иллюзия, и я едва верил гла- зам своим, что убил дрозда, так убедительно стало для меня под влиянием воображения ложное восприятие»(Romanes. «Mental evolution in animals»).

Таковы же иллюзии в играх, в ожидании врагов, в страхе перед мертвецами и т. п. Всякий, ожидающий в сильном страхе появления чего-нибудь в темном месте, примет любое неожиданное впечатление за это явление. Дети, играющие в «палочку-воровку», преступники, ук- рывающиеся от преследователей, суеверные люди, спе- шащие через лес или кладбище при лунном свете, че- ловек, заблудившийся в лесу, девушка, робко назначив- шая возлюбленному свидание вечером,— все они под- вержены звуковым или зрительным иллюзиям, которые заставляют их сильно волноваться, пока иллюзия не прекратится. <...>

Так называемые корректорские иллюзии. Я помню, как однажды вечером в Бостоне, поджидая омнибус с надписью: «Mount Auburn», который мог бы доставить меня в Кембридж, я прочитал на дощечке приехавшего омнибуса именно эти два слова, между тем как на ней (я узнал впоследствии) было написано: «North Avenue».Иллюзия была чрезвычайно жива: я едва поверил, что глаза обманули меня. Аналогичные иллюзии возникают при чтении. Лица, постоянно читающие газеты и ро- маны, не могли бы читать так быстро, если бы для во- сприятия слов им нужно было воспринимать отчетливо каждый отдельный слог и каждую отдельную букву. Более половины букв читатели дополняют воображени- ем, и, наверное, менее половины воспринимается ими с напечатанной страницы. Если бы это не было так, если бы мы воспринимали каждую букву в отдельности, то типографские ошибки в хорошо знакомых нам словах никогда не пропускались бы незамеченными. Дети, ко- торые еще не привыкли разом охватывать мыслгнноцелые слова, читают так, как напечатано. Напечатанное нашими же буквами, но на иностранном языке мы чи- таем настолько медленнее, насколько содержание кни-ги нам менее понятно и насколько медленнее мы мо-

221

жем охватывать мысленно слова. Но тем скорее при этом замечаем опечатки. Вот почему произведения, на- писанные на латинском, греческом и в особенности ев- рейском языках, содержат менее опечаток, так как ис-правляются немецкими корректорами с большей тща- тельностью в иностранных сочинениях, чем в произве-дениях, напечатанных на их родном языке. Двое моих знакомых знали еврейский язык, один — очень основа- тельно, другой — поверхностно; однако последний пре- подавал еврейский язык в учебном заведении. Когда однажды он обратился к приятелю с просьбой помочь исправить упражнения учеников, выполненные на еврей- ском языке, то оказалось, что преподаватель умел го- раздо лучше находить даже самые мелкие ошибки вextemporalia (импровизациях) своих учеников, чем его ученый приятель, потому что ученый привык слишком быстро охватывать смысл целого слова, не разбираясь в его частях (Lazarus. «Das Leben der Seele»). В разго- ворной речи половина звуков, якобы воспринимаемых нами извне, дополняется нашим слуховым воображе- нием. Привычная нам речь понятна, даже когда произ- носится тихим голосом или звучит издалека. Речь на малознакомом языке при тех же условиях непонятна:

идеи связаны с определенными звуками в последнем случае не так прочно, как в нашем родном языке, и по- тому не возникают с такой быстротой в нашем уме по поводу известных звуковых впечатлений.

В силу подобных же причин удостоверение личного тождества приводит к баснословным заблуждениям. До- пустим, человек был свидетелем происшествия или бы- стро совершенного преступления и унес с собой зри- тельное впечатление увиденного. Впоследствии его вы- зывают на очную ставку с подсудимым, образ которого он тотчас же мысленно переносит в обстановку проис- шествия и отождествляет с личностью мельком виден- ного преступника, хотя вполне возможно, что подсуди- мый даже никогда не был на месте преступления. То же наблюдается на так называемых сеансах с материа- лизацией, которые устраивают шарлатаны-медиумы: в темной комнате человек видит облеченную в легкое газовое одеяние фигуру, которая шепотом говорит ему, что она его покойная мать (сестра, жена или дочь), и бросается ему на шею. Темнота, материализованные фигуры и ожидание делают то, что желанный образ вполне овладевает его воображением, и не удивитель-

222

но, если он вследствие этого видит в материализован- ной фигуре внушенное ему лицо умершей. Эти шарла- танские сеансы могли бы доставить драгоценный мате- риал для психологии восприятия, если бы можно было собрать о них поболее точных данных. В гипнотическом трансе всякий внушаемый объект ясно воспринимается. У некоторых лиц способность воспринимать внушение более или менее сохраняется и после пробуждения. Можно предположить, что при благоприятных условиях подобная восприимчивость может обнаруживаться у людей, вовсе не впадающих в гипнотический транс.

Восприимчивость к внушению могут проявлять все органы чувств, хотя некоторые крупные авторитеты в психологии выражали сомнение по поводу того, что эта деятельность воображения могла вводить в заблуждение наши непосредственные чувства. Всякому случалось за- мечать роль внушения в сфере обонятельных ощущений. Когда в квартире повреждена труба для стока нечистот, мы призываем водопроводчика, чтобы прекратить рас- пространившееся зловоние: нерадивый водопроводчик делает вид, что починил трубу, получает деньги и ухо- дит, мы же на некоторое время успокаиваемся, вообра- жая, что дурной запах уменьшился. Определяя темпе- ратуру и чистоту воздуха в доме, мы также принимаем нередко то, что, по нашему мнению, должно быть, за то, что есть. Вообразив, что вентилятор закрыт, мы на- чинаем жаловаться на духоту. Когда оказывается, что на самом деле он открыт, впечатление духоты пропа- дает.

То же замечается на чувстве осязания. Всякий зна- ет, как благодаря осязательной иллюзии чувственные свойства данного предмета кажутся одними и затем вдруг по исчезновении иллюзии обнаруживается, что они совершенно иные: например, прикоснувшись рукой в темноте к чему-нибудь мокрому или волосатому, мы испытываем на мгновение чувство отвращения или стра- ха, пока не признаем в осязаемом предмете хорошо знакомую нам вещь. Даже подобрав на скатерти после обеда ничтожную крошку картофеля, которую мы при- няли за крошку хлеба, мы испытываем на несколько мгновений неприятное чувство отвращения, пока не определим, что такое у нас в руке.

В слуховых ощущениях иллюзии изобилуют. Каждый может привести множество примеров, когда какой-ни- будь звук казался ему совершенно иным благодаря то-

223

му, что рассудок приписывал этому звуку иную внеш- нюю причину. Однажды, когда у меня сидел приятель, забили часы с курантами на очень низком регистре. «Слышишь,— говорит мне приятель,— шарманка игра- ет в саду!» Узнав настоящий источник звука, он был очень удивлен. Со мной самим случилась иллюзия по- добного рода. Поздно ночью я читал, вдруг в верхней части дома раздался страшный шум, прекратился и за- тем через минуту возобновился. Я вышел в зал, чтобы прислушаться, но шум не повторялся. Только я успел вернуться к себе в комнату и сесть за книгу, снова под- нялся тревожный, сильный шум, точно перед началом бури или наводнения. Он доносился отовсюду. Крайне встревоженный, я снова вышел в зал, и снова шум пре- кратился. Вернувшись во второй раз к себе, я вдруг обнаружил, что шум производила своим храпом малень- кая собачка, шотландская такса, спавшая на полу. При этом достойно внимания, что, раз обнаружив истинную причину шума, я уже не мог, несмотря на все усилия, возобновить прежнюю иллюзию.

Чувство зрения изобилует иллюзиями обоего типа. Никакое чувство не дает таких изменчивых впечатле- ний от одного и того же предмета, как чувство зрения. В зрении более, чем в каком-либо другом чувстве, мысклонны принимать непосредственные ощущения за по- казатели определенных свойств внешних объектов; ни- какое другое чувство не вызывает в нашей памяти с такой непосредственностью представление известной вещи и, следовательно, восприятия последней. Воспри- нимаемая нами вещь всегда напоминает (как мы уви- дим ниже) объект какого-нибудь отсутствующего в со- знании в данную минуту ощущения; она напоминает обычно какой-нибудь иной зрительный образ, который служит показателем реального явления. Это постоянное сведение наших непосредственно данных зрительных образов к более устойчивым, соответствующим действи- тельности формам побудило некоторых психологов оши- бочно полагать, будто нашим первоначальным зритель- ным ощущениям вовсе не присуща никакая прирожден- ная форма.

Можно привести немало любопытных примеров слу- чайных зрительных иллюзий. Я ограничусь одним — из моих собственных воспоминаний. Я лежал на койке па- рохода, прислушиваясь к тому, что делали матросы на палубе, как вдруг, повернув глаза к окну, совершенно

224

отчетливо увидел главного машиниста: он вошел в мою каюту, стал у окна и смотрит через него на часовых. Пораженный его внезапным появлением в моей каюте, я начал наблюдать за ним и удивился тому, как долго он остается неподвижным в одном и том же положении. Наконец я заговорил с ним и, не получив ответа, при- поднялся на койке; тогда только я заметил, что прини- мал за машиниста мою шапку и сюртук, повешенные на гвоздь около окна. Иллюзия была совершенно пол- ная: машинист имел своеобразную внешность, эта вне-шность сохранилась для меня и в иллюзии, но, когда иллюзия была обнаружена, восстановить ее оказалось почти невозможно.

Апперцепция. В Германии со времен Гербарта в психологии отводится значительное место процессу, на- зываемому апперцепцией. Воспринимаемые нами извне идеи или ощущения апперципируют при посредстве мас- сы идей, уже имеющихся предварительно в сознании. Очевидно, что с такой точки зрения процесс, описанный нами в качестве восприятия, есть процесс апперцептив- ный. Таково всякое узнавание, классифицирование, наи- менование объектов опыта. Сверх непосредственных восприятии все дальнейшие наши психические процессы по поводу восприятии суть также апперцептивные про- цессы. Я не пользуюсь словом «апперцепция», так как с ним в истории философии связаны весьма различные значения, и если несколько расширить гербартовскоезначение этого слова, то под понятие апперцепции по- дойдут и «психическая реакция», и «истолкование ощу- щений», и «концепция», и «ассимиляция», и «переработ- ка психических впечатлений», и, наконец, просто «мыш- ление».

Впрочем, анализировать так называемые апперцеп- тивные процессы, выходящие из рамок непосредствен- ного восприятия, едва ли стоит, ибо такие процессы встречаются в нашей психической жизни в бесконечном разнообразии. Слово «апперцепция» может служить названием для совокупности всех психических факторов, названных нами ассоциациями, и легко видеть, что дан- ный объект опыта вызовет в нас то или другое пред- ставление в зависимости от обладаемых нами в данную минуту «психостатических условий» (выражение Льюи- са), иначе говоря, от нашего характера, привычек, па- мяти, воспитания, предшествующего опыта и настрое- ния в данную минуту — словом, от всей нашей природы

225

225

15 —83R

и психического склада. Мы ничего не выиграем в пол- ноте психологических знаний, если будем называть всю совокупность этих психических факторов апперципирую- щей массой, хотя в известных ситуациях, конечно, такое название удобно. Я склонен думать, что это название лучше было бы заменить термином Льюиса «ассимиля- ция», как наиболее подходящим в данном случае.