Смерть и воскрешение патера Брауна (сборник)

– Конечно, мы под подозрением, – выпалил Уэйн. – Вы уже однажды любезно разъяснили мне, что я мог бы напасть на башню с аэроплана.

– Нет, – с улыбкой поправил его патер Браун, – это не совсем так. Вы сами мне описывали, как могли бы это проделать. Это-то и было особенно любопытно.

– А обо мне он, кажется, думал, что я убил Мертона из индейского лука, – проворчал Крейк.

– Я считал это совершенно неправдоподобным, – заявил патер Браун с кислой гримасой. – Сожалею, если я поступал нехорошо, но у меня не было другого способа прощупать почву. Трудно представить себе что-нибудь нелепее предположения, будто капитан Уэйн в момент убийства крейсировал у окна на огромной машине и никто этого не заметил; не менее нелепо предположение, будто почтенный старый джентльмен стал бы играть в индейца, прячась за несуществующими кустами с луком и стрелами, чтобы убить человека, которого он мог бы убить и другим, несравнимо более простым способом. Но мне надо было выяснить, имели ли капитан Уэйн и мистер Крейк какое-либо отношение к этому делу. И мне пришлось обвинить их, чтобы доказать их непричастность.

– Что же убедило вас? – спросил Блейк, адвокат, подавшись вперед всем телом.

– То волнение, которое они проявили, когда поняли, что их подозревают, – ответил патер Браун.

– Не поясните ли вы свои слова?

– Если позволите, – сказал патер Браун, который прекрасно владел собой. – Я, безусловно, считал, что мой долг – подозревать их, как и всех остальных. Я подозревал мистера Крейка и капитана Уэйна, иными словами, я взвешивал, насколько возможен тот факт, что один из них совершил преступление. Я тогда сказал им, что уже сделал свои заключения, а сейчас объясню, какого рода были эти заключения. Я убедился в том, что они не виновны, по их поведению в тот момент, когда они осознали свое положение и пришли в негодование. Пока они не подозревали, что их могут обвинить, они буквально свидетельствовали против себя. Они разъяснили мне, как могли бы совершить преступление. Потом вдруг сообразили, что их подозревают. За этим последовало непритворное потрясение, гневные крики… Будь они виновны, они выдали бы себя задолго до того, как сообразили, а в данном случае они сообразили раньше, чем я успел выдвинуть против них обвинение. Этого никогда не случается с настоящим преступником. Он или сразу настораживается и огрызается, или до конца разыгрывает ни о чем не подозревающую невинность. Во всяком случае он не станет сначала усугублять свое положение, а потом, вскочив, бешено отрицать и опровергать подозрение, которое сам же навлек на себя. Убийца всегда так болезненно насторожен, что не может сначала забыть о своей причастности к данному делу, а затем спохватиться и начать горячо отрицать свою связь с ним. Так я испытал вас, а также и некоторых других – по причинам, о которых мы не будем сейчас распространяться. Вот, например, секретарь… Впрочем, речь не об этом. Я только что говорил с Уилтоном по телефону, и он разрешил мне поделиться с вами кое-чем. Новости довольно важные. Я полагаю, что в данный момент вам всем известно, кто такой Уилтон и какую он преследовал цель?

– Он выслеживал Даниэля Рока и говорил, что не успокоится, пока не доберется до него, – отозвался Питер Уэйн. – Я также слышал, что он сын старого Хордера и что для него это было делом кровной мести. Надо думать, он и сейчас разыскивает этого Рока.

– Так знайте же, – сказал патер Браун, – что он нашел его.

Питер Уэйн в волнении вскочил с места.

– Нашел убийцу?! – воскликнул он. – И что же, убийца уже под замком?

– Нет, – серьезно продолжал патер Браун. – Я сказал, что новости важные. Боюсь, что бедняга Уилтон взял на себя огромную ответственность. Боюсь, что теперь ответственность лежит на нас. Уилтон выслеживал преступника и… в тот момент, когда припер его к стене, он, как бы это сказать, сам… взял на себя функции правосудия…

– Вы хотите сказать, что Даниэль Рок… – начал юрист.

– Я хочу сказать, что Даниэль Рок умер, – подтвердил патер Браун. – Произошла отчаянная схватка, и Уилтон убил его.

– Поделом негодяю, – проворчал мистер Гикори Крейк.

– Трудно осуждать Уилтона за убийство такого злодея, особенно принимая во внимание тот факт, что это кровная месть, – поддержал дядюшку Уэйн.

– Я с вами не согласен, – сказал патер Браун. – Хорошо разглагольствовать об этом, сидя здесь. Сейчас мы защищаем самосуд и беззаконие, но мы первые пожалеем, если нам придется отказаться от своих законов и свобод. Да, кроме того, логично ли оправдывать какими-либо мотивами убийство, совершенное Уилтоном, не справившись даже, не было ли у Даниэля Рока таких побуждений, которые могли бы послужить к его оправданию? Сомневаюсь, что Рок был заурядным убийцей. Возможно, это был маньяк, стоявший вне закона, бредивший чашей, требовавший ее с угрозами и убивавший только в борьбе. Обе его жертвы были найдены мертвыми в нескольких шагах от дома. Против поступка Уилтона говорит, прежде всего, то, что мы никогда не сможем выслушать Даниэля Рока и узнать его точку зрения.

– Будет вам! Еще чего не хватало – слушать оправдания убийцы и шантажиста! – вскипел Уэйн. – Если Уилтон прикончил мерзавца, он сделал хорошее дело, и довольно об этом.

– Вот именно, вот именно, – поддержал его дядюшка, энергично кивая головой.

Лицо патера Брауна приняло еще более серьезное выражение. Он медленно обвел глазами собравшихся.

– Вы и в самом деле такого мнения? – спросил он.

Патер Браун вдруг вспомнил, что он англичанин, что здесь он на чужбине, среди чужестранцев, пусть даже и друзей. В груди у них пылали страсти, несвойственные его народу.

– Хорошо, – со вздохом сказал патер Браун. – Вы, значит, решительно готовы простить этому несчастному его преступление? В таком случае я могу, не опасаясь за него, сообщить вам кое-какие подробности.

Он неожиданно поднялся на ноги. И хотя никто не понял, с какой целью он это сделал, по спинам собравшихся пробежал холодок.

– Уилтон убил Рока не совсем обычным способом, – начал он.

– Как же он его убил? – резко спросил Крейк.

– Стрелой.

Сумерки сгущались. Дневной свет тускнел за большим окном внутренней комнаты, где был убит великий миллионер. Глаза всех собравшихся машинально повернулись к этому окну. Но никто не проронил ни звука. Наконец, Крейк произнес срывающимся, старческим голосом:

– Что… что вы говорите? Брандер Мертон был убит стрелой… Тот негодяй… тоже стрелой…

– Одной и той же стрелой, – объявил патер Браун, – и в тот же самый момент.

Снова воцарилось молчание, тяжелое, напряженное молчание, потом молодой Уэйн начал:

– Вы хотите сказать…

– Что ваш друг Мертон и Даниэль Рок – одно и то же лицо, – заявил патер Браун. – И другого Даниэля Рока вам никогда не найти. Ваш друг Мертон всегда с ума сходил по коптской чаше и, кажется, поклонялся ей, как идолу. В дни своей юности, весьма необузданной, он, чтобы заполучить ее, убил двух человек. Впрочем, я все еще думаю, что эти две смерти лишь случайно оказались связанными с грабежом. Как бы то ни было, вся эта история стала известна человеку по имени Дрейдж, и тот шантажировал Мертона. Уилтон же преследовал иные цели. Думаю, что он открыл правду лишь после того, как попал сюда. Он охотился на Даниэля Рока, и кончилась эта охота здесь, в этом доме, в той комнате, где он расправился с убийцей своего отца.

Долгое время все молчали. Старый Крейк вдруг забарабанил пальцами по столу и пробормотал:

– Брандер, верно, был сумасшедшим, сумасшедшим…

– Но как же нам быть? – всполошился Питер Уэйн. – Что делать? О, это все меняет! Что скажут газеты?! Брандер Мертон был очень видной фигурой!

– Да, я также полагаю, что это все меняет, – негромко заговорил Бернард Блейк, адвокат. – И мы вынуждены…

Патер Браун ударил по столу так, что стоявшие на нем стаканы зазвенели. И всем показалось, будто таинственная чаша, которая все еще стояла в соседней комнате у окна, ответила слабым эхом.

– Нет! – крикнул он, как выстрелил. – Ничего это не меняет! Я дал вам возможность пожалеть беднягу, найти ему оправдание, но вы и слышать не хотели. Вы все оправдывали такое сведение личных счетов. Вы говорили, что Рока следовало прикончить, как дикого зверя, без суда и следствия. Что он получил по заслугам. Прекрасно! Если Даниэль Рок получил по заслугам, то и Брандер Мертон получил по заслугам! Выбирайте: либо ваш жестокий самосуд, либо наша скучная законность! О, во имя Неба, пусть беззаконие или законность будут одинаковы для всех, пусть перед лицом того ли, другого ли – все будут равны!

Никто не ответил, только адвокат проворчал:

– Что скажет полиция, узнав, что мы намерены простить убийцу?

– Что она скажет, если я сообщу ей, что вы его уже простили? – возразил патер Браун.

Помолчав, он продолжал более мягким тоном:

– Я лично готов рассказать всю правду, если ко мне обратятся власть имущие. Вы же можете поступать как вам заблагорассудится. Но фактически это ничего не изменит. Уилтон звонил мне, чтобы сказать, что я могу открыть вам всю правду, так как к тому времени, когда вы ее узнаете, он будет уже вне пределов досягаемости!

Патер Браун медленно прошел в соседнюю комнату и остановился у столика, подле которого умер миллионер. Коптская чаша стояла на прежнем месте, и он некоторое время смотрел, как горели, переливаясь всеми цветами радуги, ее камни, затем перевел взгляд на голубую бездну неба.

Собака-оракул

– Да, – сказал патер Браун, – я люблю собак, но только до тех пор, пока из них не делают божества.

Хорошие рассказчики не всегда бывают хорошими слушателями. В своих рассказах они блещут умом, но когда их перебивают, будто впадают в остолбенение. Собеседником патера Брауна был человек с целой кучей идей и историй – восторженный юноша по имени Фьенн, с острым взглядом голубых глаз и белокурыми волосами, которые, казалось, были зачесаны назад не только щеткой, но и всеми ветрами мира. Он мгновенно прервал поток своего красноречия и лишь после нескольких секунд недоуменного молчания понял весьма простой смысл слов патера Брауна.

– Вы хотите сказать, что люди чересчур превозносят собак, – промолвил он. – Не знаю. По-моему, собаки – изумительные создания. Порой мне кажется, что они знают гораздо больше нас.

Патер Браун ничего не ответил. Он продолжал рассеянно, но очень нежно гладить по голове крупного сеттера, сидевшего у его ног.

– Так вот, – сказал Фьенн, с прежним жаром возобновляя свой монолог, – в той истории, которая привела меня к вам, как раз замешана собака. Я говорю об «убийце-невидимке». История сама по себе достаточно странная, но самое загадочное в ней, по-моему, собака. Конечно, все преступление – тайна. Каким образом был убит старик Дрюс, если, кроме него, в беседке никого не было…

Рука, ритмично поглаживавшая собаку, на мгновение остановилась.

– А! Стало быть, это произошло в беседке? – спокойно спросил патер Браун.

– Я думал, вы прочли подробности в газетах, – ответил Фьенн. – Подождите минутку. Кажется, у меня есть при себе вырезка с подробным отчетом. – Он достал из кармана газетную вырезку и передал ее священнику.

Тот поднес ее к своим мигающим глазам и углубился в чтение, продолжая свободной рукой почти бессознательно гладить собаку. Его поведение вызывало в памяти притчу о человеке, правая рука которого не ведает того, что творит левая.

«В связи с загадочным преступлением в Кранстоне, Йоркшир, вспоминаются все детективные романы, в которых фигурируют преступники, проникающие в запертые двери и окна и покидающие наглухо закрытые помещения. Как уже сообщала наша газета, полковник Дрюс был заколот кинжалом в спину, причем орудие преступления исчезло бесследно.

Беседка, в которой был найден труп, имеет только один выход, прямо на главную аллею сада. Однако, по странному стечению обстоятельств, и сама аллея, и вход в беседку находились под наблюдением в момент совершения преступления, что подтверждается рядом свидетельских показаний. Беседка находится в самом конце сада, у изгороди. Центральная аллея обсажена цветами и ведет без единого поворота к самой беседке. Таким образом, никто не мог бы пройти по ней незамеченным. Иного же доступа к беседке не было.

Патрик Флойд, секретарь убитого, утверждает, что он имел возможность обозревать весь сад целиком в тот момент, когда полковник Дрюс в последний раз появился на пороге беседки, так как он, Флойд, в это самое время подстригал живую изгородь сада, стоя на стремянке.

Джэнет Дрюс, дочь покойного, подтверждает показания Флойда. По ее словам, она все время сидела на террасе виллы и смотрела, как работает Флойд. То же самое показывает и брат ее, Дональд Дрюс, стоявший у окна своей спальни в халате (он в тот день поднялся поздно) и глядевший в сад. Все эти три показания, в свою очередь, совпадают с показаниями соседа Дрюсов, доктора Уолентайна, беседовавшего на террасе с мисс Дрюс, и с показаниями адвоката покойного, мистера Обри Трейла, который, по-видимому, был последним из видевших полковника живым – за исключением, разумеется, убийцы.

Все эти показания воссоздают нижеследующую картину: приблизительно в половине четвертого пополудни мисс Дрюс, пройдя по аллее, приблизилась к беседке и спросила своего отца, когда он будет пить чай. На это мистер Дрюс ответил, что он вовсе не хочет чая и что он ждет своего адвоката, мистера Трейла, за которым он уже послал. Мисс Дрюс отошла и, встретив мистера Трейла в аллее, проводила его к беседке. Через полчаса мистер Трейл вышел из беседки; одновременно с ним на пороге появился и полковник, находившийся, по всей видимости, в добром здравии; он был даже в несколько приподнятом настроении, ибо в тот день его посетили еще гости – два племянника… Однако, ввиду того, что последние были на прогулке в течение всего этого времени, они не могли дать никаких более или менее существенных показаний.

По слухам, полковник был в довольно натянутых отношениях с доктором Уолентайном, но последний в тот день имел лишь непродолжительное свидание с дочерью покойного, к которой он, как говорят, весьма неравнодушен. Адвокат Трейл, по его словам, оставил полковника в беседке одного, что подтверждается также показаниями Флойда, засвидетельствовавшего, что никто не входил в беседку после Трейла. Десять минут спустя мисс Дрюс вновь пошла по направлению к беседке и, не дойдя до конца аллеи, увидела, что ее отец в белом полотняном костюме лежит на полу беседки. Она издала вопль, который привлек всех прочих на место происшествия. Войдя в беседку, они нашли полковника лежащим без признаков жизни подле опрокинутого соломенного кресла. Доктор Уолентайн, еще находившийся в поместье, установил, что смертельная рана была нанесена стилетом[8]. Лезвие прошло под лопаткой и пронзило сердце. Вызванная полиция тщательнейшим образом обыскала всю усадьбу и ее окрестности: стилет, однако, не был найден».

– Так, стало быть, на полковнике Дрюсе был белый костюм? – спросил патер Браун, откладывая газетную вырезку.

– Да, он привык носить белый костюм в тропиках, – несколько удивленно ответил Фьенн. – По его собственным словам, он пережил там множество разных приключений. И, как мне кажется, причиной его нелюбви к Уолентайну было именно экзотическое происхождение доктора. Так или иначе, вся эта история – загадка. Газетный отчет достаточно точен. Лично я не присутствовал при самой трагедии. Я как раз гулял с племянниками Дрюса и собакой – той самой, о которой я хотел с вами поговорить. Зато я видел сцену театра перед самым поднятием занавеса: прямую, как стрела, аллею, обсаженную голубыми цветами и упирающуюся в беседку, адвоката, идущего по ней в черном сюртуке и цилиндре, рыжую голову секретаря, орудующего своими ножницами где-то наверху, над живой изгородью. Эта голова была видна издалека, и если свидетели говорят, что они видели ее все время, то, значит, так оно и было. Этот рыжий секретарь Флойд – занятный тип. Расторопный, подвижный парень, ежеминутно готовый взяться за чужую работу – вот хотя бы, как тогда, за работу садовника. Я думаю, он американец. Во всяком случае у него американские взгляды на жизнь.

– Ну а адвокат? – спросил патер Браун.

Несколько секунд царило молчание. Потом Фьенн заговорил тихо, как бы про себя:

– Трейл показался мне не совсем обычным человеком. В своем длинном черном сюртуке он выглядел почти франтом, хотя элегантным его никак нельзя было назвать – очень уж бросались в глаза его длинные, пышные черные бакенбарды, каких уже не носят со времен королевы Виктории. У него было торжественное выражение лица и манеры тоже торжественные и утонченные. Время от времени он как бы вспоминал, что нужно улыбнуться. И, когда он улыбался, обнажая свои белые зубы, он, казалось, терял некоторую долю своей импозантности, и в лице его чудилось что-то фальшивое, что-то неискреннее. Впрочем, это, может быть, было вызвано тем, что он чувствовал себя смущенным; он все время трогал то свой галстук, то булавку в галстуке. Если бы я мог подозревать кого-либо… Но к чему говорить, когда раскрыть преступление все равно невозможно? Никто не знает, кем оно совершено. Никто не знает, как оно совершено. За одним, впрочем, исключением, ради которого я и завел этот разговор. Собака знает все!

Патер Браун вздохнул и рассеянно промолвил:

– Вы были там в качестве друга юного Дональда? Он не пошел гулять вместе с вами?

– Нет, – ответил Фьенн, улыбаясь. – Молодой повеса лег спать на заре и встал около полудня. Я гулял с его двоюродными братьями – молодыми офицерами, приехавшими из Индии. Мы болтали о пустяках. Насколько мне помнится, старший из них, Герберт Дрюс, специалист по коннозаводству, говорил о недавно приобретенной им кобыле и о нравственных качествах человека, продавшего ее. А брат его, Гарри, жаловался на неудачу, постигшую его в Монте-Карло. Я упоминаю обо всем этом только для того, чтобы подчеркнуть, что наша прогулка носила самый тривиальный характер. Единственное, что было в ней мистического, это собака.

– Какой породы была собака? – спросил священник.

– Такой же, как эта, – сказал Фьенн. – Я заговорил об этой истории из-за вашего замечания – вы сказали, что не стоит верить в собак. Та собака – сеттер, довольно крупный, по кличке Нокс. По-моему, его поведение было еще таинственнее, чем само убийство. Как вам известно, поместье Дрюса расположено на берегу моря. Мы прошли вниз по берегу около мили и потом вернулись другой дорогой. По пути мы миновали очень любопытную скалу, известную во всей округе под названием Скалы судьбы. Она представляет собой один огромный камень, лежащий в состоянии неустойчивого равновесия на другом, – малейший толчок может опрокинуть его. Скала не очень высока, но очертания ее довольно мрачные и необычные – по крайней мере они показались мне таковыми. На моих спутников скала, по-видимому, не произвела никакого впечатления. Возможно, что я уже начал ощущать некоторое напряжение в атмосфере, ибо я стал торопить моих спутников домой, чтобы не опоздать к чаю. Ни у меня, ни у Герберта Дрюса не было часов, и мы окликнули его брата, который отстал от нас, чтобы закурить трубку под прикрытием живой изгороди. Он громко крикнул нам: «Двадцать минут пятого!» И голос его прозвучал как-то странно в сгущающихся сумерках: казалось, что он возвещал о чем-то ужасном. Его беспечность только усиливала это впечатление. Впрочем, так всегда бывает с предзнаменованиями. И действительно, часы сыграли в тот день поистине зловещую роль. Ибо, согласно показанию доктора Уолентайна, бедняга Дрюс был убит как раз около половины пятого.

Ну, дальше… Мы решили, что в нашем распоряжении есть еще десять минут, и пошли побродить по берегу. Ничем особенным мы там не занимались – бросали камни и палки в воду и заставляли собаку плыть за ними. Но мне лично сумерки казались зловещими, а тень от Скалы судьбы давила мне на сердце, точно свинцовый груз. И вот тут-то случилось нечто удивительное. Нокс только что достал из воды тросточку Герберта, и Гарри бросил свою туда же. Собака опять кинулась в воду, но через несколько минут, как раз в половине пятого, устремилась обратно к берегу, вылезла из воды, остановилась перед нами, внезапно подняла морду и издала самый горестный вой, какой мне когда-либо приходилось слышать.

«Что случилось с собакой?» – спросил Герберт, но никто из нас не мог ответить.

Наступило молчание, длившееся еще долго после того, как жалобный вой собаки замер на пустынном берегу. А потом это молчание было нарушено. Клянусь жизнью, оно было нарушено приглушенным женским воплем, донесшимся к нам из-за изгороди! Мы тогда не знали, что означает этот вопль; но мы узнали впоследствии. Этот вопль издала мисс Дрюс, когда увидела труп своего отца.

– Вы забегаете вперед, – спокойно сказал патер Браун. – Что случилось потом?

– Сейчас я вам скажу, что случилось потом, – ответил Фьенн с мрачным воодушевлением. – Когда мы вернулись в сад, мы первым делом натолкнулись на адвоката Трейла. Я его вижу как сейчас, с его черными бакенбардами, в черном цилиндре, на фоне голубых цветов, подступающих к беседке; и, как сейчас, я вижу вдали зловещие очертания Скалы судьбы на фоне заката. Лицо Трейла было в тени, но, клянусь богом, я видел, что он улыбается, скаля свои белые зубы.

Как только Нокс увидел Трейла, он кинулся вперед, остановился посередине аллеи и начал лаять на него бешено, надрывисто, злобно, как бы изрыгая проклятия, почти членораздельные в своей лютой ненависти. И Трейл съежился и побежал по аллее, обсаженной цветами.

Патер Браун вскочил на ноги, охваченный удивительным нетерпением.

– Стало быть, собака уличила его? Так? – крикнул он. – Собака-оракул обвинила его в убийстве? А вы не посмотрели, как летят птицы – по левую руку от вас или по правую? А вы не спросили авгуров, какой вид имели жертвенные животные? Я надеюсь, что вы не преминули произвести вскрытие собаки и освидетельствовать ее внутренности? Вот они – те научные доказательства, к которым прибегаете вы, проклятые гуманитарии, когда вы хотите лишить человека жизни и чести!

Фьенн несколько секунд глядел на него, разинув рот. Наконец он собрался с духом и пролепетал:

– Позвольте… что случилось? Что я сделал такого?

В глазах священника снова появилось выражение робости – робости человека, который налетел в темноте на фонарный столб и испугался, что ушиб его.

– Простите, пожалуйста, – промолвил он с искренним огорчением, – я в отчаянии. Простите мне мою грубость.

Фьенн поглядел на него с любопытством.

– Порой мне кажется, что вы самая загадочная из всех загадок, – сказал он. – Как бы там ни было, вы вольны не верить в собачью тайну, но вы не можете игнорировать тайну человеческую. Вы не можете отрицать, что в тот самый момент, когда собака выскочила из воды, хозяин ее был убит самым непостижимым и таинственным образом. Что касается адвоката, то тут дело не только в собаке – есть и другие весьма любопытные детали. Как вам уже известно, доктор и полиция явились на место преступления немедленно. Уолентайн еще не успел дойти до дома, когда его вызвали обратно, и он тотчас телефонировал в полицию. В силу этого, а также благодаря уединенному положению поместья, представлялось возможным обыскать самым тщательным образом всех лиц, находившихся поблизости. Точно так же были обысканы вилла, сад и берег. Орудие преступления найдено не было. Исчезновение стилета почти так же таинственно, как исчезновение убийцы.

– Исчезновение стилета… – повторил патер Браун, кивая.

– Итак, – продолжал Фьенн, – я вам уже говорил, что у этого Трейла была странная привычка хвататься рукой за галстук, и в особенности за булавку в галстуке. Булавка эта, как и он сам, имела вид подчеркнуто щеголеватый, но не модный. Она была украшена каким-то камнем с разноцветными концентрическими кругами, похожим на глаз. И то обстоятельство, что Трейл сам привлекал внимание к этому камню, действовало мне на нервы. Мне казалось, что он – циклоп с одним глазом посередине груди. Булавка эта была очень длинной, и мне пришло в голову, что беспокойство Трейла по поводу сохранности ее вызвано главным образом тем, что на самом деле она была длиннее, чем казалась с первого взгляда, – короче говоря, что она имела длину стилета.

Патер Браун задумчиво кивнул.

– Делались ли какие-либо иные предположения относительно орудия убийства? – спросил он.

– Делались, – ответил Фьенн, – одним из племянников. Сначала мы решили, что Герберт и Гарри Дрюс едва ли смогут быть нам полезными в производстве дознания. Но, тогда как Герберт оказался типичнейшим кавалерийским офицером, не интересующимся ничем, кроме лошадей, его младший брат, Гарри, служивший, как выяснилось, в индийской полиции, кое-что понимал в этих вещах. В некоторых отношениях он был знающим парнем. Даже слишком знающим, как мне показалось. Дело в том, что он, невзирая на формальности, сразу же отмежевался от полиции и стал действовать на собственный страх и риск. Он до тех пор был, я бы сказал, безработным сыщиком и набросился на это дело с пылом, несвойственным любителю. С ним-то у меня и произошел спор по поводу орудия убийства – спор, давший нам кое-что новое. Начался он с того, что я рассказал, как собака лаяла на Трейла. Гарри Дрюс заметил, что собака в момент величайшей злобы не лает, а рычит.

– Он совершенно прав, – вставил священник.

– Далее он заметил, что если уж говорить о собаке, то он слышал, как Нокс в тот самый день рычал и на других лиц – в частности, на секретаря Флойда. На это я ему возразил, что он опровергает сам себя, ибо преступление не может быть приписано сразу двум или трем людям – и менее всего Флойду, невинному, как школьник. Не следует забывать, что его все время видели в саду на стремянке, откуда его рыжая шевелюра была не менее заметна, чем красное оперение попугая. «Я знаю, что мое предположение кажется вам нелепым, – ответил мне мой коллега, – но не откажитесь спуститься со мной на минутку в сад. Я покажу вам кое-что, чего никто еще не видел». Весь этот разговор имел место в день убийства, и в саду все было по-прежнему; стремянка все так же стояла у изгороди, и подле нее мой вожатый остановился и поднял из густой травы некий предмет. То были садовые ножницы; на них была запекшаяся кровь.

Наступило краткое молчание, потом патер Браун неожиданно спросил:

– Зачем адвокат приходил в поместье?

– По его словам, полковник послал за ним, чтобы внести кое-какие изменения в свое завещание, – ответил Фьенн. – Кстати, по поводу завещания я позволю себе упомянуть еще об одном обстоятельстве: завещание было подписано не в тот день.