Бэзил Хоу. Наши перспективы (сборник)

Тетя больше ничего не сказала, ибо кротость в соединении с некоторым налетом светскости всегда заставляли ее отступать перед хозяйской решительностью племянницы. Кэтрин, которая, как правило, не забывала взглянуть на проблему с разных сторон, вдруг добавила: – Но что же делать с лодкой?

– Нельзя ли найти где-нибудь крытый причал? – спросил Люсьен.

– На несколько миль вокруг нет ничего подобного, – уверенно проговорила Кэтрин. – Боюсь, нам придется отправиться на ней домой по реке.

– На вашем месте я не решился бы отправиться на ней даже по суше, – робко заметил Хоу. – Я как раз собирался предложить свою помощь, а потом позабыл: мне не составит никакого труда отогнать старую добрую каравеллу в ее уютное гнездышко, пока вы будете трястись по железной дороге. В этом случае я советовал бы вам поскорее идти в противоположном направлении – на станцию. Так что же, все готовы?

– О, мистер Хоу, – сказала Кэтрин, взглянув на него, – это так любезно с вашей стороны.

– Будет еще любезнее, если вы позволите мне отправиться своей дорогой, – поспешно заметил он. – Будьте добры, Люсьен, передайте мне вон ту корзину. Здесь довольно сыро, вы не находите?

Ощетинившись зонтами, пестрая компания вступила под ревущие потоки дождя. Управляли движением этой невеселой процессии, торопливо обмениваясь односложными репликами, два члена группы – старшая из девушек, спешащая через лужи и грязь во главе шеренги, и замыкавший ее длинноногий молодой человек с вороньим лицом и высоко поднятым воротником. Ветер и ливень неистовствовали изо всех сил, так что временами наши естествоиспытатели почти не слышали друг друга. И лишь однажды между порывами ветра, когда сплошная пелена воды чуть поредела, Маргарет разобрала слова, слетевшие с тонких губ Хоу: “Однако небо совсем затянуло, похоже, дождя не миновать”.

Вскоре Бэзил Хоу уже шагал назад по направлению к реке, оставив своих новых друзей на станции. Несмотря на вечно насупленные брови, он вовсе не был пессимистом и все же невольно задумался о природе вещей, когда в тот самый момент, как его спутники исчезли из виду, дождь стал слабее и выглянуло солнце, разрывая тучи на лоскутки и отгоняя их вместе с непогодой к самому горизонту. Он двигался молча и только с шипением насвистывал сквозь зубы, и наконец, выбравшись на берег реки, легко и стремительно приблизился к узловатой нахохлившейся иве, под которой рвалась с привязи лодка.

– Какие, однако же, милые люди, – пробормотал он, ухватившись за дерево и перебираясь в раскачивающуюся посудину. – Совсем не ждут от собеседника блестящего ума.

Он начал поспешно распределять балласт и легкую поклажу, наклоняясь к днищу лодки, и после нескольких минут молчания снова заметил: “Удивительно милые. Никогда не думал, что познакомлюсь с такими милыми людьми”. Сказав это, он продолжил возиться со снаряжением. Погруженный в это занятие, он услышал, как на поросшем деревьями склоне хрустнула ветка, и поднял голову. На берегу в тени величественных сосен стояла погруженная в живописную печаль девушка в разодранном ветками платье; ее глаза, влажные от слез, сверкали сквозь разметавшиеся пряди огненно-рыжих волос. Это была Гертруда после двух часов блужданий в зарослях шиповника. За эти два часа она прошла все ступени доступного для человека отчаяния, то терзаясь яростными приступами презрения ко всем и каждому, то упиваясь сознанием оскорбленной добродетели, то рассыпая ядовитые упреки, то мучаясь от жалости к себе и душевной жажды. Бледная и опустошенная, она вышла к реке и обнаружила у берега Бэзила Хоу, который весело и сосредоточенно насвистывал себе под нос, готовя лодку к отплытию.

– О, мисс Грэй! – воскликнул он, заметив одинокую фигуру на склоне. – Так вы не отправились домой поездом! Простите мою навязчивость, но не позволите ли помочь вам спуститься? Отчего же вы не последовали за вашими сестрами?

Гертруда была не на шутку измотана и с радостью отозвалась бы на веселые нелепости Хоу, но, как все обиженные люди (а состояние это довольно заурядно), она сочла, что слишком легко сдать позиции будет ниже ее достоинства, а потому, отвернувшись и пиная ствол дерева, сказала:

– Я с ними не встретилась.

– О, вам обязательно надо встретиться, я это устрою, – оживленно отозвался Хоу. – Это такие интересные люди! И потом…

Голова и спина Гертруды дрогнули, и было слышно, что она не может сдержать смех. Хоу продолжал плавно и спокойно:

– В любом случае вам лучше войти в лодку, если, конечно, вы не предпочитаете идти на буксире. Могу я вам помочь? – и он протянул ей руку.

Внезапное любопытство подтолкнуло Гертруду ему навстречу, и она сказала, подняв глаза:

– Значит, вы отведете лодку домой?

– Не уверен, – отвечал он. – Скорее это она отвезет меня. Подозреваю, мы будем везти друг друга по очереди, как человек и осел. Под человеком я разумею лодку, конечно же. Думаю, – добавил он, отталкивая лодку от берега, – нам стоит действовать, как подобает подлинным мореходам. А потому должен попросить, если вас это не затруднит, отставить разговоры и свистать наверх всех, кого послало нам Провидение. Если это не слишком противоречит вашим планам, было бы неплохо, насколько это возможно, травить помалу. Сам я периодически травлю, и обычно как раз помалу. Страшно подумать, как часто я этим занимаюсь…

Так, болтая о чем попало, лишь бы спутница не заметила, что к ней вернулась ее прежняя веселость, он предоставил лодке двигаться по течению, пока наконец не смог взяться за весла. Повисла небольшая пауза, и они сидели, в молчании глядя друг на друга. Гертруда видела перед собой темную сухопарую фигуру, мрачную и настороженную, точно хищная птица, на фоне сверкающих отмелей и гаснущего заката, а Хоу – диковатую девушку с разгоряченным лицом, залитым теплым светом заходящего солнца. Гертруда сидела, наполовину свесившись через борт лодки. Он с удивлением заметил, какой тонкой и хрупкой она была. Трудно было представить себе более разительный контраст, глядя на эту бойкую и странную дикарку с ее стихийными порывами и неистовым самолюбием и ее спутника, строгого, спокойного, элегантного молодого человека, примечательного разве что сдержанным дружелюбием и странноватым чувством юмора. Но они были похожи тем, что оба таили в себе загадку, и никто до сих пор не подобрал ключ к их подлинной натуре. Даже сидя в лодке, они продолжали приглядываться друг к другу.

Когда они двинулись по течению реки, Гертруда наконец сказала:

– По-моему, это очень любезно с вашей стороны, мистер Хоу, отвести лодку домой.

– Как я уже отметил, – сказал он, подворачивая манжеты, – это любезно скорее с ее стороны.

Он взялся за весла и стал орудовать ими в блекнущем свете угасающего дня. После минутного молчания Гертруда заговорила снова, задумчиво, но по-прежнему резко:

– Что вы думаете о мистере Флери, мистер Хоу?

В ее вопросе слышалось любопытство, но обращено оно было не на Люсьена, а на ее собеседника. Он ответил не задумываясь:

– Наш кузен из Флери – средоточие множества ослепительных добродетелей. Единственное, что меня в нем расстраивает, так это его совершеннейшая бесхребетность: поднимите его руку, задайте ей определенное положение, и она послушается вас, а стоит вам ее уронить, все придется проделывать заново. Разве возможно всерьез иметь дело с человеком, который настолько не в ладах с самим собой? По отдельности все в нем мило, а в целое не соберешь.

Это было далеко не все, что раздражало рассудочного до мозга костей Хоу в Люсьене и его сестре, но большего он и не собирался никому рассказывать. Он не испытывал священной дрожи пророка, обличающего людские пороки, и не хотел изображать ничего подобного. Кузена с кузиной он видел насквозь, знал, что они слабые, эгоистичные люди, лишенные прочных убеждений, и все же любил их, всеми силами развлекал и ни в коем случае не желал бы причинить им боль. Можно считать это милосердием, дружелюбием или язычеством, но таким уж он был человеком.

– А Сесиль вам нравится, мистер Хоу? – полюбопытствовала Гертруда.

– Видите ли, она моя кузина, а потому я мало ее знаю. Но я заметил, что вы с ней дружны, и я не могу сомневаться, что она на верном пути. Иногда она кажется мне взбалмошной и, быть может, не слишком скромной, но она по-своему восприимчива к прекрасному. То же можно сказать и о Люсьене, а он ведь даже играет в футбол. Но я думаю, в одном отношении Сесиль определенно повезло.

– В каком же? – спросила Гертруда.

– С друзьями, – просто ответил он.

Гертруда почувствовала, будто у нее внутри сдвинулось что-то давным-давно застывшее. Ей крайне непривычно было, чтобы ее влияние считали благотворным, но этот сухопарый джентльмен явно не старался польстить. Она чувствовала в его голосе искреннее уважение, и это ее радовало. Он все работал веслами, двигая лодку по темным сонным водам, а сумерки вокруг них сгущались.

– Вы когда-нибудь говорили с Кэтрин? – спросила Гертруда, предпринимая третью попытку подобрать к нему ключ.

– Я говорил со всеми, кто способен слышать, – решительно и строго сказал он, – и среди прочих и с вашей злосчастной сестрой. Но только она быстро со мной разделалась. Она из тех людей, что предпочитают пользоваться речью как молотом, а не как детской погремушкой.

В этом портрете Гертруда мгновенно узнала свою сестрицу, и ее любопытство вспыхнуло ярким пламенем.

– Да, она бывает резковата, – осторожно заметила девушка.

– Видите ли, только долговязая и бесполезная вереница позвонков вроде меня может позволить себе мягкотелость, – задумчиво проговорил Хоу. – А она вынуждена разрываться, чтобы всюду успеть, вот и приходится действовать решительно. Конечно, я знаю ее не так хорошо, как вы, а потому не могу так же ею восторгаться. Но я чувствую, что она человек дела.

И снова Гертруда ощутила непривычную благодарность за незаслуженное уважение и внимательно посмотрела на Хоу, который задумчиво взирал на темный пейзаж прозрачными голубыми глазами. Она почувствовала, что от ее первого впечатления – будто он холодный и уравновешенный скептик – не осталось и следа. В ней проснулось что-то вроде благоговения перед этим чопорным великодушием, но почему же это великодушие заперто так глубоко внутри? Почему речь так поверхностна и карикатурна? Она чувствовала, как новой искрой в ней все сильнее разгоралось неуемное желание разгадать загадку Бэзила Хоу. Она снова взглянула в мрачное лицо своего сфинкса и решилась на личный вопрос:

– Вы останетесь тут на все лето, мистер Хоу? – спросила она.

– Я здесь на службе не века своего, но всех времен[6], – произнес он. – Мой верный и преданный отец, сейчас он в Америке, поручил мне договориться с моими бедными родичами и пожить у них (разумеется, за соответствующую компенсацию) до тех пор, пока я не изучу юриспруденцию и не пройду необходимую подготовку, чтобы оправдывать преступника за его деньги и отбирать у невиновного его невиновность. После начала практики, получив назначение от Верховного судьи, я, вероятнее всего, отправлюсь к отцу, оставив безутешных кузена и кузину До сих пор я делил с ними кров в домишке на Глостер-плейс, а после их переезда к этому негостеприимному океану был сочтен верным и продолжаю делить с ними корку хлеба. Словом, я забрался на их корабль с решительностью, которой хватило бы, чтобы взять на абордаж пиратское судно. Такова моя жизнь, мисс Грэй.

– И она вам нравится? – не подумав, выпалила Гертруда.

– О, я почти так же счастлив, как король или как дитя, как луч солнца или еще что-нибудь такое же счастливое и беззаботное. Кисмет, так, кажется, это называют.

Она не совсем поняла его, да и сам он не вполне представлял, что имеет в виду, но увидев, как она хмурится, поспешил объясниться.

– Я на самом деле чуть более в своем уме, чем вам могло показаться, – проговорил он с улыбкой. – Не нужно извинений. Очень многие думают, что моя крыша являет собой не лучший образец кровельного искусства. Но, поверьте, я не причиню вам зла.

Последние слова были сказаны так же беззаботно, как и все прочее, но в них отчетливо слышался вполне серьезный смысл. Тайна этого человека, казалось, растет, по мере того как сквозь щели в его панцире все больше просвечивает незащищенная плоть. Гертруда хотела задать еще один вопрос, но боялась задеть его излишней настойчивостью. Но затем, и это было очень характерно для ее чувств по отношению к нему, она вдруг ощутила неудержимое желание сделать по-своему и посмотреть, обидится он или нет.

– Мистер Хоу, – спросила она, – а вы хотите быть адвокатом?

– Видите ли, – сказал он доверительно, – Лорд-канцлер так настойчиво мне это предлагал, да и мистер Глэдстоун считает это знаком личного расположения к нему, так что меня не оставили бы в покое, если бы я не согласился. Эти люди, мисс Грэй, на редкость докучливы.

Гертруда посмотрела на него с затаенным восторгом: все-таки он был невероятно мил, ведь он ответил ей, даже не заметив, что вопрос был почти бестактным.

– Ну вот и родные берега, – сказал он, когда их лодка закачалась у крытого причала. – Не будете ли вы так любезны и не передадите ли мне вон тот столбик?

Она подтянула лодку поближе к мосткам, уцепившись за одну из опор. Перехватив опору, Хоу уверенным движением подвел лодку к пристани. Когда он помогал Гертруде выбраться на сушу, отпустив очередное странное замечание, снова заставившее ее рассмеяться, она уже знала, что приобрела друга, пусть и такого, которого пока не вполне могла понять.

Глава 6

День покоя

Назавтра было воскресенье. Мистер Бэзил Хоу встал, по обыкновению, рано и с обычной тщательностью и аккуратностью оделся в свой обычный, строгий и поношенный костюм. Трудно было бы найти человека, менее претендующего на звание денди, но неизменная аккуратность внешнего вида красноречиво свидетельствовала о замечательной цельности натуры, проявлявшейся во всем, что он делал. Его манеры были так же неброски и постоянны, как его костюм.

Надев видавшую виды, но тщательно начищенную шляпу (которой он никогда не изменял) и откопав видавший виды, но хорошо сохранившийся молитвенник, он с неизменной своей молчаливой стремительностью отправился в церковь, движимый не столько сознательным религиозным порывом, сколько наиболее характерной своей особенностью – аскетической страстью к обществу себе подобных.

– Я как раз к увертюре, – пробормотал Хоу, занимая место на боковой скамье. – А вот и знак зверя, все, как положено, – заметил он, бросив взгляд на огромное распятие, возвышающееся за алтарем. – Высока, увы, слишком высока[7]. Впрочем, для грегорианских штучек и призывания Вечного Духа Мироздания нужна хорошая акустика.

Все это было сказано без тени насмешки: зубоскальство не значилось в арсенале Бэзила Хоу. Он подмечал комичность общепринятых установлений, но вовсе не собирался на них нападать.

Он оглядел маленькую, но полную народа церковь, и его проницательный взгляд, засветившись радостью, задержался на трех осиянных солнцем женских головках. Сестры Грэй сидели на своей фамильной скамье. Мы не можем в точности сказать, о чем Бэзил думал, когда его строгие голубые глаза так надолго остановились на трех безотчетно боготворимых головках, но он был растроган до глубины души, ощутив ни с чем не сравнимое обаяние святости, чистоты и полноты жизни, те чувства, которые добрая семья даже больше, чем отдельный хороший человек, пробуждает в сердце того, кто достаточно чуток. Не будем винить Хоу за посторонние мысли в церкви; искренний интерес к нашим набожным ближним, в котором нет ничего нездорового, – едва ли не единственная подлинно христианская черта нынешнего традиционного благочестия. Это отголосок братских пиров и молитвенных собраний первых христиан, лишенных того благоговения перед ритуалом, которое позднее прокралось в церковь из язычества.

– Похоже, графине Гринкрофт сегодня молитвы не впрок, – проговорил он, беспокойно вглядываясь в бледный и серьезный профиль Кэтрин. – Надеюсь, мы вчера, как сказали бы специалисты, не вытрясли из нее всю душу. Леди Маргарет, по-видимому, исповедует более жизнерадостное богословие. Что же до моей достопочтенной подруги, что сидит поодаль, вероучение вообще не в ее вкусе. Я слышал, такой тип этнологи называют татарским. Она была достаточно любезна со мной, что говорит о некоторых ресурсах ее характера, – и все же я не погрешу против истины, если скажу, что она принадлежит к монголоидам.

“От гордыни и тщеславия, от жестокосердия, зависти, злобы и всякого осуждения, благой Господи, избави нас” – литания шла своим чередом, и Хоу, обычно бдительный и вовсе не склонный к мечтательности, обнаружив, что они уже добрались до середины, поспешил присоединиться к молитве. Впрочем, сейчас у него плохо получалось думать о службе: в эту минуту его религией были три окруженные сиянием фигуры. И на одной из них, более своевольной, более притягательной, более беспокойной, чем две другие, его мысли задерживались с интересом и заботой, подобающими скорее старшему брату.

Три девушки также преклонили колени, но осмелимся предположить, что молились они не с большим рвением, чем он, хоть и не имели столь же веского повода для рассеянности. Это утверждение может показаться излишне категоричным, но мой долг состоит в том, чтобы осторожно напомнить читателю об очень характерном и благородном типе английских девушек и сказать правду, какой бы она ни была. Не думаю, что у них есть то, что можно назвать личной верой. В куда большей степени таковая была у Хоу, пусть на его особый рассудочный манер.

Даже у Сесиль, когда она молилась в своей римско-католической часовне, веры, пусть и несколько болезненно-экстатической, было больше. Личная вера – достояние сироты, бродяги, человека мира, но не детей, подобных сестрам Грэй, выросших в здоровых и благополучных семьях, где религия считается чем-то неясным, красивым, правильным, словом, чем-то само собой разумеющимся.

Из всей службы Хоу в тот день запомнил только апостольское послание. Это был Павлов гимн любви, и некоторые стихи глубоко поразили его. Проповедь он всегда ждал с интересом интеллектуального порядка, тем же, с каким стремился к книгам и ученым теориям, и всегда в большей или меньшей степени обретал ожидаемое. В это воскресенье все вышло иначе: очень шумный, хотя и неглупый молодой человек просил денег, то и дело колотя рукой по кафедре, так что монеты буквально выпрыгивали из карманов прихожан, и грозя небесной карой тем, кто откажется внести свою лепту. Он произносил имя Христа, как бандит с большой дороги, к ужасу путника, выкрикивает условный сигнал своим товарищам. По-видимому, он был искренне и горячо убежден, что нужды его отдельно взятого прихода распространяются на любую частную собственность собравшихся в этот день прихожан, и орудовал словом, как кинжалом, расправляясь с любыми возможными возражениями.

Немигающий взгляд Хоу с подчеркнутой почтительностью и холодной сосредоточенностью был устремлен на пунцовое лицо священнослужителя все время, пока тот метал с кафедры громы и молнии нестяжательства. Когда же прихожане, толпясь, устремились к выходу, и сестры Грэй, встретив Хоу на крыльце, поинтересовались, что он об этом думает, Хоу, чьи юные годы прошли в Шотландии, с готовностью ответил:

– Очень ревностный служитель культа и с большим вкусом толкует вероучение. Что и говорить, оно выходит у него весьма аппетитным.

– Мистер Хоу, – тихонько спросила Гертруда, – а что вы на самом деле думаете об этой проповеди?

Он разом забыл о двух других девушках и обратился к той, кого отчасти понимал.

– Мне показалось, проповедник был чем-то взволнован, – сказал он. – Но у него все же хватило мужества и бесстыдства быть искренним. Все лучше, пожалуй, чем скулеж викария, поскольку здесь хотя бы была тема, пусть и говорил он только о деньгах. Но меня не слишком увлекают подобные проповеди. Если кто-то станет таким же образом просить денег для отца или брата вне стен церкви, его тут же сочтут приставалой и отправят на все четыре стороны. Почему же, когда ты сам не собираешься прикарманить эти деньги, можно забывать правила вежливости и хорошего тона? Почему нужно делать благое дело столь диким способом? Если я раздам все имение мое бедным, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы, как заметил, кажется, Юлий Цезарь[8].

Цитата из Писания, даже с таким экстравагантным добавлением, звучала очень непривычно в устах этого сухого, склонного к легкомысленным остротам человека, и Гертруда пристально вгляделась в его лицо, которое сейчас особенно напоминало бронзовую маску и говорило ей меньше, чем когда-либо прежде.

– Мне и самой он никогда не нравился, – сказала она с неожиданным воодушевлением.

– Полагаю, ему очень нужны деньги, – проговорила Кэтрин, и в ее голосе слышалась симпатия к человеку практического склада.

– Осмелюсь заметить, в этом не может быть никаких сомнений, – послушно согласился Хоу. – По правде говоря, он даже намекнул на это в своей проповеди.

Маргарет рассмеялась.

– Да, он немного чудной, наш священник. К примеру, никогда не снимет шляпы перед знакомыми дамами, потому что считает это неприличным для лица духовного звания.

На лице Хоу мелькнуло не свойственное ему резко неприязненное выражение, но голос его был совершенно спокоен.

– Боюсь, мне этого не понять. Мои природные способности к различению смысла чужих поступков не слишком значительны, но, мне кажется, он слишком благоговеет перед собственным достоинством. Христианская история знает джентльменов, не считавших зазорным оказывать дамам знаки внимания. Колодцы в этих краях, видимо, малоизвестны[9]. Я ничего не имею против тех, кто высоко ценит свое служение. Что там, я и сам буду весьма высокого мнения о своем служении, когда, наконец, выясню, в чем же оно состоит, но, думаю, будь я Папой Римским, я снял бы перед дамой свою тиару.

Еще некоторое время Хоу и Кэтрин были увлечены легкой и непринужденной беседой. Маргарет и Гертруда наблюдали за этим с немалым удивлением; они всегда относились к своей серьезной и высоконравственной старшей сестре с чем-то вроде благоговения и не встречали никого, кто мог бы совладать с ней. А потому сейчас они с искренним восхищением наблюдали за тем, как этот бесстрашный и забавный балагур играючи укрощает ее серьезность и с безукоризненным тактом и учтивостью заставляет ее смеяться над своей беззаботной болтовней. До сих пор еще никому не удавалось проделать с нею что-нибудь подобное. Строго говоря – никто даже не пытался. Лишь один раз Хоу немного перегнул палку, когда сказал в ответ на вопрос о поэзии Эмерсона:

– Да, я пробовал его читать. Должен, однако же, признаться, что он мне напомнил Иезекиилевы кости. Слишком уж сух.

Кэтрин нахмурилась, так как была приучена не одобрять подобные неуважительные замечания, а этот разговорчивый джентльмен отпускал их, не задумываясь. Однако ее молчание было прервано звонким и переливчатым смехом, ободряющим, дерзким, дружеским. Это смеялась Гертруда. Но Гертруда ошибалась, если думала, что Кэтрин обижена. Ничуть не бывало: во-первых, ее давно уже покорил темноволосый и словоохотливый собеседник, а во-вторых, как и полагается воспитанной девушке, она не считала возможным исследовать своих друзей с холодной отвлеченностью ученого. Так, за разговорами, они подошли к дверям дома, где девушек встретила их тетушка, мисс Торнтон.

– Итак, – сказала дама, с тем особенным жестом, который выражает удовольствие у людей, желающих продемонстрировать свою светскость, – чем удивил вас сегодня мистер Джекс?

– О, очень забавным трюком, – учтиво ответил Хоу. – Он стоял на задних лапах, положив передние на кафедру, и просил подачку.

Днем Люсьен, Сесиль, Гертруда и Хоу отправились вместе за город, лазать по бесконечным холмам и нависающим над морем утесам. Хоу со всей серьезностью отзывался на малейшее изменение ландшафта, способного удивить своим разнообразием разве что жителя Паддингтона. Он самозабвенно отпускал банальнейшие замечания; к этому занятию он порой питал необъяснимую склонность.

Вечером Гертруда собиралась пить чай у Сесиль, так что вскоре после их возвращения она в первый, но никак не в последний раз сидела за столом вместе со своим новым другом. Впоследствии, в период их доброго соседства, у двух семейств совместные чаепития вошли в привычку. Это было счастливое для всех время: Сесиль и Гертруда, взявшись за руки, сбегали по лестнице к чаю, Маргарет откладывала книгу, чтобы составить им компанию, Кэтрин с рыцарственной решимостью разливала чай, а Хоу порхал позади них с бесконечными бутербродами, замечаниями и объяснениями, слыша которые присутствующие едва не давились от смеха. Это было счастливое и беззаботное время, но двоих в этой компании, казалось, что-то беспокоит. Одной из них была Гертруда: при всей услужливости и добродушном юморе Хоу в нем, словно в потаенной комнате, скрывались неведомые силы, и подобрать ключ к двери было непросто. Это не давало упрямой девушке покоя. Вторым же был Хоу, но что томило его, Гертруде было неведомо, как неведомо это и нам.

Однажды вечером, вернувшись домой после прогулки, Хоу увидел, что его ждет письмо, подписанное округлым и красивым почерком, в котором явно чувствовалась вчерашняя школьница. Он распечатал его и обнаружил внутри открытку, на которой было написано: “Мисс Грэй просит мистера Бэзила Хоу оказать ей честь, согласившись сопровождать ее на званый вечер во вторник, 17 числа сего месяца. Вечер с танцами. RSVP[10]”. Несколько мгновений он всматривался в эти строчки, после чего бережно положил письмо на каминную полку в своей спальне. Отошел, вернулся и снова посмотрел на него, почему-то нахмурившись, и после, расставляя по местам свои книги, он то и дело возвращался в спальню, чтобы взять что-нибудь или вытереть пыль, но на самом деле – чтобы взглянуть на открытку на каминной полке. На его лице лежала печать того самого напряженного беспокойства.

Глава 7

Признание Бэзила Хоу

Во вторник, 17 числа того же месяца, в день, обозначенный на открытке, ближе к вечеру, Гертруда сидела на диване, дожидаясь Хоу, а на коленях у нее свернулся пушистый белый котенок, который достоин отдельного рассказа. На прошлой неделе Хоу предложил показать ей свои книги, и она, дрожа от предвкушения, что вот-вот ступит в заветные владения своей неразрешимой ходячей загадки, поднялась по лестнице. В комнате, темной, опрятной и строгой, как костюм и манеры ее жильца, на двух книжных полках, не слишком изящных, но вполне добротных, располагались в два ряда заметно потрепанные книги, и среди них красовались собрание сочинений Браунинга, два или три романа Теккерея, “Новые арабские ночи” Стивенсона и карманное издание Уолта Уитмена. На стене висела небольшая гравюра Дюрера, а пара фехтовальных рапир была единственным свидетельством спортивных пристрастий хозяина. Прочный квадратный сундук у окна был способен, при известном внешнем давлении, вместить в себя все это “барахло”, как предпочитал именовать свое имущество Хоу. Все говорило о том, что здесь живет замкнутый, независимый человек. Все это, однако, не так сильно обратило на себя внимание Гертруды, как нечто, точнее некто, в небрежной позе развалившийся на ковре посреди комнаты. С порывистостью, столь свойственной ее натуре, она испустила радостный вопль и рухнула на колени, схватив в охапку белого котенка.

– Этого зовут Роберт Элсмер, – мимоходом заметил Хоу. – Показать вам остальных? Кис-кис!

Еще два котенка, черный и белый, выкатились из-за сундука, и вот Гертруда, к счастью, совершенно не подозревая, как живописно она выглядит, уже сидела на ковре и, хохоча, возилась с тремя расшалившимися четвероногими созданиями.

– А вот этого вы как назвали? – спросила она, поднимая на него лучащиеся радостью глаза.

– Этого котенка, честного и немного рассеянного, зовут, как я уже сказал, Роберт Элсмер. Я полагаю, выбор имени для котенка – дело, требующее большой серьезности и основательности, и имена моих котят заимствованы из современной литературы. Вон тот, более шустрый и беспокойный, Эван Харрингтон. Что до этой дамы, – он указал на черного котенка, – я назвал ее Геддер Габла[11]. Ее моральный облик далек от совершенства. Вчера она поцарапала меня с большим изяществом. Вам, по-видимому, пришелся по душе Роберт Элсмер. У него есть одно преимущество перед его прототипом. При наличии сомнений, он держит их при себе. Само благонравие.

– Он такой милый, – сказала Гертруда, перебирая белую шерстку. – Откуда они у вас?

– Точно не помню, – ответил Хоу. – Не исключено, что я их украл. Не уверен, что вы хотели бы иметь котенка, мисс Грэй, но если вам угодно, тоже можете совершить кражу. Я отвернусь.

– Ой, мне правда можно его взять, мистер Хоу? – вскричала Гертруда. Сияя, она вскочила, прижимая котенка к груди.

– Без всякого сомнения, – ответил он. – Можете сделать из него добропорядочного христианина, если вам так хочется, и водить в церковь, нацепив ему белый бантик.

Прежде чем он успел закончить фразу, она, бормоча слова благодарности, стремительно сбежала по лестнице, унося с собой котенка. Другого на месте Хоу, пожалуй, обидела бы ее поспешность, но ему было достаточно уже того, что он сумел порадовать гостью. Он лишь странно усмехнулся и продолжил вытирать пыль со своих книг.

Такова была история белого котенка, который разлегся на коленях у Гертруды, сидевшей на диване в узком белом вечернем платье с прямоугольным вырезом и красной лентой на поясе. Гертруда была готова задолго до назначенного времени: ее переполняло радостное возбуждение. Она ждала этого вечера, как не ждала ничего в прежней жизни. Если бы она захотела разобраться в своих чувствах (чего, впрочем, никогда не делала – ее гораздо больше интересовали другие люди), то разглядела бы горделивое желание похвастаться перед всеми новым удивительным другом, его сильным и оригинальным умом, блестящим острословием – и насладиться произведенным эффектом. Лучшее доказательство ее бескорыстной симпатии к Бэзилу Хоу заключалось в том, что до сих пор ей ни разу не пришло в голову присвоить его. Больше всего на свете ей нравилось, как, общаясь с ним, удивляются и радуются другие.

Остается лишь гадать, почему при таком расположении духа всю первую часть вечера она дулась и досадовала. Хоу с чопорной серьезностью приглашал на танец сначала Кэтрин, потом Сесиль, потом Маргарет, потом каких-то незнакомок, потом ее и снова Кэтрин. Его вечерний наряд, выдержанный в черно-белых тонах, был так же строг и прост, как его повседневная одежда; стальные глаза и ястребиное лицо – как всегда невозмутимы, а речь столь же причудлива и поразительна, как прежде. И все же Гертруда буквально не находила себе места. Все, казалось, шло совсем не так, как она рассчитывала. Она чувствовала непривычную горечь, глядя на то, как он кружится по наполненной гостями комнате. И чем ближе был конец вечера, тем утомительнее было внимание по пятам следовавшего за нею изящного и со вкусом одетого Люсьена Флери, похожего в своей белой манишке с желтой розой на бледного и обольстительного Мефистофеля, а его самовлюбленная и велеречивая похвальба выводила ее из терпения. Он всегда говорил о себе, и говорил с чувством. Получаса в любой благовоспитанной компании ему хватало, чтобы до дна излить душу. Я далек от того, чтобы осмеивать его за это; думаю, искренность и общительность были лучшими его чертами. Но для Гертруды его речи были пусты, как ветер, и, слушая их, она все больше злилась. Почему происходящее так действовало на нее, останется для нас одной из неподвластных рассудку тайн женского сердца, но что-то мучительно жалило ее при каждом взгляде на гордое, смуглое лицо Хоу, плывущее среди гостей, и источником этих мучений был вопрос, который она неустанно себе задавала.

– Конечно, приходится танцевать на званых вечерах, – живо говорил Люсьен, – но честное слово, это такая скука. Мне это совершенно не интересно, а вам?

– И мне, – резко сказала Гертруда, глядя на то, как Хоу кружит по залу умирающую от смеха Сесиль. В следующую минуту они разошлись, и Хоу уже стоял перед ней.

– Могу ли я иметь удовольствие еще немного оттоптать вам ноги, мисс Грэй? – учтиво поинтересовался он.