Характерные черты французской аграрной истории

Подобная система, до крайности стеснявшая свободу земледельца, предполагала, конечно, наличие принуждения. Огораживание парцелл не просто противоречило обычаям, оно было формально запрещено[45]. Практика принудительного севооборота была не только привычной или удобством, она представляла собой обязательное правило. Общее стадо и соблюдение его пастбищных привилегий строго вменялись в обязанность всем жителям. Но так как в старой Франции источники права были очень различны и мало согласованны, юридическое происхождение этих обязанностей различалось в зависимости от места. Вернее, эти обязанности везде основывались на традиции, но выражавшейся в различных формах. Когда в конце XV века и в XVI веке королевская власть приказала провести запись провинциальных кутюм, то во многие из них были включены обязательный коллективный выпас и запрещение огораживать пашни. В других кутюмах этого нет. Это можно объяснить или забывчивостью, или невозможностью изложить в деталях противоречащие друг другу обычаи (последнее имело место в тех районах, где существовали разные аграрные распорядки), или, наконец (как это было в Берри), презрительным отношением воспитанных в духе римского права юристов к порядкам, весьма далеким от квиритокой собственности[46]. Но в судах эти правила соблюдались. Со времен Людовика Святого парламент препятствовал огораживанию в Бри пахотных полей. Еще в XVIII веке он поддерживал принудительный севооборот во многих деревнях Шампани{50}.[47] «Кутюмы Анжу и Турени, — отмечал в 1787 году интендант Тура, — ничего не говорят об обязательном выпасе… но этот обычай, существующий с незапамятных времен, до такой степени приобрел в обеих провинциях силу закона, что любой собственник напрасно стал бы в судебном порядке защищать от него свои владения». Наконец, что очень важно: даже там, где не было писаного закона и даже когда должностные лица со все возрастающим недовольством следовали традиции, на которую нападали агрономы и которую крупные собственники считали очень тягостной, давление со стороны коллектива было зачастую достаточно энергичным, чтобы заставить — убеждением или силой — уважать старые аграрные обычаи. Они, как писал в 1772 году интендант Бордо, «имели силу закона только благодаря воле жителей», но от этого они были не менее принудительными. Горе собственнику, воздвигнувшему ограду вокруг своего поля! «Сооружение изгороди ничего не даст, — говорил около 1787 года один эльзасский землевладелец, которого убеждали ввести земледельческие усовершенствования, несовместимые с общим выпасом, — потому что ее обязательно уничтожат». Если кто-либо в Оверни в XVIII веке осмеливался превратить поле в огороженный сад (что разрешала записанная кутюма), то соседи разрушали изгородь, что «порождало судебные тяжбы, последствия которых вызывали полный беспорядок в целых общинах и даже обращали их в бегство, не удерживая, однако, их от этих действий»{51}. Источники XVIII века твердят о «суровых законах, запрещающих земледельцам огораживать свои участки», о «законе деления земель на три поля»{52}. Действительно, запрещение огораживания, обязательный выпас и коллективный севооборот до такой степени воспринимались как законы (писаные или нет, получившие официальные санкции или черпавшие свою силу лишь в непреклонной воле коллектива), что в период великих аграрных сдвигов конца XVIII века для их уничтожения понадобилось создать целое новое законодательство.

Живучести этих порядков (порой даже тогда, когда они уже потеряли какую бы то ни было юридическую санкцию) более всего способствовало, пожалуй, то обстоятельство, что материально они составляли удивительно согласованную систему. Действительно, не было ничего более цельного, чем подобная система, «гармония» которой еще в XIX веке вызывала восхищение даже у самых умных ее противников{53}. Форма полей и практика обязательного выпаса в равной степени способствовали соблюдению общего севооборота. На этих невероятно узких полосках, которые к тому же часто были расположены внутри картье так, что добраться до них можно было лишь через другие полоски, земледельческие работы были бы почти невозможны, если бы все земледельцы не соблюдали один и тот же ритм. Где нашел бы деревенский скот достаточно обширные пространства пара для своего пропитания, если бы не было регулярного отдыха полей? Потребности выпаса также препятствовали сооружению всяких постоянных оград вокруг парцелл, так как ограды мешали бы проходу стада. В не меньшей степени огораживания были несовместимы и с формой полей: сколько бы длиннейших изгородей понадобилось, чтобы огородить каждый из этих вытянутых параллелограммов? Сколько тени, падающей на почву?! И как перейти с одного участка на другой для их обработки, если все они будут огорожены подобным образом? Наконец, было бы крайне трудно заставить скот пастись только на узких и длинных участках своих хозяев, не прикасаясь к траве на соседних участках. Принимая во внимание расположение участков, система коллективного выпаса казалась наиболее удобной.

Попробуем выяснить кроющиеся за этими внешними чертами общественные причины. Подобный порядок мог возникнуть только в условиях большой социальной сплоченности и ярко выраженного общинного мировоззрения. Прежде всего сама земля представляла собой коллективное творение. Можно не сомневаться, что отдельные картье складывались постепенно, по мере того как шло освоение необработанных земель. Мы имеем также неопровержимые доказательства того, что принципы, которым подчинялась в глубине веков (быть может, в доисторические времена) земельная организация, продолжали в течение столетий оказывать влияние на новые порядки и учреждения. Вокруг многих деревень, которые по своему названию кажутся, по меньшей мере, галло-римскими, тот или иной пучок полей с длинными полосами самим своим названием (например, Rotures от ruptura (расчистка)] или тем фактом, что он обязан платить новую десятину (dîmes novales), обнаруживает средневековую расчистку. На землях новых поселений, основанных в XII–XIII столетиях в области открытых и длинных полей, наблюдается (иногда даже с еще большей правильностью) деление и рисунок полей и парцелл, аналогичные делению более старых земель. Поля разрушенного поселения Бессей (Bessey) в Бургундии, которые были в XV–XVI веках вновь отвоеваны у кустарника жителями соседних деревень, имели все выше описанные черты. Еще в XIX веке деревни в Оссуа[48] делили свои общинные земли на узкие и вытянутые участки, параллельные друг другу{54}. Внутри каждого картье — было ли оно результатом относительно недавних расчисток, или же вело свое начало из глубины веков — деление земли на узкие, прилегающие друг к другу парцеллы, можно было осуществить лишь по общему плану и сообща. Проводилось ли это по приказу и под управлением одного господина? В данный момент вопрос не в этом. Даже имея главу, группа, тем не менее, остается группой. Такое устройство обязывало к согласованности севооборота. Можно не сомневаться в том, что это последствие было заранее предусмотрено и воспринято как совершенно естественное, поскольку оно отвечало общей точке зрения[49].

Относительно принудительного выпаса нельзя сказать, что он настоятельно диктовался формой полей. В сущности, можно было бы избежать неудобств этого расположения парцелл: каждый земледелец мог бы оставлять свое поле только для своего собственного скота, привязывая животных, как это делали и еще сейчас делают при других аграрных распорядках. На деле выпас был коллективным прежде всего в силу следующей идеи или привычной мысли: свободная от плодов земля, как полагали, переставала быть объектом индивидуального присвоения. Послушаем наших старых юристов. Многие из них прекрасно выразили эту мысль. Лучше всего это сделал Эзеб Лорьер[50] в эпоху Людовика XIV: «По общему праву Франции [имеются в виду области открытых полей, которые одни только были хорошо известны Лорьеру. — М. Б.], индивидуальные участки защищаются и охраняются лишь до тех пор, пока не снят урожай; когда же он убран, земля в силу своего рода закона становится общей для всех людей, как для богатых, так и бедных в равной степени»{55}.

Это мощное воздействие коллектива чувствовалось также и во многих других обычаях. Оставим в стороне, если угодно, право сбора колосьев после жатвы. Это право было особенно устойчивым в тех районах, которыми мы в данный момент занимаемся и где оно распространялось (если не юридически, то практически) часто не только на инвалидов и женщин, но на все население и на все поля без различия. Однако оно не может считаться характерным признаком какого-либо одного аграрного распорядка. Это опиравшееся на библию право было во Франции почти повсеместным, в более или менее ярких или смягченных формах. Зато нет ничего более характерного для длинных полей, чем право сбора соломы (droit déteule); на жнивье не сразу пускали скот; сперва на нем люди собирали солому (в этом смысле надо понимать термин droit déteule), которую употребляли для кровли домов, для подстилки скоту, а иногда для топки очагов; солому собирали на пашне, не заботясь о соблюдении границ участков, и это право было столь почтенным, что земледельцу не разрешалось действовать в ущерб ему, срезая колосья слишком близко от земли. Коса предназначается для лугов; на засеянной же пашне дозволен был — парламенты очень следили за этим еще в XVIII веке — только высоко срезающий сери. Следовательно, в многочисленных местностях (как правило, с длинными полями), где осуществлялся этот сервитут, урожай не принадлежал целиком хозяину земли: колос доставался ему, солома — всем[51].

Конечно, было бы не совсем верным считать эту систему уравнительной, как это можно было бы заключить из высказывания Лорьера. Бедные и богатые участвовали в пользовании общинными сервитутами, но вовсе не в равной степени. Обычно каждый житель, как бы ни был мал его земельный участок, имел право посылать в общее стадо несколько голов окота, но количество животных, которых мог послать в общее стадо сверх этого минимума, признанного за каждым, любой земледелец, было пропорционально размеру обрабатываемой им площади. Сельское общество состояло из классов, притом резко разграниченных. Однако богатые, как и бедные, подчинялись традиционному закону своей группы, которая была хранительницей как некоторого социального равновесия, так и соотношения между различными формами обработки земли. Этот «рудиментарный коммунизм», как говорил Жорес на первых страницах своей «Истории революции», столь богатых блестящими историческими догадками, был отличительным признаком и глубокой сущностью того типа аграрной цивилизации, который нашел свое выражение в распорядке длинных и принудительно открытых полей.

Очень широко распространенный во Франции, этот распорядок не был, впрочем, специфически французским. До тех пор, пока не будет осуществлено более тщательное исследование, нельзя точно определить границы его распространения. Приходится довольствоваться лишь некоторыми указаниями. Он господствовал во всей Франции к северу от Луары (за исключением области Ко (Caux) и тех районов запада, где имелись огороженные поля), а также в обеих Бургундиях. Но эта зона была лишь частью более обширного пространства, охватывавшего значительную часть Англии, почти всю Германию, вплоть до обширных польских и русских равнин. Следовательно, вопрос о возникновении этого распорядка (к нему нам еще придется вернуться) может рассматриваться лишь в общеевропейском плане. Чертой, гораздо более свойственной нашей стране, было сосуществование этой системы с двумя другими, которые нам нужно теперь рассмотреть.

IV. Аграрные распорядки: открытые поля неправильной формы

Представим себе лишенные изгородей пашни, сходные в этом отношении с уже описанными. Однако парцеллы представляют собой не длинные и узкие полосы, систематически сгруппированные в картье одного направления, а имеют различную форму, но разница между длиной и шириной невелика. Разбросанные как придется, они располагаются в более или менее причудливом беспорядке. Перед нашими глазами предстанет картина (являвшаяся нашим предкам и являющаяся еще и поныне тем, кто умеет видеть) деревень большей части приронского юга, Лангедока, бассейна Гаронны, Пуату, Берри и — далее к северу — области Ко (см. рис. VII–IX). С XI века ширина тех полей, размеры которых, по счастью, нам известны, составляла в Провансе в разных случаях 48–77 процентов их длины{56}. Будучи, подобно выше описанному, более европейским, чем французским, этот распорядок получил за пределами Франции, по-видимому, особенное распространение в странах, аграрная структура которых, к сожалению, изучена меньше, чем немецкая или английская, например в Италии. Назовем его, за неимением лучшего термина, распорядком открытых полей неправильной формы.

В принципе эта система вовсе не была системой индивидуализма. Ее старые формы включали обязательный коллективный выпас (на юридическом языке юга он назывался compascuité) со всеми естественно вытекавшими из него последствиями: запрещением огораживаний и, очевидно, определенным единством севооборота{57}.[52] Но эти сервитута исчезли здесь — мы сможем в этом убедиться — быстрее, чем в областях длинных полей. По-видимому, они никогда не были здесь столь суровыми. Само право обязательного выпаса (наиболее распространенное и стойкое из всех) часто существовало на юге без своего дополнения в виде обязательного общего стада, ибо здесь система общественного принуждения была лишена той прочной основы, которую в других местах представляло собой само устройство земель. Владелец длинной парцеллы, входящей в картье, которое состоит из таких же парцелл, даже и не помышлял о том, чтобы избегнуть коллективного давления, ибо практически такая попытка натолкнулась бы на почти непреодолимые трудности. На широком и вполне обособленном поле соблазн был сильнее. К тому же сам рисунок полей свидетельствует о том, что устройство на этих землях с самого начала не было делом коллектива. Иногда в области длинных полей в каком-либо округе, в целом полностью согласующемся с обычной схемой, встречаются небольшие участки, где рисунок парцелл напоминает рисунок полей неправильной формы, или же это большие, цельные и почти квадратные куски земли, расположенные то с краю обработанной зоны, то в виде прогалин посреди необработанного пространства. Речь здесь идет об участках, распаханных позднее, независимо от какого бы то ни было коллективного плана. Такой индивидуализм в освоении земли, являвшийся исключением для области длинных полей, для полей неправильной формы, был, очевидно, правилом. Но непосредственной причиной контраста между этими двумя типами полей является, по всей видимости, противоположность двух видов земледельческой техники[53].

Два типа пахотных орудий разделяли древнюю Францию{58}. Сходные в большинстве своих черт (которые у обоих типов постепенно усложнялись по мере того, как единственное острие первобытной эпохи заменялось двойным действием резца и сошника, а к режущим частям присоединялся отвал), эти орудия, тем не менее, коренным образом отличались друг от друга. Первый тип лишен подвижного передка, и животные просто тащат его по полю, второй тип снабжен двумя колесами[54]. Чрезвычайно поучительны их названия. Бесколесное орудие было издавна известно земледельцам, которые говорили на языках, положивших начало нашим языкам. Оно сохранило во Франции и почти везде в Европе свое старое индоевропейское название, которое к нам пришло через латынь: в Провансе оно называлось araire (aratrum), в Берри и Пуату — éreau, на валлонском наречии — érère, на верхнегерманских диалектах — erling, на русском и родственных ему славянских языках — орало[55]. Что касается второго типа, то у него, напротив, нет общего индоевропейского названия; следовательно, его появление относится к более позднему времени и сфера его распространения более ограниченна. Во французском языке для него нет латинского происхождения названия, ибо древнее италийское земледелие, за исключением Цизальпинской Галлии, не знало колесного плуга или относилось к нему с пренебрежением. Во Франции говорили: charrue. Это слово, бесспорно, галльское. Нет сомнения также и относительно его первоначального смысла: оно близко к словам char и charrette, первоначально применялось к особой форме повозки. Что может быть естественнее, чем заимствовать у предмета, обязательно снабженного колесами, название для такого нового комплекса, где колесо было присоединено к сошнику?[56]. Таким же образом Вергилий называл описанное им пахотное орудие не aratrum, a просто currus, повозкой{59}, ибо, выросши в стране более чем наполовину кельтской, он не представлял себе плуга без передка. В германских языках запада для обозначения этого технического типа употребляли совсем другое слово, перешедшее от них в славянские языки; от него произошло и современное немецкое Pflug (загадочный термин, который, если верить Плинию, первоначально употребляли реты в южной части верховьев Дуная; следовательно, он вел свое начало от древнего языка, давно совершенно исчезнувшего и, возможно, чуждого индоевропейской группе{60})[57]. Что касается самого изобретения, то Плиний (его текст, к несчастью, неясен, и его приходится восстанавливать), по-видимому, относил его к «Галлии». Но насколько можно доверять утверждению Плиния? Он видел орудие, употреблявшееся галлами. Что знал он еще? Каково бы ни было место, где (возможно, еще до того, как кельты и германцы заняли исторические места своего расселения) впервые появился колесный плуг в собственном смысле слова (charrue) и откуда он распространился в другие области, ясно одно — его без колебаний следует считать изобретением технической цивилизации равнин севера, которая (римляне были этим поражены) нашла колесу столь широкое и искусное применение. Можно ли после этого сомневаться в том, что колесный плуг является детищем равнин? С самого начала он был создан именно для того, чтобы проводить совершенно прямые борозды на обширных пространствах суглинистых почв, вырываемых у первобытной степи. Еще и сейчас он не удобен для слишком неровной местности; здесь он не мог возникнуть.

Если бы вовремя позаботились о сборе необходимых сведений (пока эта работа еще не является совершенно невозможной, но надо торопиться), то мы бы знали, несомненно с достаточной точностью, какое распространение и размещение получили на нашей земле колесный и бесколесный плуги до крупных технических переворотов современной эпохи[58]. При нынешнем состоянии изысканий нельзя установить точно их распределение даже для этого, столь близкого к нам периода. Понятно, что его детали и изменения кажутся нам все более и более запутанными, чем дальше мы углубляемся в прошлое. К тому же этому распределению не была чужда некоторая сложность. Бесколесный плуг, более древнее орудие, иногда сохраняли для некоторых легких пахотных работ даже в тех областях, которые в принципе уже давно освоили колесный плуг. Однако, несмотря на все эти трудности, имеется достаточно данных, позволяющих утверждать, что современная зона распространения колесного плуга примерно совпадает с областью длинных полей (следовательно, эта зона твердо определилась уже с древнейших времен), а зона распространения бесколесного плуга, напротив, — с областью полей неправильной формы. Сельские области Берри и Пуату дают нам возможность весьма основательно проверить правильность этого утверждения. В силу географических условий здесь, казалось, можно было ожидать тот же рисунок полей, что и в Бос и в Пикардии (признаюсь, что априори я ожидал найти его именно таким). Но это были земли бесколесного плуга (éreau){61}. Следовательно, не длинные полосы, объединенные в картье, а довольно бессистемный комплекс полей, по своей форме близких в общих чертах к квадрату.

Область Ко представляет собой более сложную проблему. Особенности ее беспорядочной аграрной карты являются, по-видимому, следствием особенностей ее заселения. На Скандинавском полуострове колесный плуг был долгое время неизвестен (это относится ко многим местам и в настоящее время), а бесколесный плуг является традиционным. Несомненно, спутники Роллона[59], во множестве, как нам известно, поселившиеся в Ко, обрабатывали землю по обычаям своей родины, употребляя привычные им орудия. Простое предположение? Согласен. Оно может быть доказано лишь в результате кропотливого локального исследования. До сих пор при изучении истории скандинавских захватов опирались почти исключительно на топонимику; к этому необходимо было бы прибавить изучение планов парцелл. И кто знает, не принесет ли это исследование, которое можно успешно осуществить лишь при союзе ученых разных специальностей и, быть может, разных стран, среди других результатов также и разрешение старой загадки? Нет ничего более трудного, чем определить, к каким этническим группам принадлежали завоеватели. Шведы, норвежцы, датчане — как их распознать? Тем не менее датские поселения должны, наверно, отличаться от других именно рисунком полей: ведь датчанам, в отличие от шведов и норвежцев, издавна были известны и колесный плуг, и расположенные правильными группами вытянутые парцеллы. Пока что правильность объяснения формы полей в Ко скандинавским или, точнее, шведско-норвежским влиянием может быть подтверждена путем изучения новых полей, созданных в том же районе вокруг новых поселений в период больших расчисток. Там, как разительный контраст со старыми полями, вновь восторжествовали длинные парцеллы, а вместе с тем и деление на картье{62}. Это объясняется тем, что старые аграрные обычаи времен завоевания были тогда уже основательно забыты и колесный плуг, как и повсюду в Верхней Нормандии в наши Дни, вновь вошел в употребление.

В том, что двум различным типам полей соответствуют два главных типа пахотных орудий, нет ничего удивительного. Колесный плуг — великолепное орудие, позволяющее при равной упряжке взрыхлять землю гораздо глубже, чем при бесколесном плуге. Но из-за наличия колес этот плуг требует для поворота некоторого пространства. Поворот после проведенной борозды был большой проблемой как технического, так и юридического порядка в областях колесного плуга. Иногда на обоих концах картье — перпендикулярно общему направлению борозд — оставляли полосу необработанной земли, по крайней мере до завершения пахоты, на всем поле (fourrière — в Пикардии, butier — на равнине Кана). Или же земледельцы всех картье соблюдали повинность поворота (tournaille). Можно себе представить, сколько это давало поводов для тяжб! Необходимо было любыми средствами уменьшить число поворотов. Отсюда необходимость крайнего удлинения парцелл. Более удобный в этом отношении бесколесный плуг вызывает, напротив, приближение формы полей к квадрату, что позволяет в случае необходимости варьировать направление борозд и даже перекрещивать их[60]. Повсюду в Европе, где мы встречаем его, — в Скандинавии, в старых славянских деревнях Восточной Германии, возникших в эпоху древнего орала — везде мы обнаруживаем парцеллы с почти равными измерениями.

Но достаточно ли этих материальных соображений, чтобы объяснить все? Конечно, велик соблазн развернуть цепь причин, начиная с технического изобретения: колесный плуг вызывает удлиненные поля; последние в свою очередь прочно связаны с коллективным пользованием землей, — то есть из прибавленного к сошнику передка вытекает вся социальная структура. Будем осторожны, ибо, рассуждая подобным образом, мы упустили бы из виду множество источников человеческой изобретательности. Несомненно, колесный плуг вынуждает делать поля длинными. Но не обязательно узкими. Ничто не мешало земледельцам заранее разделить землю на небольшое количество крупных кусков, каждый из которых был бы достаточно велик в обоих измерениях. Каждое индивидуальное владение состояло бы в этом случае не из множества очень узких полос, а из нескольких полей, достаточно длинных, но также и достаточно широких. На деле же, по-видимому, к подобной концентрации, как правило, не столько стремились, сколько избегали ее. Путем распыления парцелл думали уравнять шансы: предоставляя каждому жителю возможность использовать различные почвы, давали ему надежду, что он никогда не разорится совершенно из-за разного рода стихийных и общественных бедствий — града, болезни растений, опустошений, — которые, обрушиваясь на какую-нибудь округу, не всегда в равной степени ощущались на всем ее протяжении. Эти идеи настолько глубоко укоренились в крестьянском сознании, что еще и поныне препятствуют попыткам рациональных нововведений. Они оказывали свое воздействие на распределение владений как в области полей неправильной формы, так и в области длинных полей. Для того чтобы участки не были слишком велики, на полях неправильной формы, где употреблялся бесколесный плуг, достаточно было уменьшить участки в длине, сохранив все же приличную ширину. Употребление колесного плуга препятствовало подобной практике. Там, где применялся колесный плуг, приходилось делать парцеллы уже, чтобы не укорачивать их и в то же время не слишком удлинять, а это означало необходимость группировать их в правильные пучки, в противном случае — нелепое предположение! — они бы перекрещивались. Но это группирование в свою очередь предполагало предварительную договоренность землевладельцев и их согласие на некоторое коллективное принуждение. Таким образом, можно было бы утверждать, перевернув целиком или почти, целиком только что сделанные выводы, что без общинных обычаев было бы невозможно употребление колесного плуга. Но, конечно, в истории, которую мы восстанавливаем лишь на основании догадок, очень трудно точно взвесить причины и следствия. Итак, ограничимся скромной констатацией того факта, что колесный плуг (насколько нам удалось проникнуть в древние времена) — отец длинных полей, и стойкие обычаи общинной жизни являются характерными признаками очень четкого типа аграрной цивилизации; отсутствие же этих двух признаков присуще совершенно иному типу аграрной цивилизации.

V. Аграрные распорядки: огороженные поля

Двум «открытым» системам, для которых характерно наличие более стойких или менее стойких общинных сервитутов, противостоит в виде удивительной антитезы система огороженных полей (см. рис. X–XII).

В представлении английских агрономов XVIII века огороженным полям неизменно соответствовала идея земледельческого прогресса; в наиболее богатых областях их страны уничтожение устаревших севооборотов и обязательного выпаса сопровождалось огораживанием полей. Но один из них, Артур Юнг, переправившись в 1789 году через Ла-Манш, был страшно поражен, обнаружив во Франции целые провинции, перегороженные изгородями и тем не менее столь же строго, как и их соседи, придерживавшиеся очень древних методов обработки земли. «Из-за странного безрассудства жителей на девяти десятых огороженных земель Франции господствует та же система, что и в области открытых полей, то есть имеется столько же паров», — писал Артур Юнг.

Итак, в этих странных областях пашни повсюду разделены изгородями; парцелла, как правило, отделена от парцеллы; изгороди, разумеется, постоянные, — сама их структура свидетельствует о том, что они сооружались на продолжительное время. Чаще всего это были живые изгороди, иногда устраивавшиеся, например на западе, на высоких земляных насыпях, называвшихся там fossés [что на обычном французском языке называется fossé (ров), там именуется douve]. Вся эта зелень — кустарники и встречающиеся в изгородях деревья — придает еще и сейчас этим обработанным пространствам (особенно если смотреть на них с некоторого расстояния), по словам одного мемуара XVIII века, вид «колышущегося леса», немного редкого{63}. Отсюда старое название «бокаж», которое было дано в народном языке районам огороженных полей в отличие от слов champagnes и plaines, напоминавших о пространствах без всяких оград. Около 1170 года нормандский поэт Уас[61], описывая сборище крестьян Нормандии (где были и огороженные и открытые поля), писал, что они пришли «эти из бокажей, а те — с равнин». Но постоянные изгороди не обязательно были живыми. Иногда климат, почва или просто обычай диктовали другой вид ограды. Так, в некоторых страдающих от морских ветров уголках бретонского берега и в Керси сооружались каменные стенки на сухой кладке, которые, не загораживая вида, чертили на земле клетки огромной шахматной доски. Здесь, как и в районах открытых полей, материальные черты были лишь внешним проявлением глубокой социальной структуры.

Нельзя сказать, что система огороженных полей была полностью индивидуалистической. Это значило бы забыть, что деревни, где господствовала эта система, имели обычно обширные общинные пастбища, на которых часто, например в Бретани, крайне строго соблюдались права коллектива. Это значило бы также забыть, что иногда (но не всегда: так, этого не было ни в Северной Бретани, ни в Котантене[62]) луга резко отличались от огороженных пашен отсутствием всяких изгородей, и на них после первого покоса пасся скот всех жителей. Скажем лучше: власти коллектива наступал конец, когда дело доходило до пахотных полей, — факт тем более удивительный, что в области открытых полей, особенно в области длинных полей, именно пашни по преимуществу подчинялись общинным сервитутам[63]. Поле, защищенное изгородью или стеной, совершенно незнакомо с общим обязательным выпасом; разумеется, поле под паром, как и в других местах, служит для прокорма скота, но это скот только владельца данного поля, и каждый земледелец — хозяин севооборота на своей земле.

Эти обычаи аграрной автономии до такой степени представляли самую сущность этой системы, что иногда они существовали даже там, где в силу каких-либо обстоятельств был уничтожен их внешний символ — изгородь. В этих случаях существовала, если можно так выразиться, моральная ограда. На приморских землях юго-западной Бретани не было, естественно, живых изгородей, но там не трудились и над заменой их каменными отрадами. И тем не менее этим землям были совершенно чужды общинные сервитуты. Как констатирует в 1768 году субделегат[64] в Пон-Круа (Pont-Croix), свидетельство которого совпадает с другими, несколько болев поздними наблюдениями, «каждый собственник привязывает своих животных к колышку на своем земельном участке, чтобы они не бродили и не паслись на чужих участках»{64}. Такое же уважение к принципу «каждый у себя хозяин» господствовало и в том случае, когда несколько парцелл оказывались обнесенными одной общей изгородью. Судя по всему, первоначально каждый участок, принадлежавший какому-либо одному владельцу, имел как свою ограду в виде живой или каменной изгороди, так и свое имя, ибо здесь каждое поле имело, и в принципе имеет еще и сейчас, свое название (un lieu dit). Обычно эти участки были довольно велики и имели неправильную форму, но без большой разницы между длиной и шириной. Во многих областях огороженных полей пахали бесколесным плугом (вероятно, потому, что в большинстве случаев эти районы имели очень неровную поверхность); даже в тех случаях, когда употреблялся колесный плуг, как например в Мэне, поля не боялись делать довольно широкими (ибо не было причин, препятствовавших этому) и в целом довольно обширными, не соблюдая правила распыления владений (мы сейчас поймем причину). Но с течением времени эти слишком значительные участки оказались поделенными между многими хозяевами в результате отчуждения или передачи по наследству. Иногда это раздробление влекло за собой устройство новых изгородей. На некоторых нормандских планах, изображающих одну и ту же местность в различное время, можно видеть местами две парцеллы, включенные в один и тот же огороженный участок, но на более древнем документе они отделены друг от друга чисто идеальной линией, а на более позднем — изгородью[65]. Крестьянин любил обрабатывать землю под прикрытием какой-нибудь защиты. Зачастую, однако, он отступал перед расходами или перед трудностями ее сооружения, особенно если участок был мал. В этом случае внутри ограды создавалась маленькая группа парцелл, часто узких и вытянутых, изображение которых на картах, пренебрегающих четким обозначением изгородей, легко может вызвать у торопливого зрителя иллюзию картье из области длинных полей. В говорящей на французском языке Бретани такая группа парцелл получила характерное название: champagne. Трудно предположить, чтобы между различными совладельцами такой champagne не было заключено соглашения относительно определенного единства севооборота, а иногда и относительно общего выпаса. Действительно, история знает примеры такой практики, которая как бы воссоздает на маленьком участке земли обычаи открытых полей{65}. Но таким порядкам не благоприятствовала окружавшая их система индивидуализма. Однажды я показал чертеж одной из таких champagnes служащему кадастрового управления департамента Манш, прекрасно знавшему сельские обычаи своей области, и сказал ему: «Здесь по крайней мере вы должны иметь нечто вроде обязательного выпаса». Он ответил мне на это с сожалением: «Э, нет, мсье, и это само собой разумеется: каждый привязывает своих животных». Таким образом, каждый аграрный обычай есть прежде всего выражение определенного образа мыслей. Рассматривая проект введения в Бретани, хотя бы на общинных угодьях общего стада, что было для крестьян Пикардии, Шампани и Лотарингии обычным явлением, представители бретонских штатов писали в 1750 году: «Нельзя надеяться, что разум и дух единения настолько овладеют крестьянами одной и той же деревни, что они решатся согнать своих баранов в одно стадо под охраной одного пастуха…» {66}

Как возникла подобная система? Как она стала возможной? Чтобы понять это, надо прежде всего рассмотреть ее географическое распространение и вместе с тем характерный для нее образ жизни. Подобно другим уже описанным распорядкам, она присуща не только Франции. Если бы добрейший Артур Юнг посмотрел внимательнее, он нашел бы ее в самой Англии с теми же устаревшими техническими приемами. Там также (удивительный параллелизм!) в старом языке перерезанная изгородями лесная страна (woodland) противопоставлялась совершенно открытым местностям (champaigns или champions). Но нам нужно рассмотреть здесь лишь французские огороженные поля.

Вся Бретань [за исключением прилуарской области Поншато (Pontchateau), для которой характерны открытые поля и общинные сервитуты], Котантен с его холмистыми районами, окружающими с востока и с юга равнину Кана, Мэн, Перш, бокажи Пуату и Вандеи, большая часть Центрального массива, за исключением суглинистых равнин, образующих там несколько лишенных изгородей оазисов, Бюже (Bugey) и область Жекс (Pays de Gex), на крайнем юго-западе страна басков — такова карта огороженных полей в том виде, как можно начертить ее сегодня (конечно, очень суммарная карта, подлежащая уточнению и пересмотру на основе более тщательных исследований). Итак, это зачастую пересеченные местности и всегда бедные почвы.

Кроме того, это районы с очень редким населением. Огороженные поля почти всегда имели центром не деревню в обычном смысле слова, а деревушку, горсточку домов. Иногда даже в наше время они окружают совершенно изолированный дом. Но это, вероятно, относительно недавнее явление, результат или индивидуальной распашки, или одного из тех захватов земли деревушки каким-либо одним собственником, примеры которых мы встретим в дальнейшем. Древнее поселение было небольшим, но оно все-таки представляло собой скопление домов, а не изолированный дом.

Эта маленькая группа не обрабатывала постоянно всю свою землю. Вокруг пересеченных изгородями или стенами пашей обязательно простирались обширные участки целины (таковы, например, бретонские ланды). Они служили пастбищем, и обычно на них в довольно широком масштабе практиковали временную запашку. Потому-то эти маленькие общины так легко могли отказаться от обязательного коллективного выпаса на полях. Выпас на целине предоставлял им такие ресурсы, которые были уже недоступны в таком объеме жителям более распаханных областей. Отсюда вытекает и то, что освоение земли здесь совершалось большими участками и каждый земледелец владел лишь незначительным их количеством, ибо постоянному использованию подвергалась лишь небольшая часть территории; на остальной земле осуществлялась временная запашка, которая, естественно, представляла собой лишь отдельные разбросанные участки.

Поэтому, чтобы уяснить генезис огороженных полей, надо исходить именно из временной запашки. Ход эволюции проследить трудно. Тем не менее бретонские данные дают нам в этом отношении некоторый материал. Нам довольно хорошо известен существовавший в Бретани в XVIII веке порядок «холодных земель» (terres froides), когда залежь чередовалась с временной запашкой. Часть их представляла собой общинные угодья, другая часть, возможно более значительная, была объектом индивидуального присвоения, но при условии соблюдения общинных сервитутов, совершенно неизвестных на «теплых землях» (terres chaudes). Каждый хозяин наряду со своими постоянными огороженными полями владел участками ланд. Время от времени, после больших перерывов, он сеял там рожь, но собирал лишь один урожай; затем, в течение более длительного периода, являлся туда за дроком для подстилки и компоста. Тогда он обносил эти участки оградой, но лишь на время. «Согласно установившемуся обычаю, который считается почти законом, дрок может оставаться на земле только три года… по истечении этого ракового срока изгороди, сооруженные для его защиты на «холодных землях», должны быть разрушены», — писал в 1769 году интендант Ренна в своем весьма достопримечательном отчете. Это было связано с необходимостью возобновить на этих землях, после временного перерыва, общий выпас. Первоначально большая часть этих земель, возможно и все земли, освоенные незначительным количеством земледельцев, представляли (за исключением садов) «холодные земли», на которых строго придерживались правила общего выпаса (за исключением периодов посева). Древнейший сборник бретонских обычаев «Très Ancienne Coutume», составленный в начале XIV века, в своих порой изрядно неясных предписаниях отражает непостоянство переходной эпохи. Огораживание дозволяется, но при этом еще широко практикуется обязательный выпас, называемый guerb, ибо он обязывает земледельцев забрасывать свои поля (guerpir). Он считается столь необходимым для общего блага, что является объектом некоторых юридических льгот. Наконец, обработка земли носит еще как будто очень непостоянный характер{67}.[66] В Манше обязательный выпас, неизвестный в наши дни, также был в XIII веке, по-видимому, общим правилом[67]. Постепенно на некоторых участках распашки, осуществлявшиеся (подобно более поздним временным расчисткам ланд) по индивидуальной инициативе (результатом чего было появление полей неправильной формы), сделались постоянными, равно как и изгороди, которые были необходимы для защиты посевов, поскольку при этой системе пустоши с пасущимся на них скотом близко примыкали к жилищам[68]. Так сложился этот распорядок огороженных полей, при котором коллектив смог отказаться от своих прав на пашню только потому, что сохранил их на большей части земель, по отношению к которым регулярно засеваемая площадь составляла лишь очень незначительную долю.

* * *

Более или менее ясно осознанная противоположность этих различных аграрных распорядков издавна вызывала удивление историков. В те времена, когда ключом к прошлому считали понятие «расы», естественно, стремились разрешить эту задачу, как. и многие другие, с помощью народного духа» (Volksgeist). Такую цель поставил перед собой за пределами Франции Мейтцен в своем большом и ценном по своему начинанию исследовании; но сейчас его следует считать окончательно опровергнутым. Одна из многих ошибок Мейтцен а заключается в том, что он принимал в расчет лишь исторически засвидетельствованные народы: кельтов, римлян, германцев, славян. В действительности же надо обратиться к гораздо более ранним временам и дойти до безымянного доисторического населения, создавшего наши поля. Не будем говорить ни о расе, ни о народе; нет ничего более неопределенного, чем понятие этнографического единства. Лучше говорить о типах цивилизации. Следует признать, что подобно тому как языковые явления не легко группируются в диалекты (границы различных лингвистических особенностей не совпадают точно друг с другом), так и явления аграрной жизни нельзя заключить в такие географические рамки, которые были бы строго одинаковыми для всех категорий родственных явлений. Тяжелый колесный плуг и практика трехполья возникли, по-видимому, на северных равнинах, но сферы их распространения не совпадают. С другой стороны, тяжелый плуг связан обычно с длинными полями, однако порой он применяется и в области огороженных полей. Учитывая наличие промежуточных районов, где всегда были благоприятные условия для процветания смешанных типов, и оставляя в стороне различные взаимодействия, можно все же различить во Франции три главных типа аграрной цивилизации, тесно связанных как с природными условиями, так и с историей общества.

Прежде всего тип, распространенный в районах бедных почв и слабого освоения земли (которое к тому же в течение долгого времени было совершенно нерегулярным и на значительной части земель оставалось таким вплоть до XIX века), — это система огороженных полей. Затем два типа аграрной цивилизации, для которых характерно более плотное освоение земли и которые в принципе предполагают коллективное воздействие на пахотную землю. Это последнее, принимая во внимание расширение посевов, было единственным средством, способным обеспечить необходимое равновесие между пашней и пастбищем. В итоге оба типа не знали изгородей. Для одного из них, который можно назвать «северным», был характерен тяжелый колесный плуг и особенно сильная сплоченность общины; его внешним признаком было повсеместное удлинение полей и группировка их в параллельные ряды. Вероятно, здесь же зародился трехпольный севооборот, область распространения которого значительно захватывала и южные земли, но в некоторых местах, например на Эльзасской равнине, не совсем совпадала с областью распространения колесного плуга и правильных удлиненных парцелл. Наконец, второй тип открытых полей, который для упрощения, но с некоторыми оговорками можно назвать «южным», сочетал в себе верность древнему бесколесному плугу и двуполью (по крайней мере на юге в собственном смысле слова); но для этого типа был характерен значительно менее сильный общинный дух в освоении земли и в самой аграрной жизни. Не возбраняется думать, что эти столь резкие контрасты в организации и образе мыслей старых сельских обществ оказали большое влияние на развитие страны в целом[69].

Глава III.

СЕНЬОРИЯ ДО КРИЗИСА XIV–XV ВЕКОВ

I. Сеньория раннего средневековья и ее происхождение

При изучении сеньории за отправную точку следует брать раннее средневековье. Однако это не значит, что сам этот институт не существовал в гораздо более далеком прошлом; мы попытаемся, когда придет время, выяснить его отдаленные корни. Но относительное обилие документов VIII–IX веков — хартий, законодательных текстов и особенно драгоценных сеньориальных инвентарий, которые принято называть полиптяками, — впервые позволяет составить описание сеньории в целом, что было бы бесполезно пытаться сделать для более ранней эпохи.

Территория франкской Галлии предстает перед нами как бы раздробленной на множество сеньорий. В то время их обычно называли виллами (villae), хотя это слово начинали уже тогда употреблять в смысле населенного места вообще. Что же представляла тогда собой сеньория или вилла? С точки зрения пространства она представляла территорию, организованную таким образом, что значительная часть доходов от земли прямо или косвенно поступала одному владельцу; с точки зрения населения — группу людей, подчиненных одному господину.

* * *

Земля сеньории делится на две резко различающиеся части, связанные, однако, чрезвычайно тесными узами взаимной зависимости. С одной стороны, крупное хозяйство, управляемое непосредственно сеньором или его представителями, — то, что на латинском языке того времени называлось обычно господским мансом (mansus indominicatus), a позднее, на французском языке — доменом; мы будем называть это доменом или же сеньориальным резервом. С другой стороны, довольно значительное число мелких «ли средних хозяйств, владельцы которых обязаны нести различные повинности и участвовать в обработке домена; пользуясь термином позднейшего средневекового права, историки называют эти хозяйства держаниями. Сосуществование в одном и том же организме крупного и этих мелких хозяйств является с экономической точки зрения основной чертой сеньории.

Рассмотрим сначала резерв. Это жилые и хозяйственные постройки, сады, ланды или леса, но главным образом поля, луга и виноградники; таким образом, он является, по существу, земледельческим хозяйством. Состоит ли все это хозяйство из цельного куска земли? Легко догадаться, что карт мы не имеем. Но в тех случаях, когда источники проливают на это некоторый свет, мы констатируем тот факт, что пашни резерва обычно состоят из многих полей (champs или coutures), которые в большей или меньшей степени перемежаются с владениями держателей. Однако эти парцеллы в разных местах имеют, конечно, весьма различные размеры [в Веррьере (Verrières), в Паризи[70], — в среднем до 89 га, в Нейэ (Neuillay), в Берри, — 5,5 га, в Антенэ (Anthenay), в Реимском округе, — менее одного га{68}] и, как правило, даже в области открытых и длинных полей они куда крупнее тех, из которых состоят держания. Имея больше земли, сеньор в известной мере не подвержен закону раздробления, столь неизбежному для мелких и средних хозяев, которые постепенно увеличивают число своих полей, стремясь уравнять шансы каждого. Обычно домен весьма обширен. Оставим в стороне дома, леса и целину. Какую часть обрабатываемой земли включает домен и какую часть составляют держания? Это вопрос первостепенной важности. Решение его в том или другом смысле совершенно меняет самую сущность сеньориального организма. Но этот вопрос также и весьма трудный в силу скудости и неясности статистических данных. К тому же, вероятно, имелись не только очень сильные местные различия, но и различия между отдельными категориями Сеньорий. Документы дают нам более или менее ясное представление лишь о крупных земельных богатствах. Но даже в этом случае приходится отказаться от попытки установить что-либо другое, кроме их размеров. Приблизительно от четверти до половины всех обрабатываемых земель (часто многие сотни гектаров) — таковы размеры сеньориальных полей в поместьях короля, высшей аристократии и крупнейших церквей; приводя такие данные, мы не слишком рискуем впасть в ошибку.

Следовательно, сеньориальный домен представлял собой крупное, даже очень крупное хозяйство. Чтобы извлечь из него доход, необходимо было довольно большое количество рабочих рук. Где находил их сеньор?

Три системы — наемный труд, рабство и барщина держателей — могли доставить ему рабочую силу и действительно доставляли ее, но соотношение их было чрезвычайно изменчиво.

Наемный труд в свою очередь можно рассматривать двояко. Либо наниматель выплачивал работнику фиксированную заработную плату — деньгами или натурой, — либо он поселял работника у себя и брал на себя все необходимые расходы на его пропитание и даже одежду; уплата некоторой суммы денег, помимо содержания, фигурирует лишь в качестве дополнения. Первый способ, господствующий ныне в крупной промышленности, допускает известную свободу в использовании рабочей силы; он предполагает возможность временной занятости и благоприятствует свободному обновлению персонала; кроме того, предполагая оплату деньгами, этот способ, очевидно, требует экономики, в широкой степени основанной на денежном обращении и обмене. Второй способ, еще и ныне применяемый в сельском хозяйстве, предполагает большую стабильность и менее интенсивное обращение средств.

Раннему средневековью, что бы о нем- ни говорили, был известен наемный труд в обеих его формах, который применялся на сеньориальных резервах. Работники, которых использовали корбийские монахи в своих садах (осенью — для копания гряд, весной — для посадок, летом — для прополки), были настоящими наемными рабочими, получавшими в качестве платы какое-то количество хлебов, несколько мюй[71] пива, определенное количество овощей и несколько денье. Таковы же и те крестьяне, которые приходили из разоренных районов и, по свидетельству капитулярия Карла Лысого, нанимались на сбор винограда{69}. В обоих случаях это были сезонные работы, требовавшие на довольно короткий срок резкого увеличения количества рабочих рук. Существование таких временных рабочих свидетельствует о большей, чем это иногда считают, мобильности сельского населения и об определенном избытке рабочих рук, что объясняется неинтенсивной обработкой земли в ту пору. Но для больших сеньориальных доменов наемный труд в чистом виде играл всегда лишь исключительно вспомогательную и преходящую роль.

Работники, жившие на содержании господина, получавшие от него харчи [на средневековом французском языке это называлось provende (praebendam), отсюда provendiers наших старинных текстов], существовали во все эпохи средневековья, а также во франкской Галлии. Но среди них лишь свободных людей можно назвать наемными рабочими; раб, хотя его также кормит господин, занимает, тем не менее, совсем иное положение. Франкскому периоду еще известны рабы, и среди provendiers, о которых нам сообщают довольно многочисленные документы (главным образом постановления, относящиеся к распределению съестных припасов, где больше внимания уделено определению размеров пайков, нежели анализу социальных условий), часто трудно различить разные юридические категории. Возможно, однако, что в пестрой и часто весьма беспокойной толпе людей, получавших provende из рук сеньориальных ключников, наряду с рабами, свободными ремесленниками, воинами и вассалами было некоторое количество батраков и батрачек присутствие которых являлось добровольным. Но их было, конечно, недостаточно для обработки обширных хозяйств.

А рабы? Здесь необходимо отметить еще одно различие. Существует два способа использования раба на полях: в качестве слуги, работающего в господском хозяйстве и выполняющего ежедневно определенный урок по заданию господина или его представителя; либо предоставив ему клочок земли, обработка которого доверена ему целиком и доходы от которого делятся между рабом и господином в различных пропорциях. В последнем случае раб на деле является держателем; если же он, кроме того, трудится и на домене, то это уже барщина. Остаются рабы provendiers.

Римскому миру было известно крупное хозяйство, обрабатываемое исключительно рабами по системе, весьма схожей с той, которая существовала много столетий спустя на плантациях тропической Америки. Но к концу эпохи империи от этого метода, который, без сомнения, никогда не был всеобщим, постепенно отказались. Этот отказ объясняется материальными и психологическими причинами. Подобный порядок предполагал изобилие рабской рабочей силы и — что естественно связано с изобилием — ее дешевизну. Уже римские агрономы заметили, что рабы работают плохо; чтобы выполнить небольшую работу, нужно было много рабов. Кроме того, в случае смерти или болезни раба утрачивался капитал, который необходимо было возместить. В этом отношении нельзя было рассчитывать на рождение рабов внутри поместья. Опыт показал, что труднее всего добиться успеха в выращивании человеческого скота. Следовательно, как правило, нужно было покупать нового раба, чтобы заменить выбывшего; если же цена была высокой, потеря раба становилась особенно тяжелой. Войны, точнее удачные войны и набеги в варварские страны, пополняли рынки рабов. К концу империи, когда Рим был вынужден перейти к обороне и постепенно все более приближался к своей гибели, рабов осталось, мало и цены на них были высокими. В то же время раб-держатель работает лучше, по крайней мере на своем участке, ибо тут он трудится частично и для себя, а так как он имеет признанную и нерасторжимую семью, то рабочая сила сама себя воспроизводит. Больше того, крупная плантация является подлинно капиталистическим предприятием[72], она требует точного соотношения между капиталом, вложенным в рабочую силу, и получаемым продуктом, сложных и трудных балансов прихода и расхода, постоянного и действенного контроля за работой; эти условия все более и более осложнялись в силу экономического состояния западного мира и образа жизни римского, а затем римеко-варварского общества. При Каролингах большинство рабов, были держателями. Они, как говорили тогда, были испомещены [chasés (casati)], то есть имели свой дом (casa) и приписанные к дому поля, по крайней мере те из них, которые оставались рабами (многие рабы были освобождены именно с условием, что они останутся жить на своих держаниях).

Однако, поскольку в каролингскую эпоху источники рабства (особенно войны против неверных) далеко еще не были исчерпаны и торговля человеческим товаром сохраняла довольно большой размах, на резерве можно было еще увидеть некоторое количество неиспомещенных рабов, постоянно находившихся в распоряжении господина. Их повинности, без сомнения, не были ничтожными. Но их количество было, безусловно, слишком незначительным, чтобы они могли обеспечить обработку сеньориальных полей или хотя бы ощутимо этому способствовать. Словом, все приводит нас к одному выводу: для эксплуатации домена нужна была барщина, то есть держания. Итак, посмотрим теперь, что они собой представляли.

* * *

Представим себе мелкие хозяйства в весьма различном, в зависимости от обстоятельств, количестве. Некоторые расположены рядом с доменом, поле возле поля; дома их владельцев находятся по соседству с обширным «двором» (cour) — иногда уже замком, — где живет сеньор со своей челядью. В других случаях расстояние бывает большим; случается, что вследствие дарений, разделов, покупок, контрактов, порождавших отношения зависимости, о господским маисом оказывались связанными держания, парцеллы которых находились достаточно далеко, иногда на расстоянии целого дня пути. Нередко бывало и так, что в одной и той же деревне и ее округе перемежались домениальные и держательские земли многих различных сеньорий. Не следует создавать себе слишком упорядоченную картину этого деревенского общества; в топографическом распределении прав на землю, равно как и в их определении, существовало много беспорядка и путаницы.

Большая часть этих держаний, но не все, составляет, с точки зрения сеньориальной фискальной системы, постоянные, неделимые единицы, обычно называемые мансами (mansi)[73]. Люди, занимавшие и обрабатывавшие их, принадлежали первоначально к весьма различным группам. Ограничиваясь лишь важнейшими, надо выделить среди них рабов (servi) и колонов, которых было значительно больше. Последние являлись крестьянами, теоретически свободными, которые, согласно законодательству поздней Римской империи, были наследственно прикреплены к земле. В каролингскую эпоху правило прикрепления к земле уже не существовало, но колоны оставались в большой зависимости от сеньора. Проявлялась тенденция приравнять к ним вольноотпущенников — бывших рабов, освобожденных на довольно жестких условиях. Эту юридическую пестроту дополняли еще и другие категории. Кроме того, сама земля имела свой статус, не всегда соответствовавший состоянию человека. Различались мансы свободных людей (ingenuiles), мансы рабов (servîtes) и другие; в принципе на каждом разряде держаний лежали различные повинности. Но часто случалось, что свободный манс, созданный первоначально для колона, был затем занят рабом или, наоборот, — колон жил на рабском мансе. Это несоответствие характерно для системы социальной иерархии, находящейся в стадии полного обновления. Эта столь сложная классификация начинала все более и более утрачивать свое практическое значение. Суть заключалась в том, что все держатели находились в зависимости от сеньора, или, как тогда говорили, используя выражение, бывшее в ходу в течение всего средневековья и имевшее вполне определенный смысл, они были его людьми (ses hommes).

Большинство держаний давалось без указания срока. Правда, кое-где встречались хозяйства, предоставленные на определенный срок, на срок одной или нескольких жизней (обычно трех). Это были чиншевые мансы (manses censiles), называвшиеся также mainfermes. Но в отличие от Италии, в Галлии это предоставление земли на определенный срок было редкостью. В основном держания были бессрочными. Их повинности, так же как и их срок, не были зафиксированы ни в каком письменном или хотя бы более или менее определенном договоре. Отношения сеньора и его людей регулировались только сеньориальным обычаем.

Мы касаемся здесь одного понятия, которое, будучи основным во всех областях средневековой юридической мысли, ни на что не оказывало столь сильного влияния, как на структуру сельского общества. С некоторым, но весьма небольшим преувеличением можно сказать, что эта целиком придерживавшаяся традиций эпоха жила мыслью, согласно которой только то, что практиковалось в течение долгого времени, имело право на существование. Традиция, кутюма (coutume), господствовавшая в той или иной группе, управляла ее жизнью. На первый взгляд может показаться, что подобная система должна была препятствовать всякому развитию. Ничего подобного. Иногда обычай оформлялся в письменных актах, в судебных постановлениях, в составленных путем обследования сеньориальных инвентарях, но в большинстве случаев он оставался устным. Короче говоря, полагались на человеческую память. Если какой-либо институт признавали действовавшим с незапамятных времен (de mémoire dhomme), его считали законным. Но человеческая память в высшей степени несовершенный инструмент, ее способность к забвению и особенно к искажению поистине удивительна! Результатом господства обычая была не столько задержка развития, сколько узаконение множества злоупотреблений и небрежностей, что мало-помалу превращало прецеденты в законы. Это было обоюдоострое оружие, служившее как сеньорам, так и их крестьянам. Во всяком случае, принцип, имевший благодаря некоторой своей гибкости как преимущества, так и недостатки, явно был лучше полного сеньориального произвола. При Каролингах, когда публичное правосудие еще имело некоторое значение, сеньориальный обычай использовался то сеньором против своих людей, то подданными против сеньора. С этого же времени его господство распространяется среди держателей не только на колонов, но также и на рабов{70}.

Одним из главных результатов действия обычая было фактическое превращение держаний, к какой бы юридической категории ни относились они сами или их обитатели, в почти единообразный тип наследственного держания. У сеньоров не было никаких причин противодействовать этому движению. Они покровительствовали ему, позволяя создаваться бесчисленным прецедентам. Какая им была корысть в том, чтобы отнять отцовское хозяйство у детей умершего колона или раба? Присоединить его к домену? Но домен, обработка которого осуществлялась благодаря барщине держателей, не мог увеличиваться бесконечно без того, чтобы не утратить свою земледельческую ценность. К тому же, когда земля без людей — господин без престижа. Привлечь другого держателя? Население было слишком редким, а необработанные земли слишком обширными, поэтому незанятая земля могла на долгое время остаться покинутой. Для франкской эпохи новым явлением была не наследственность свободных держаний, признанная, по-видимому, с давних пор, но распространение этого традиционного порядка на всю массу держателей, даже на рабов.

Было бы совершенно неверным видеть в отношениях сеньора и его подданных только экономическую сторону, как бы важна она ни была. Сеньор является господином, а не только руководителем предприятия. Он располагает по отношению к своим держателям политической властью, набирает из них в случае надобности свои вооруженные силы, а в качестве компенсации распространяет на них свое покровительство (mondebour). Здесь невозможно заняться невероятно сложным изучением судебных прав. Достаточно напомнить, что начиная с франкских времен частично в теории и, несомненно, в еще больших размерах на практике большинство дел, касавшихся подданных, рассматривалось в сеньориальном суде. Конечно, не один франкский, а позднее и не один французский барон ответил бы так же, как и шотландский горец, когда его спросили, какой доход приносит ему его земля: «Пятьсот человек»{71}.

С экономической точки зрения держатель имел по отношению к сеньору два типа обязательств: он должен был платить оброк и выполнять определенные работы. В сложном комплексе средневековых оброков не всегда легко распознать первоначальное значение каждого из них; одни представляют собой нечто вроде признания верховного вещного права сеньора на землю, нечто вроде компенсации со стороны держателя за пользование ею; другие, уплачиваемые с головы, являются признаком личной зависимости, в которой находятся отдельные категории зависимых людей; иные представляют собой плату за некоторые дополнительные преимущества (например, за пастбище), предоставленные мелким земледельцам; наконец, имеются оброки, представляющие собой просто-напросто бывшие государственные налоги, которые сеньоры присвоили себе. Некоторые из них взимаются в виде пропорциональной доли урожая. Но это довольно редкий случай. Большинство оброков фиксированы и уплачиваются иногда деньгами, а чаще всего натурой. Их тяжесть в целом велика, но она не сравнится с тяжестью различных работ. В каролингскую эпоху держатель больше барщинник, чем оброчник. В основном он напоминает тех хусмендов (husmend)[74], которым крупный норвежский собственник предоставляет ныне несколько клочков земли при условии, что они будут помогать в работе на главной ферме.

Среди различных работ, также довольно разнообразных, следует указать (оставляя в стороне некоторые менее интересные, например извозную повинность) две действительно характерные группы: земледельческие и ремесленные работы.

Внутри первой группы имеется еще одно разделение: на сдельную и поденную работу. С одной стороны, каждому владельцу маленького хозяйства выделялось некоторое количество домениальной земли и часто одновременно выдавались необходимые семена. Он отвечал за обработку этих полей. Весь урожай с них полностью шел сеньору. Это сдельная работа. Кроме того, он обязан был отработать несколько рабочих дней на сеньора, иногда очень точно: столько-то дней на пахоту, столько-то — на рубку леса и т. д. Распорядиться этим временем с максимальной пользой для домена — дело сеньора или его уполномоченных.

С другой стороны, поденная работа. Но в каком количестве? Это был самый насущный вопрос. Размеры барщины были различными в зависимости от сеньории, а внутри сеньорий они зависели от юридического положения крестьян или их мансов. Случалось, что в этом отношении обычай ничем не ограничивал произвол сеньоров, по крайней мере официально: держатель «отрабатывает дни, когда это необходимо», «когда он получает на это приказ». Иногда так бывало и для свободных мансов. Для рабских мансов — это очень частое явление, бывшее, несомненно, пережитком рабства. Разве раб не находился по самой своей природе постоянно в распоряжений господина? В других случаях количество дней точно определялось традицией. Оно было обычно весьма значительным. Три дня в неделю — вот наиболее распространенная норма. К тому же ее довольно часто превышали как во время некоторых сезонных работ, например жатвы, так и в течение всего года. Когда же крестьяне находили время для обработки своих собственных земель? Не следует забывать, что норма давалась не для каждого человека, а для держания, обычно для манса. А на каждой из этих земельных единиц жила по меньшей мере одна семья, иногда больше. Один из членов этой группы в течение нескольких дней в неделю ходил на барскую работу, иногда он должен был приводить с собой дополнительно, во время больших сезонных работ, одного или двух «рабочих», его товарищи трудились в это время на полях их небольшого хозяйства. Тем не менее очевидно, что подобная система предоставляла в распоряжение управляющего доменом весьма значительное число работников[75].

Это было еще не все. Крестьяне или по крайней мере некоторые из них должны были ежегодно доставлять сеньору определенное количество ремесленных изделий: поделки из дерева, ткани, одежду, а с некоторых мансов, где от отца к сыну передавались приемы квалифицированного ремесла, даже металлические орудия. Иногда держатель обязан был не только своим трудом, но должен был достать и необходимое сырье (для дерева это было, очевидно, правилом). Но когда речь шла о тканях, материал часто поставлял сеньор; крестьянин или его жена отдавали лишь свое время, свой труд и свое искусство. Работа выполнялась либо на дому, либо, во избежание лишнего расхода материала и его кражи (эта действительно рабская повинность тяготела только над испомещенными рабами и не касалась колонов), в сеньориальной мастерской, которую даже тогда, когда там работали мужчины, называли словом, ставшим привычным в поздней империи «гинекей». Таким образом, держание до такой степени считалось источником рабочей силы, что его использовали как для промышленного производства, так и для земледелия. В этом смысле можно определить сеньорию как огромное предприятие, одновременно сельскохозяйственное и промышленное, но главным образом сельскохозяйственное, в котором заработная плата была обычно заменена предоставлением земли.

* * *

Была ли эта сеньория франкской эпохи совсем недавним институтом, порожденным новыми социальными и политическими условиями, или же древним способом расселения, глубоко укоренившимся в сельских обычаях? Ответить на это гораздо труднее, чем кажется. Всегда ли мы отдаем себе ясный отчет в нашем глубоком невежестве относительно социальной жизни римской Галлий, особенно в течение первых трех веков нашей эры? Однако различные соображения побуждают нас видеть в средневековой сеньории прямое продолжение обычаев, восходящих к очень отдаленной эпохе, по меньшей мере к кельтской.

Согласно Цезарю, народы Галлии почти везде находились под властью знати. Эти могущественные люди были в то же время очень богаты. Несомненно, что большую часть своих богатств они извлекали из земли. Но каким образом? Едва ли можно предположить, что они управляли крупными хозяйствами, обрабатывавшимися отрядами рабов. Их сила, как мы знаем, была прежде всего в «клиентах», подчиненных, но свободных от рождения людях. Эти зависимые люди были, очевидно, слишком многочисленны, чтобы жить в доме господина; и так как нельзя себе представить, чтобы они концентрировались в редких и малонаселенных городах, то это, вероятнее всего, были в основном деревенские жители. Все ведет к тому, что галльская знать представляла собой класс деревенских господ, большую часть доходов которых составляли повинности подвластных им крестьян. К тому же, разве не сообщает нам мимоходом Цезарь, что кадурк Люктер имел в своей «клиентеле» Укселлодунум[76], являвшийся укрепленным поселком, почти городом? Можно ли сомневаться, что и Другие, чисто аграрные поселения также были «клиентами»? Быть может (но это не более, как предположение), этот порядок восходит к древней племенной системе; на примере нероманизированных кельтских обществ (как это можно наблюдать в Уэльсе в период развитого средневековья) становится ясно, что превращение вождя племени или клана в сеньора было довольно легким.

В период римского владычества в состав империи, где повсюду встречались аналогичные формы организации обработки земель, эти институты, вероятно, в основном сохранились. Разумеется, они должны были приспособиться к новым правовым и экономическим условиям. Несомненно, изобилие рабов вызвало вначале образование обширных сеньориальных доменов. Вряд ли в кельтскую эпоху существовали значительные домены. На примере того же Уэльса видно, что наличие домена, во всяком случае большого, не является такой необходимостью для существования режима земельной «клиентелы»; доходы господина могут состоять целиком или главным образом из приношений крестьян. Рабство, наоборот, требует создания крупного хозяйства. Впоследствии, когда применение рабской рабочей силы стало более редким, а домены остались и их владельцы не собирались от них отказываться, с держателей стали требовать более тяжелой, чем прежде, барщины, либо вместо тех или иных повинностей, либо в добавление к прежним обязанностям[77]. Земельная аристократия империи была могущественной и могла много требовать от своих людей. Однако уже в римском мире (в Галлии, вероятно, так же как и в других местах) каждая сельская сеньория имела в принципе свой закон, являвшийся ее обычаем (consue-tudo praedii){72}.

Яркие доказательства древности сеньориального порядка на нашей земле дает нам язык. Прежде всего топонимика. Очень многие названия наших французских деревень образованы от личного имени, к которому прибавляется суффикс, означающий принадлежность. Среди человеческих имен, которые входят в эти слова, встречаются, как мы видели, и германские. Но другие, встречающиеся более часто (с прибавлением различных суффиксов), являются более древними: кельтскими или римскими. Эти последние, лишенные, разумеется, всякого этнического значения, свидетельствуют всего лишь о повсеместном (после завоевания) использовании ономастики завоевателей. Например, от галльского имени Бренное (Brennos) произошел Бреннакум (Brennacum), из которого мы сделали Берни (Berny) или Бренак (Brenac); от латинского Флорус — Флориакум (Floriacum), давший, среди прочих вариантов, Флери (Fleury) и Флорак (Florae). Это не только французское явление: многие итальянские деревни, если ограничиться только ими, также сохранили в течение веков память о первоначальных эпонимах. Но нигде — насколько позволяет об этом судить современное состояние сравнительных исследований — этот обычай не был так распространен и устойчив, как в Галлии. От кого же, как не от вождей или сеньоров, получили многие населенные пункты свое название? Больше того, в то время как в германских языках нарицательные имена, служащие для обозначения сельского поселения, намекают на окружающую его ограду (town или township) или же (если рискнуть как-то объяснить это) вызывают лишь представление об объединении людей (dorf), галло-римский язык прибегал для этой цеди к термину villa, который в классической латыни означал, в сущности, сеньорию — крупную собственность, включавшую, как правило, и домен, и держания. Из него произошло сначала ville, a значительно позднее — village (при помощи уменьшительного суффикса, который должен был указывать на отличие мелких сельских поселений от крупных городских, которые одни могли теперь носить название ville). Как нам лучше доказать, что большинство деревень с самого начала имели сеньора? Я думаю, следует допустить, что средневековые сеньоры, несмотря на множество превратностей и, само собой разумеется, конфискаций, были через посредство владельцев римских вилл подлинными наследниками древних вождей галльских деревень.

Но покрывали ли сеньории во франкскую эпоху всю Галлию? Вероятно, нет. По всей видимости,- тогда еще существовали мелкие земледельцы, свободные от всякого оброка и барщины (за исключением, разумеется, тех повинностей, которые шли королю или его представителям) и подчинявшиеся при обработке своих земель (по крайней мере во многих местах) только общинным сервитутам, бывшим основой аграрной жизни. Эти люди жили или в своих отдельных деревнях, или рядом с держателями вилл, в одних с ними поселениях и на тех же самых землях. Мелкие собственники этого рода всегда существовали в римском мире (в Галлии, где с давних пор господствовала сельская «клиентела», их, может быть, было меньше, чем, например, в Италии). После вторжений их число, несомненно, увеличилось за счет германцев, поселившихся на галльской земле. Впрочем, нельзя считать, что все варвары или большинство их жили вне сеньориальной организации; уже на своей прежней родине они имели привычку, как об этом свидетельствует Тацит, повиноваться и приносить «дары» (приношения) деревенским вождям, которые были уже совсем готовы превратиться в сеньоров. Абсолютно невозможно даже приблизительно выяснить соотношение между населением в целом и владельцами крестьянских аллодов (аллодом называлась уже в раннее средневековье, а также и в дальнейшем земля, не знавшая над собой никакого верховного вещного права). Зато ясно видно, что независимости аллодистов постоянно угрожала опасность в силу того положения вещей, которое восходило, по меньшей мере, к последним временам Римской империи. Постоянные смуты, привычка к насилию, необходимость покровительства более сильного, которую испытывал каждый человек, злоупотребления властью, проистекавшие из-за слабости государства и весьма легко узаконивавшиеся обычаем, — все это приводило к тому, что все большее число крестьян волей-неволей попадало в сети сеньориальной зависимости. Сеньория была значительно старше франкской эпохи, но именно в это время она получает широкое распространение.

II. От крупного собственника к земельному рантье

Перенесемся теперь в 1200 год, во Францию Филиппа-Августа. Чем стала сеньория?

С первого же взгляда мы замечаем, что она продолжает господствовать в деревенском мире. В некоторых отношениях она представляется более сильной и более всеобъемлющей, чем когда-либо. Кое-где, например в Эно, еще встречаются крестьянские аллоды, но они представляют собой очень редкое явление, и их владельцы, будучи свободными от поземельных повинностей, не могут, однако, похвастаться полной свободой от сеньориальной зависимости. Хотя они и были аллодистами, они, тем не менее, оказывались иногда связанными с сеньором узами серважа, которые, как мы это увидим, не касаясь земли, очень крепко держали человека. Суды, от которых они зависели, были почти везде судами соседних сеньоров. Таким образом, сеньоры захватили правосудие в свои руки. Однако нельзя сказать, что не осталось больше следов юрисдикции по публичному праву, действовавшей в предыдущую эпоху. Основное различие в каролингском государстве между «большими делами» (causes majeures), подлежащими юрисдикции графа (в те времена королевского чиновника), и «малыми делами» (causes mineures), подлежащими разбору низших чиновников или некоторых сеньоров, сохранилось (в более «ли менее измененном, но еще узнаваемом виде) в противопоставлении низшей юстиции высшей (право судить преступления, за которые полагается смертная казнь или предусматривается поединок как средство судебного доказательства). На многих землях три раза в год еще собираются «общие суды» (plaids généraux), большие судебные собрания, упорядоченные законодательством Карла Великого. По крайней мере в Северной Франции старые каролингские судьи — эшевены — еще не перестали собираться на свои заседания. Но вследствие пожалований, иммунитетов, раздававшихся королями в большом количестве, наследственности должностей, превратившей потомков бывших государственных чиновников в несменяемых начальников, и, наконец, вследствие множества злоупотреблений властью и узурпации эти государственные институты выскользнули из рук государства. Теперь сами сеньоры в силу унаследованного, уступленного или купленного права назначают эшевенов или созывают судебные собрания[78]. Высшая юстиция также является наследственной и отчуждаемой привилегией большого числа сеньоров, которые без какого бы то ни было контроля со стороны суверена осуществляют ее в своих землях, а иногда даже и в соседних поместьях, владельцы которых пользуются меньшими привилегиями. Наконец, низшая юстиция и земельная юстиция (то есть суд, занимающийся мелкими правонарушениями и делами, относящимися к держаниям) осуществляется в каждой сеньории самим сеньором или по крайней мере судом, который он назначает, созывает и возглавляет — сам или через своего представителя — и постановления которого он заставляет выполнять. В отличие от Англии, где в форме судов графства, а иногда сотни сохранялись древние народные суды по германскому праву; в отличие даже от Германии, где суверен сохранял, по крайней мере в теорий, вплоть до XIII века право непосредственной инвеституры по отношению к сеньорам, обладавшим высшей юстицией, и где не совсем исчезли суды для свободных людей, — во Франции правосудие являлось делом сеньоров. Попытки королей в рассматриваемый период вновь подчинить своей власти правосудие (при помощи средств, подробное описание которых здесь излишне) только начинались и были гораздо более робкими, чем в Англии.

Между тем почти неограниченные судебные права дали в руки сеньорам очень грозное оружие экономической эксплуатации. Оно усилило их политическую власть, то, что на языке того времени (употребляя старое германское слово, в точности означающее «приказ») называлось баном (ban) сеньоров. «Вы можете принудить нас соблюдать эти правила ((печной баналитет), — признают в 1246 году жители одной руссиньонской деревни, обращаясь к тамплиерам, владельцам этого места, — поскольку сеньор может и должен принуждать своих подданных». Еще около 1319 года поверенный одного пикардийского сеньора потребовал, чтобы один крестьянин отправился рубить лес (это вовсе не барщина; труд будет оплачен по таксе «рабочего»). Крестьянин отказался. Тогда сеньориальный суд присудил его к штрафу за то, что он «ослушался»{73}. Среди многих средств, которые должны были обеспечить на практике это повиновение, одним из наиболее знаменательных и практически наиболее важных было создание сеньориальных монополий.

В каролингскую эпоху домен часто имел в своем составе водяную мельницу (ветряная мельница еще не получила распространения на западе). Без сомнения, обитатели мансов довольно часто носили туда свое зерно. Это приносило сеньору довольно значительную выгоду. Но ничто не указывает на то, что крестьяне обязаны были это делать. Многие из них, вероятно, еще пользовались дома старыми ручными мельницами. Начиная с X века очень многие сеньоры, опираясь на свое право принуждения, заставили пользоваться своей мельницей (разумеется, за плату) всех людей своего поместья, а иногда, когда их судебные права или фактическая власть распространялись и на другие, менее привилегированные сеньории, также и жителей соседних имений. Эта концентрация сопровождалась некоторым техническим прогрессом: окончательной заменой силы человека «ли животных силой воды. Возможно, что это усовершенствование способствовало концентрации, ибо водяная мельница обязательно предполагает общее для всей группы поселение, и, кроме того, сама река или ручей были зачастую домениальной собственностью. Во всяком случае, концентрация способствовала прогрессу: без приказа сверху сколько бы еще времени оставались крестьяне верными домашним мельницам? Но ни эволюции орудий, ни права сеньора на проточные воды не были решающими факторами в этом усилении сеньориальной эксплуатации, так как мельничный бан — характерен уже сам термин — был самой распространенной, но далеко не единственной сеньориальной монополией. Другие формы сеньориальных монополий не были связаны ни с техническими изменениями, ни с собственностью на проточные воды.

Печной баналитет получил почти такое же повсеместное распространение, как и мельничный. Такое же распространение получили баналитетный пресс (в областях производства вина или сидра) и баналитетная пивоварня (в районах пивоварения). Земледельцев, желавших увеличить свои стада, часто заставляли использовать баналитетного быка или кабана. На юге, где для молотьбы вместо цепов обычно использовали лошадей (топтавших колосья), многие сеньоры заставляли держателей брать для этой работы только лошадей из домениальных конюшен, притом за хорошую плату. Наконец, довольно часто монополия принимала совершенно невероятную форму: в течение нескольких недель в году только сеньор имел право продавать те или иные продукты, обычно вино. Это был винный бан (banvin). Конечно, Франция не была единственной страной, где господствовали эти принуждения. В Англии существовали и мельничный бан, и монополизированная продажа пива, и даже принудительная его покупка; в Германии существовали почти все те монополии, что и у нас. Но именно во Франции эта система достигла своего апогея; нигде она не охватывала такого количества сеньорий, а внутри каждой из них — наиболее разнообразных форм экономической деятельности. Это было, несомненно, результатом усиления власти сеньоров, а последнее — следствием того, что они сосредоточили в своих руках почти всю полноту судебной власти. Пытаясь в XIII веке теоретически осмыслить социальные условия общества, юристы проявили очень верное чутье, связав (различным образом, в зависимости от автора и рода монополий) баналитеты с организацией правосудия. Право судить было самой надежной опорой права приказывать[79].

Независимо от баналитетов существовали в основном и старые повинности, с бесконечным разнообразием в деталях, что объясняется действием местных обычаев, прецедентами, забвением и насилием. Но наряду с ними были введены две новые повинности: десятина и талья{74}.

По правде говоря, десятина была уже старым институтом. Новым было лишь то, что отныне ее прибрали к своим рукам сеньоры. Придавая силу закона древнему предписанию Моисея{75}, которое христианское учение давно превратило (но без согласия государства) в моральную обязанность для своих приверженцев, Пипин и Карл Великий постановили, что каждый верующий должен отдавать в пользу церкви десятую часть всех своих доходов, в частности своего урожая. В пользу церкви? Да, но практически кому из ее представителей? Я не буду излагать здесь решения, которые пыталось дать каролингское законодательство. Нам важен только конечный результат. Так как сеньоры были с давних пор фактическими хозяевами находившихся на их землях церквей, священников которых они сами назначали, то они и присваивали львиную долю приходских доходов (особенно десятину или по крайней мере значительную часть ее). В конце XI века началось великое движение за независимость духовной власти, которое принято называть грегорианской реформой. Его вожди включили в свою программу возвращение десятины духовенству. Многое действительно было постепенно возвращено церкви благодаря благочестивым дарениям и выкупам. Но, как правило, все это шло отнюдь не священникам и даже не епископам. Дарения шли преимущественно капитулам и монастырям, которые владели святыми реликвиями и вознаграждали дарителей молитвами своих монахов. Когда же речь шла о выкупе, то необходимые для этого средства легче всего могли найти эти же богатые монастыри. Таким образом, в конечном счете это движение не ликвидировало сеньориального характера десятины, а скорее превратило ее главным образом (но не исключительно) в типичный доход определенной категории сеньоров. Вместо того чтобы расходиться по рукам мелких дворянчиков или приходских кюре, мешки с зерном стали отныне сосредоточиваться в амбарах нескольких крупных сборщиков десятины, которые отправляли их на рынок. Без этой эволюции, кривую которой определяли движущие силы религиозного порядка, где бы нашли себе пропитание города, столь интенсивно развивавшиеся в XII–XIII веках?

Что касается тальм, то она красноречиво свидетельствовала о тесной зависимости группы держателей от своего сеньора. Весьма знаменательным является одно из названий, которое так же часто, как и талья, служило для обозначения этой повинности, — «помощь» (aide); обычно считалось, что в трудных обстоятельствах сеньор имеет право на помощь со стороны своих людей. В соответствии с надобностью эта помощь принимала различные формы: военная помощь, кредит деньгами или продуктами, право постоя (gîte) господина, его свиты и гостей, наконец, в случае крайней необходимости, предоставление определенной денежной суммы. Вот случаи, когда сеньор, наличные средства которого никогда не были значительными (в тот период деньги были редки и оборачивались очень медленно), оказывался внезапно вынужденным совершать из ряда вон выходящую трату: уплата выкупа, праздник по случаю посвящения сына в рыцари или выдачи дочери замуж, выплата субсидии, требуемой вышестоящим сеньором (например, королем или папой), пожар замка, строительство какого-либо здания, покупка каких-нибудь земель, необходимых для округления земельных владений. В этом случае сеньор обращался к своим, подданным и «просил» их [иногда талья носила вежливое название «просьба» (demande или queste)], то есть практически требовал [отсюда и термин «требование» (exactio), чередующийся с предыдущими] помощи их кошелька. Он обращался ко всем своим подданным, к какой бы категории они ни принадлежали. Если существовали другие сеньоры, бывшие его «вассалами», то он не пренебрегал при случае обращаться и к ним. Но основная тяжесть этих податей ложилась, конечно, на держателей. Первоначально взимание тальи не знало определенной периодичности и размеры ее всегда были различны; историки имеют обыкновение называть ее произвольной тальей. В силу этих особенностей и невозможности предвидеть, когда и в каком размере будут ее взимать, сбор тальи представлял большие неудобства; в силу нерегулярности ее нельзя было приобщить к рутине обычных повинностей. Ее законность долгое время оспаривали. Сбор тальи вызывал крестьянские восстания и осуждения даже некоторых церковных организаций, почитавших доброе право, то есть традицию. Затем, в результате общей экономической эволюции, потребность сеньоров в деньгах, а следовательно и их требования сделались более частыми. Вассалы, достаточно сильные для того, чтобы воспротивиться бесконечным поборам, заставили, как правило, признать, что они обязаны тальей лишь в некоторых случаях. Для каждой группы вассалов или каждого района эти случаи были различными и зависели от обычаев, присущих этой группе или району. Крестьяне были менее способны к сопротивлению: внутри сеньории талья почти всюду становилась ежегодной. Величина тальи продолжала оставаться непостоянной. Однако в XIII веке усилия сельских общин, которые пытались тогда повсюду упорядочить и стабилизировать повинности, были направлены на то, чтобы сделать неизменной (за исключением некоторых особых случаев) выплачиваемую каждый год сумму, как говорили, «абонировать ее», то есть положить ей определенный предел. Около 1200 года это движение только лишь начиналось. Абонированная или нет, но талья приносила сеньорам капетингской Франции (как, впрочем, и значительной части Европы) весьма значительные дополнительные ресурсы, которых недоставало их предкам во франкскую эпоху.

* * *

Основной причиной запутанности и сложности юридического статуса, характерных для держателей раинесредневековых сеньорий, было прежде всего сохранение традиционных, часто более или менее устаревших категорий, унаследованных от различных правовых систем (римской и германских), противоречивые элементы которых существовали рядом друг с другом в каролингском обществе. Смуты последующих веков, уничтожив во Франции, как и в Германии (в отличие от Италии и даже от Англии) всякое преподавание права, всякое изучение и сознательное применение в судах римских кодексов или варварских правд, привели к большому упрощению[80].

То же происходит с языками (например, с английским в период между нормандским завоеванием и XIV веком), когда они утрачивают свое литературное значение и не упорядочиваются грамматиками и стилистами. В этот период они подвергаются упрощению, и классификации их часто рационализируются; если оставить в стороне некоторые пережитки, встречающиеся в ходе любой эволюции, то можно сказать, что во Франции XI–XII веков каждый держатель, или, говоря языком того времени, каждый «виллан» (житель виллы, как в старину называлась сеньория), является по своему положению «свободным», или «сервом»{76}.

Свободный виллан связан со своим сеньором только в том отношении, что он держит от него участок и живет на его земле. В некотором роде он представляет собой держателя в чистом виде. Поэтому его обычно называют или вилланом, или «госпитом» (hôte), или «жителем» (manant), то есть такими именами, которые сами по себе указывают, что в основе его повинностей лежит простой факт жительства. Не будем заблуждаться относительно этого прекрасного слова «свобода» (liberté). Оно просто противопоставляется очень своеобразному понятию рабства, что мы сейчас увидим, но не имеет, конечно, абсолютного значения. Виллан принадлежит к сеньории. Вследствие этого он обязан своему господину не только различными повинностями, представляющими собой в некотором роде плату за пользование землей, но также и всеми видами феодальной помощи (в том числе тальей) и повиновения (в том числе подчинение юрисдикции сеньора со всеми его последствиями), которые свидетельствуют о его зависимости. Взамен он получает право на покровительство. Призывая в 1160 году в свое новое поместье Бонвилль (Bonneville), около Кульмье (Goulmiers), госпитов, которые, конечно, будут освобождены от всех цепей серважа, госпитальеры обязуются «охранять и защищать их во время мира и войны, как своих». Группу жителей и сеньора связывает взаимная солидарность. Некий «буржуа» (свободный) из Сен-Дени убит ударом ножа, — убийца платит штраф аббату. Монахи приорства богоматери в Аржантёй (Argenteuil), каноники Парижского капитула, пренебрегли уплатой ренты, которую они обязаны были платить согласно договору, — кредитор наложит арест на имущество держателей или подвергнет аресту их самих{77}. Но какова бы ни была сила этих связей, они сразу порываются, если виллан покидает свое держание.

Серв также живет обычно на держании. На этом основании он подчиняется тем же обычаям, что и все жители, независимо от их положения. Но он подчинен, кроме того, особым правилам, вытекающим из его собственного статуса. Серв — это прежде всего виллан, но это еще не все. Хотя он и унаследовал старое название римского раба (servus), он вовсе не раб. По правде говоря, в капетингской Франции рабов практически больше не существовало. Тем не менее обычно считалось, что серв несвободен. Дело в том, что понятие свободы или, если угодно, отсутствия свободы, постепенно изменило свое содержание. Эти изменения раскрывают само развитие института рабства. Впрочем, разве социальная иерархия была когда-нибудь чем-либо другим, кроме системы коллективных воззрений, изменчивых по самой своей природе? В глазах человека XI—XII веков свободным является только тот, кто избавлен от всякой наследственной зависимости. Таков виллан в узком смысле слова, для которого перемена держания означает перемену господина. Таков военный вассал; неважно, что на практике он почти всегда связан с тем бароном, под знаменем которого служил до этого его отец, или что после смерти своего первого господина он клянется в верности одному из его потомков (если он не сделает этого, он потеряет свои фьефы). Юридически взаимные обязательства вассала и его сеньора определяются торжественным договором, оммажем, который соединяет только двух человек, причем этот договор заключается добровольно и скрепляется вложением рук в руки. Серв, напротив, является сервом определенного сеньора еще в утробе матери. Он не выбирает своего господина. Следовательно, для него нет никакой «свободы».

Для обозначения серва служили и другие характерные названия. Его охотно называли homme propre (собственным человеком сеньора), или, что почти равноценно, его homme lige, или homme de corps. Эти названия вызывают мысль о сугубо личной связи. На юго-западе (институты этого края, часто весьма отличные от институтов других провинций, еще мало известны), вероятно, издавна можно было стать сервом только в результате простого факта жительства на некоторых землях; таких людей называли serfs de caselage. Эта ненормальная практика подтверждает вывод, к которому мы приходим и на основе других признаков: система личных отношений (серваж и вассалитет являются лишь одним из ее аспектов), несомненно, имела на значительной части территории юга меньшее распространение, чем в центре и на севере. Повсюду в других местах (несмотря на отдельные попытки сеньоров установить такой порядок, когда поселение на некоторых землях неизбежно должно сопровождаться принятием звания серва) связь сервов с сеньором осталась именно «телесной» (corporelle). С самого рождения серва и даже самим фактом его рождения эта связь была связью «по плоти и кости», как сказал впоследствии юрист Ги Кокиль[81].

Таким образом, серв был наследственно прикреплен именно к человеку, а не к держанию. Не нужно смешивать его с колоном поздней империи, от которого он довольно часто происходит по крови, но с которым совершенно не схож по своему положению. Колон, будучи в принципе человеком свободным, то есть, согласно классификации того времени, стоявшим выше раба, был по закону наследственно прикреплен к своему хозяйству; он был, как говорили, рабом не человека (это превратило бы его просто в раба), но вещи — земли. Неуловимая фикция, совершенно чуждая здравому реализму средневекового права, к тому же она могла иметь практическое применение лишь в сильном государстве. В таком обществе, где существовало множество сеньориальных юрисдикции, а над ними не было никакой верховной власти, эта «вечная» связь человека с землей не имела никакого смысла. Юридическое сознание, избавившееся, как мы видели, от пережитков, не видело никаких оснований сохранять это понятие. Раз уж человек ушел, кто его схватит за шиворот? Кто тем более заставит нового господина, возможно уже принявшего его, вернуть его обратно{78}? Мы имеем довольно много определений серважа, сделанных судами или юристами; до XIV века ни одно из них не упоминает среди характерных признаков этого состояния прикрепление к земле в какой бы то ни было форме. Несомнено, сеньоры были жизненно заинтересованы в том, чтобы обезопасить себя от бегства населения, и не стеснялись при случае силой удерживать своих держателей. Часто двое соседних сеньоров обязывались друг перед другом не предоставлять убежища беглецам. Но эти постановления, находившие свое оправдание в повсеместной власти бана, применялись по отношению к вилланам (называвшимся свободными) в такой же мере, как к сервам. Вот лишь два примера из многих. Монахи Сен-Жан-ан-Валле (Saint-Jean-en-Vallée) и монахини Монмартра заключили договор, в котором обязались не принимать в Мантарвилле (Mantarville) и Бург-ла-Рэне (Bourg-la-Reine) «серbob и других людей, кем бы они ни были», из Сен-Бенуа-сюр-Луара (Saint-Benoît-sur-Loire), a также «сервов и госпитов Парижского собора богоматери». Точно так же, когда мессир Пьер де Донжон заявляет, что постоянное жительство является строгой обязанностью для всякого, кто будет держать землю в Сен-Мартен-ан-Бьер (Saint-Martinen-Bière), он нисколько не заботится о том, чтобы отметить юридические категории среди подданных, которых касается этот приказ{79}. Уход серва настолько мало изменял его правовое положение, что иногда он определенно предусматривался заранее: «Я дарю святому Мартину, — говорит в 1077 году сир Галеран, — всех моих сервов мужского и женского пола из, Ноттонвилля (Nottonville)… на таких условиях, что, если даже кто-либо из их потомства, мужчина или женщина, отправится в другое место, близкое или дальнее, в другую деревню или в бург, в укрепленный или неукрепленный Город, он, тем не менее, будет связан с монахами теми же узами серважа»{80}. Когда серв уходит, то в отличие от виллана (вышеприведенный текст, а также многие другие ясно свидетельствуют об этом) он вовсе не разрывает этим свои цепи. Если он устроится в другом поместье, то по отношению к своему новому сеньору он будет отныне обязан обычными вилланскими повинностями. Но по отношению к своему старому господину, которому продолжает принадлежать его «тело» (corps), он по-прежнему будет нести повинности серва. Будучи обязан феодальной помощью обоим сеньорам, он, если это имеет место, платит талью дважды. Таково было по крайней мере право. Практически же многие из этих беглецов терялись в массе бродячих людей. Но сам принцип не подлежит сомнению. Существовало только одно законное средство разорвать столь крепкую связь: торжественный акт освобождения.

Какие повинности и юридические ограничения связаны с той зависимостью, в которой находится серв? Вот самые распространенные из них.

Сеньор (даже если по отношению к другим держателям он лишен права высшей юстиции) является единственным судьей своего серва по уголовным делам, где бы последний ни жил. Это приводило к усилению политической власти сеньора и приносило ему довольно ощутимые выгоды, ибо право судить весьма прибыльно.

Серв может брать жену (или крепостная — мужа) только среди сервов того же сеньора; эта мера должна была обеспечить господство сеньора и над детьми серва. Иногда, однако, парень или девушка настойчиво просили и добивались разрешения жениться или выйти замуж вне сеньории (formarier). За деньги, разумеется. Это еще одна статья доходов.

Сервы, мужчины и женщины, должны платить сеньору ежегодную подать — шеваж (chevage). Снова выгода, впрочем, довольно незначительная, так как главное назначение этого поголовного налога состоит в том, чтобы свидетельствовать о состоянии серважа.

В некоторых случаях (или в некоторой степени) сеньор наследует серву. Развились две различные системы наследования. Первая встречается главным образом на крайнем севере и представляет собой почти полнук> аналогию с обычаями, широко распространенными как в Англии, так и в Германии. Согласно этой системе, в случае смерти серва сеньор получает небольшую часть его наследства: лучшую вещь из движимого имущества, лучшую голову скота или же очень небольшую сумму денег. Другая система, называвшаяся обычно правом «мертвой руки» (mainmorte), является специфически французской и, кроме того, наиболее распространенной в нашей стране. Если у серва остаются дети (постепенно вводится ограничение — если дети жили вместе с ним), сеньор не получает ничего; если же остаются только непрямые родственники, то сеньор забирает все. Отметим, что обе системы предполагают наследственность держания, которая установлена обычаем столь же прочно для серва, как и для виллана (кроме исключительных случаев), поэтому в хартиях сервы обычно называются владельцами наследственных имуществ (heredes). Словом, каков бы ни был принятый способ взимания, доходы были или очень малы, или очень нерегулярны. Земли было еще слишком много, а рабочих рук не хватало для того, чтобы несколько участков земли были бы для сеньоров (которые к тому же, как мы увидим далее, переходили к ликвидации собственных доменов) соблазнительной добычей.

Рассматривать серва только как человека, наследственно прикрепленного особенно крепкими узами к более могущественному, чем он, лицу, это значит иметь неполное представление о серваже. Вследствие двойственности, которую следует считать одной из наиболее ярких особенностей этого института, статус серва превращает его не только в подданного одного господина, но и в члена низшего и презираемого класса (с точки зрения социальной иерархии). Он не может давать показания в суде против свободных людей (исключение составляют сервы короля и некоторых церквей в силу положения их господ). Церковные каноны, мотивируя это слишком большой зависимостью серва, а фактически просто применяя к нему правила, касавшиеся некогда рабов, запрещали ему вступать в духовное сословие, если только он не получит освобождения. Звание серва, бесспорно, накладывало на человека пятно (macule); но оно представляет собой также (а в то время — прежде всего) связь одного человека с другим.

Сервы встречались почти по всей Франции или под этим названием, или, как это было в некоторых отдаленных районах (Бретань, Руссильон), под другими и с некоторыми отличиями в их положении[82].

При изучении положения людей в средние века никогда не нужно, как правило, слишком долго останавливаться на терминах, изменяющихся в зависимости от районов и даже деревень. Да разве могло быть иначе в раздробленном обществе, где не было свода законов, юридического обучения и центрального правительства (единственных сил, способных унифицировать терминологию)? Никогда не нужно также поддаваться гипнозу деталей, которые сами по себе тоже обладают бесконечными нюансами, ибо в каждодневной практике все регулировалось сугубо локальными обычаями, которые неизбежно фиксировали и увеличивали расхождения, даже если последние были при своем возникновении совсем незначительными. Если же придерживаться основных принципов, то можно очень быстро заметить, что эти важнейшие понятия, соответствующие самым главным направлениям общественного мнения, очень просты и в то же время почти везде одинаковы. В зависимости от провинции и даже от сеньории сервы различались как по своему названию, так и по положению. Но при всем этом разнообразии в XI–XII веках имелось (быть может уже европейское, во всяком случае французское) понятие серважа. Его-то я и пытался охарактеризовать.

Однако один район стоит особняком — Нормандия. Серваж, по-видимому, здесь никогда не был особенно развит. Самый близкий к нам по времени текст, в котором есть упоминание о людях, определенно принадлежащих к этому классу, очевидно, был составлен вскоре после 1020 года. Как и для полей неправильной формы области Ко, ключ к разгадке этой аномалии дает, возможно, заселение. В английской «области датского права», то есть в той части Англии, которая испытала сильное скандинавское влияние, положение сельской массы сохранило тот же характер свободы. В этой области он ощущается гораздо сильнее, чем в других частях страны. Это сопоставление, во всяком случае, наводит на размышления.

За исключением Нормандии, сервы не только были повсюду распространены во Франции, но почти везде они были гораздо многочисленнее простых вилланов. Они составляли большинство сельского населения, жившего под властью сеньории.

В этом классе постепенно смешались «в результате медленной и скрытой революции»[83] потомки людей, обладавших различным юридическим статусом: испомещенных рабов, колонов, вольноотпущенников по римскому или германскому праву и, может быть, мелких аллодистов. Статус некоторых из них, несомненно самых многочисленных, изменился постепенно, без специального договора, в результате одного из тех незаметных сдвигов, столь естественных в обществе, где все основывалось только на прецеденте и неустойчивой традиции. Другие сознательно отказались от своей свободы. Картулярии сохранили нам много примеров этих отдач самих себя. Многие бывшие свободные крестьяне попадали в цепи рабства, якобы по своей собственной воле (на самом деле чаще всего из страха перед опасностями изолированного существования, под давлением голода или угроз). Это было новое рабство, ибо старые названия незаметно для людей, без конца употреблявших их, постепенно приобрели значения, очень далекие от их первоначального смысла. Когда после вторжений умножились связи зависимости, для их обозначения не было создано совершенно новых терминов. Создавшийся постепенно сложный словарь многое заимствовал, в частности из терминологии рабского общества. Это имело место даже тогда, когда дело касалось не наследственных отношений и притом более высокого порядка: термин «вассал» происходит от кельтского, а затем римского слова, обозначавшего раба; обязанности вассала составляют его «службу» (service) — слово, которое в классической латыни было применимо только к рабской повинности (в отношении свободного человека надлежало говорить officium). С еще большим основанием эти смысловые изменения были часты в более низкой сфере узко наследственных связей. В каролингскую эпоху юридический словарь тщательно сохраняет за рабами название servi, но в повседневной речи оно уже распространялось на всех подданных сеньории. Завершением этой эволюции явился серваж; под старым ярлыком пред нами предстал один из главных элементов изменившейся социальной системы, в которой преобладали отношения личной связи, регулируемые в деталях обычаями отдельных групп.

Что принес этот институт сеньорам? Бесспорно, большую власть, а кроме того, отнюдь не малые доходы. Но в смысле рабочей силы они получили немного. Серв являлся держателем, который неизбежно расходовал свои силы главным образом на своем участке, кроме того, его повинности, как и повинности других держателей, обычно были зафиксированы кутюмой. Рабовладельческий строй предоставлял в распоряжение хозяев прежде всего рабочую силу. Система серважа давала ее сеньорам лишь в очень ограниченных размерах.

* * *

Две особенности, в основном касавшиеся самой структуры французской сеньории конца XII века, противопоставляли ее как галло-франкской сеньории раннего средневековья, так и большинству современных ей английских и германских поместий: распадение манса, неделимой податной единицы, и сокращение барщинных работ. Оставим пока в стороне первый вопрос и сосредоточим наше внимание на втором.

Нет больше ремесленной барщины. Несомненно, сеньоры сохранили привычку вознаграждать отдельных ремесленников, которых они в небольшом числе поселяли вокруг своей усадьбы, пожалованием держаний (которые, как и все держания, обязанные главным образом службами, называются обычно фьефами). Но в своей массе держатели не поставляют уже больше изделия из дерева или дранку, ткани или одежду; поставка кос или копий лежала теперь на обязанности только редких фьефов кузнецов; двери гинекеев закрылись. В начале XII века мэры Шартрского собора богоматери, то есть сеньориальные служащие, управлявшие различными поместьями, заставляли еще жителей прясть и ткать шерсть, но для своей собственной выгоды и незаконно; нет никаких свидетельств того, что запрещавшие им это вымогательство каноники сохранили бы для себя доход от этой повинности{81}. Отныне сеньоры удовлетворяли свои потребности за счет повинностей, требуемых с городских ремесленников, если они имели под своей властью город; гораздо чаще — за счет труда домашних ремесленников, оплачиваемых предоставлением земли или как-нибудь иначе; главным же образом — за счет покупок на рынке.

Почему же они перестали требовать с держателей эти работы, которые в свое время доставляли замку или монастырю столько предметов, вероятно, очень топорных, но все-таки годных для употребления и не обременявших сеньора никакими расходами на оплату рабочей силы? Замена замкнутой экономики экономикой, основанной на обмене? Эта формула, несомненно, довольно точно характеризует явление, если рассматривать его изнутри сеньории. Но можно ли думать, что сеньориальная экономика была вовлечена в общий для всей страны развитый обмен я подверглась в свою очередь действию всеобщего потрясения, которое, увеличивая повсюду количество производимых для рынка товаров, облегчая и ускоряя обращение, ценностей, сделало в конце концов широко практикуемую покупку более выгодной по сравнению с замкнутым производством? Эта гипотеза была бы приемлемой лишь в том случае, если бы исчезновение ремесленной барщины последовало бы за возрождением торговли подобно тому, как результат какой-либо социальной перестройки следует обычно за своей причиной, то есть с некоторым запозданием. Кроме того, поскольку возобновление более активного обращения не сразу сказалось во всех частях Франции, долгое время то там, то здесь продолжали существовать пережитки повинностей старого типа. Но, насколько позволяют судить источники, к сожалению очень скудные, процесс исчезновения этой барщины видимо завершился везде в начале XII века, следовательно, слишком рано и слишком единообразно для того, чтобы его можно было приписать прогрессу торговли, находившейся в то время еще в весьма зачаточном состоянии. Больше оснований считать его одной из сторон той очень глубокой и общей перемены, которая произошла тогда в жизни всего сеньориального организма и, несомненно, в свою очередь оказала воздействие на развитие французской экономики в целом. Вероятно, настало время, когда новое изобилие товаров на рынках побудило сеньоров увеличить свои покупки. Но, может быть, сначала рынки расширились до неведомых ранее масштабов для того, чтобы во многом удовлетворить новые потребности сеньоров? В едва лишь начатом изучении обмена изменения в сеньории должны, по-видимому, занимать первостепенное место. Сущность важной метаморфозы, которую претерпел между IX и XII веками этот старый институт, станет еще яснее после рассмотрения земледельческой барщины.

Возьмем для сравнения конкретный пример. Деревня Тиэ (Thiais), к югу от Парижа, принадлежала (по крайней мере с периода правления Карла Великого и до революции). монахам аббатства Сен-Жермен-де-Пре (Saint-Germain-des-Près). При Карле Великом большая часть владельцев свободных мансов была обязана здесь тремя рабочими днями в неделю (из них два дня — на пахоту, если она имела место, один — на ручные работы), кроме того, они обязаны были обработать под свою полную ответственность четыре квадратных перша (13–14 аров) сеньориальной земли на озимом поле и два перша на яровом и, наконец, выполняли по воле сеньора извозную повинность. Для некоторых других мансов продолжительность ручных работ устанавливалась сеньорами произвольно. Что касается рабских мансов, то с каждого из них требовались обработка четырех арпанов (35–36 аров) монастырского виноградника, а пахота и ручные работы «по получении приказа». В 1250 году эта местность была освобождена от серважа; по этому случаю ей была дарована хартия, содержавшая общий регламент повинностей. Уничтожены были только обязанности, связанные с серважем. Другие были просто записаны в соответствии с обычаем, который считали древним, но который на деле сложился лишь в начале века. Никаких следов обработки участками. Каждый держатель обязан был аббатству барщиной: один день в году на покос и, если он имеет тягловый скот, девять дней пахотных работ[84]. Следовательно, десять дней в году для держателей, наиболее отягощенных повинностями. Ранее держатели, наиболее защищенные от произвола сеньора, обязаны были отработать на него сто пятьдесят шесть дней в году. Правда, такого рода сравнение не совсем точно. Мане мог иметь в своем составе много семей. В 1250 году, напротив, барщину обязан был нести, по-видимому, каждый глава семейства. Но если даже предположить, что на каждом мансе в среднем сидели только две семьи (чего в действительности не было), разница остается огромной.

Иногда перемены были еще более значительными. Две хартии, регламентировавшие обычаи и копировавшиеся в XII веке повсюду, в конце концов получили широкое распространение во многих областях. Это были хартии Бомона в Шампани и Лорриса в Гатинэ, которые не содержали больше никаких принудительных земледельческих работ. Правда, в противоположность им, в некоторых местных кутюмах серв еще считается «обязанным барщиной по воле сеньора» (corvéable à merci), как и каролингский servus, но эти случаи крайне редки, и, вероятно, они лишь пытаются утвердить принцип, на практике достаточно лишенный смысла. Зачем сеньору такое количество рабочих дней? Мы увидим, что, как правило, они не нужны ему. Пример с Тиэ (Thiais), несомненно, является обыденным и нормальным случаем. Обработка участками исчезла полностью. Поденная работа еще существует, но и она сведена к минимуму. И этот достигнутый к 1200 году этап был почти окончательным. Таким был обычный распорядок барщин при Филиппе-Августе, таким он остался в основном еще и при Людовике XVI.