Великое княжество Литовское

Тевтонские рыцари справились со своей миссией: в течение 52 лет они полностью завоевали Пруссию, усеяли ее территорию непреступными замками, дав понять соседям, что на эту землю они пришли навсегда. Исполненные обязательства не позволили крестоносцам почивать на лаврах, – наоборот, только возбудили их аппетит. Они упорно шли вперед, не слишком разбираясь, кто им противостоит: язычник или христианин. Одновременно литва и русские земли подверглись атаке со стороны Ливонского ордена.

В 1253 году немцы явились ко Пскову, сожгли посад, но с помощью новгородцев псковичи отбились от врагов. Также в 1253 году совершили поход в новгородские земли литовцы, но были разбиты; в 1258 году Литва воевала под Смоленском, затем в окрестностях Торжка.

Но в 1262 году отношения Новгорода и Пскова с литовцами в корне меняются, и эта новизна отмечена С. М. Соловьевым:

«В 1262 году собрались князья идти к старой отчине своей, к Юрьеву ливонскому. Этот поход замечателен тем, что здесь в первый раз видим русских князей в союзе с литовскими для наступательного движения против немцев. Русские князья – брат Невского Ярослав и сын Дмитрий с Миндовгом литовским, Тройнатом жмудьским и Тевтивилом полоцким уговорились ударить вместе на Орден».

Примерно в это же время в Пскове появляется литовский князь Довмонт вместе с дружиной, женами дружинников и детьми (согласно летописи, 300 человек). Он крестился по православному обряду и был принят на стол псковичами. С. М. Соловьев вновь отмечает неординарность события: «…Здесь в первый раз видим то явление, что русский город призывает к себе в князья литвина вместо Рюриковича; явление любопытное, потому что оно объясняет нам тогдашние понятия и отношения, объясняет древнее призвание самого Рюрика, объясняет ту легкость, с какою и другие западные русские города в это время и после подчинялись династии князей литовских. Псковичи не ошиблись в выборе: Довмонт своими доблестями, своей ревностию по новой вере в новом отечестве напомнил Руси лучших князей ее из рода Рюрикова – Мстиславов, Александра Невского».

Еще один интересный факт: выбор псковичей не понравился новгородскому князю Ярославу, но, когда он стал собирать дружину, чтобы свергнуть Довмонта, новгородцы отказались идти в поход. Впоследствии новгородские дружины с успехом сражались с крестоносцами под началом Довмонта. После смерти Довмонта псковичи приглашали русских князей, но, не получая от них реальной помощи, были вынуждены опять ориентироваться на Литву. В 1322 году крестоносцы, нарушив мирное соглашение, перебили псковских купцов и рыбаков, а затем опустошили некоторые земли, принадлежавшие Пскову. На помощь пришел литовский князь Давыд; вместе с его войском псковичи отомстили немцам, разграбив их земли до самого Ревеля.

В следующем году сильное войско крестоносцев вновь подошло к Пскову. Восемнадцать дней немцы пытались ворваться в город с помощью штурмовых машин. Горожане защищались из последних сил и непрерывно слали просьбы о помощи в соседний Новгород и к другим русским князьям. Откликнулся только литовский князь Давыд; вместе с его дружиной псковичи вынудили крестоносцев с позором бежать от города, бросив осадные машины.

В Литве обретали приют русские князья, не находившие его в своих землях. В 1327 году тверской князь Александр возглавил мятеж против золотоордынского посла Щелкана. Всех татар, бывших в то время в Твери, перебили. Опасаясь мести, Александр пытался найти убежище в Новгороде, но даже этот город, менее всего зависевший от Золотой Орды, ему отказал. Беглеца принял Псков. Тогда московский князь Иван Калита уговорил митрополита отлучить от церкви Александра и весь Псков, если его жители не выдадут князя Орде. Но псковичи позволили Александру беспрепятственно выехать в Литву, где он прожил полтора года.

Чуть позже в Литве найдет убежище и помощь для борьбы с Москвой тверской князь Михаил.

Согласно новгородской летописи, в 1333 году сын великого князя Гедимина Наримант-Глеб обратился к Новгороду с просьбой позволить ему поклониться Святой Софии. Просьба польстила новгородцам. Сын великого князя Литовского принят был с великой честью; Наримант целовал крест на верность Новгороду и получил в управление Ладогу, Орешек, Корельский городок и Корельскую землю, а также половину Копорья.

В 1342 году Псков снова шлет гонцов к литовскому князю Ольгерду с просьбой помочь отбиться от немцев: «Братья наши, новгородцы, нас покинули, не помогают нам; помоги нам ты, господин!» Ольгерд послал в помощь своего воеводу Юрия Витовтовича с дружиной, благодаря которому устоял Изборск.

Псковичам очень хотелось заполучить в князья Ольгерда, но тот отказался, посчитав псковский удел слишком малой для себя честью (в то время Ольгерд правил Витебском, а через несколько лет он получил литовский великокняжеский трон). Вместо себя Ольгерд согласился прислать псковичам старшего сына Андрея. А воевода Юрий Витовтович так и остался в Пскове. Он погиб в 1349 году, защищая псковскую землю от крестоносцев: «была тогда во Пскове скорбь и печаль великая, все духовенство проводило князя, и положили его в церкви св. Троицы».

Таким образом, Псков оказался теснее привязан к Великому княжеству Литовскому, чем к своему соседу Новгороду и прочим русским княжествам.

Впрочем, Новгород тоже с удовольствием принимал в качестве наместников литовских князей. В 1379 году здесь появился литовец Юрий Наримантович, а в 1383 году его брат Патрикий, которому жители северной русской республики отдали в кормление Орехов, Корельский город, половину Копорья и Лузское село.

Таким образом, Новгород и Псков прочно втянулись в литовскую орбиту, хотя присоединить их к Великому княжеству Литовскому не удалось. Больший успех ждал литовцев на юге и востоке.

Литовская попытка объединить все русские земли

В южнорусских землях мы наблюдаем тот же процесс, что и на севере. Русско-литовские отношения прошли все этапы: от вражды до дружбы и в конечном итоге – до соединения в одно государство.

Древний Киев влачил жалкое существование. С. М. Соловьев описал положение когда‐то самых богатых и процветающих русских областей в середине XIII века:

«Плано Карпини, проехавший через древнюю собственную Русь (Киевскую область) в 1245 году, говорит, что он во все продолжение пути находился в беспрестанном страхе перед литовцами, которые начали опустошать теперь и Приднепровье благодаря тому, что некому было противиться: большая часть жителей Руси или была побита, или взята в плен татарами; Киев после Батыева опустошения сделался ничтожным городком, в котором едва насчитывалось домов с двести, жители находились в страшном рабстве; по окрестностям путешественники находили бесчисленное множество черепов и костей человеческих, разбросанных по полям. Таким образом, Русь находилась между двумя страшными врагами, татарами с востока и Литвою с запада, которые не замедлят вступить в борьбу за нее».

В 1320 году великий князь Литовский Гедимин появился с сильным войском на землях Галицко-Волынского княжества. Примечательно то, что в войске литовцы составляли лишь малую часть, в основном оно состояло из жителей Полоцка, Новогородка, Гродна.

Судьба южнорусских земель с этого момента оказалась решенной. По одним сведениям, Владимир-Волынский пал после ожесточенного сопротивления. По другим известиям, Луцк и вся Волынская земля попали под литовскую власть путем династического брака: сын Гедимина Любарт женился на дочери местного князя – сыновей последний русский властитель Волыни не имел. Впрочем, и от предложенного брака русский князь не смог бы отказаться, когда у его границ стояло сильнейшее литовское войско.

«На следующий, 1321 год, – описывает дальнейшие события С. М. Соловьев, – Гедимин двинулся к Киеву, которым владел какой‐то князь Станислав; на помощь к нему пришел Олег переяславский, Святослав и Василий, князья брянские, и вместе с ними бежавший из Волыни князь Лев. Над рекою Ирпенем сошлись неприятели – и Гедимин победил; князья Олег и Лев были убиты, Станислав убежал в Брянск с тамошними князьями; Белгород сдался победителю, но Киев выдержал двухмесячную осаду; наконец, граждане, не видя ниоткуда помощи, собрались на вече и решили поддаться литовскому князю, который с триумфом въехал в Золотые ворота. Другие города русские последовали примеру Киева; Гедимин оставил везде старый порядок, только посажал своих наместников и гарнизоны по городам. Наместником в Киеве был назначен Миндовг, князь гольшанский».

Автор «Хроники Быховца» отмечает, что киевляне отнюдь не собирались бороться с Гедимином до последней капли крови:

«И услышав то, что государь их князь Святослав убежал от Гедимина, и что войско государя их все побито, и им в помощь никакой силы князь их не оставил, и они, сговорившись единодушно, предались великому князю Гедимину. И вышли из города с крестами игумены, попы и дьяконы, и открыли ворота городские и встретили великого князя Гедимина с честию, и ударили ему челом, и начали служить ему и на том присягнули великому князю, и били челом, чтобы у них отчин не отнимал». Ситуация напоминает встречу Тохтамыша московскими лучшими людьми – тогда головы начали падать без разбора под кривыми татарскими саблями. Теперь… «И князь Гедимин их при том оставил и сам с честью въехал в город Киев».

В то время как литовские князья собирали русские земли на западе и юге, аналогичный процесс шел на востоке – там его возглавила Москва. Обе половинки, обрастая территориями, неминуемо приближались друг к другу. Однако соединиться единокровные народы не могли: ни Москва, ни Вильно не желали поступиться властью. Даже в мыслях невозможно представить, чтобы литовские князья передали свои полномочия московским либо наоборот – хотя для русского народа это был бы идеальный вариант. Два русских государства были обречены на столкновение.

В 1339 году умер Гедимин. После дворцового переворота власть в Литве перешла в руки энергичного сына Гедимина – Ольгерда. По характеристике летописца, он был умен, говорил на разных языках, не любил забав и занимался делами государственными день и ночь, был воздержан, вина, пива, меду и никакого хмельного напитка не пил и от этого приобрел великий разум и смысл, коварством многие земли завоевал и увеличил свое княжество.

Еще в 1341 году Ольгерд появился под Можайском, разграбил окрестности, сжег посад и ушел. То был своеобразный вызов Москве.

Чтобы разбить своего главного врага – Московское княжество, – Ольгерд не гнушался никакими средствами. В 1349 году он послал своего брата Кориада в Золотую Орду с предложением о совместном нападении на Москву. Хан Джанибек раскусил коварство литовского князя: разгромленное Московское княжество становилось легкой добычей литовских князей и Орда потеряла бы ту огромную дань, которую тогда еще регулярно платила русская земля. Дальновидный Джанибек отдал Кориада тому, против кого замышлялся поход, – московскому князю Симеону.

Ольгерду после этого ничего не оставалось, как слать посольство с дарами и челобитьем к Симеону. Литовский князь без лишних эмоций оценил обстановку и пришел к выводу, что дружба с московским князем в сложившихся обстоятельствах выгоднее, чем война. Два брата, Ольгерд и Любарт, женатые и прежде на русских княжнах и овдовевшие, прислали сватов к Симеону просить за себя двух его родственниц. Любарт – племянницу, княжну ростовскую, а Ольгерд – свояченицу, княжну тверскую.

Но союз Москвы с Литвою, даже скрепленный двумя браками одновременно, не мог быть прочным. То была лишь временная вынужденная уступка Ольгерда. Ибо он, стремясь к распространению своей власти на Северо-Восточную Русь, понимал, что достичь цели можно только после разгрома Московского княжества… В 1356 году Ольгерд овладел Ржевом, продолжив войну в смоленских и брянских землях. Интересно, что едва Ольгерд появился вблизи Брянска, как, по словам летописца, здесь вспыхнул мятеж от лихих людей, смута была великая и опустение города, после чего Брянск перешел во владение Великого княжества Литовского.

С конца 60‐х годов XIV века началась длительная борьба между великим князем Московским и тверским князем Михаилом Александровичем. Эту вражду, как и недовольство других князей объединительной политикой Дмитрия Ивановича московского, умело использовал Ольгерд. В 1368 году тверской князь обратился к нему за помощью, и Ольгерд не упустил возможности вмешаться в распри соседей. С большой ратью он неожиданно вторгся в пределы русских княжеств, разбил князя Семена Дмитриевича стародубского, потом в Оболенске убил князя Константина Юрьевича; наконец, 21 ноября на реке Тросне разбил московский сторожевой полк и беспрепятственно подошел к Москве.

Три дня стоял Ольгерд под новым Московским Кремлем, но взять его не смог. Отступая, литовцы разорили окрестности Москвы, забрали в плен бесчисленное множество народа и весь скот, который нашли в окрестных селах. Несмотря на то что литовцам так и не удалось взять Москву, урон был нанесен ощутимый. Впервые за сорок лет, то есть начиная от первого года княжения Ивана Калиты, Московское княжество испытало неприятельское нашествие.

В 1370 году Ольгерд предпринял новый поход – и опять по просьбе князя Михаила Александровича тверского. Зимой, в Рождественский пост, Ольгерд двинулся на Москву с братом Кейстутом, Михаилом тверским и Святославом смоленским. Разорив посад у Волока-Ламского, они 6 декабря осадили Москву. Однако боязнь перед собиравшейся в Перемышле московской ратью заставила Ольгерда снять безуспешную осаду Кремля и уйти в свое княжество.

В 1372 году вечно обиженный и неугомонный Михаил тверской вновь обратился за помощью к литовцам. Последние, как обычно, с удовольствием откликнулись на зов: на помощь князю Михаилу пришли брат Ольгерда – Кейстут с сыном Витовтом, сын Ольгерда – Андрей полоцкий, а также Дмитрий друцкий.

Единоплеменники и единоверцы сражались с небывалой жестокостью, один из ярких эпизодов – война между тверским и новгородским войском за город Торжок. В открытой битве новгородцы потерпели сокрушительное поражение: часть их бежала в сторону Новгорода, другие укрылись в Торжке. С. М. Соловьев, на основании сведений летописей, приводит следующий эпизод:

«…Тверичи скоро зажгли посад, сильный ветер потянул на город, и пошел огонь по всему городу; несчастные новгородцы побросались оттуда с женами и детьми прямо в руки врагам, иные сгорели, другие задохнулись в церкви св. Спаса или перетонули в реке; добрые женщины и девицы, видя себя раздетыми донага, от стыда сами бросались в реку, тверичи донага обдирали всех, даже чернецов и черниц, иконных окладов и всякого серебра много побрали, чего и поганые не делают, заключает летописец: кто из оставшихся в живых не поплачет, видя, сколько людей приняло горькую смерть, святые церкви пожжены, город весь пуст; и от поганых никогда не бывало такого зла; убитых, погорелых, утопших наметали пять скудельниц, а иные сгорели без остатка, другие потонули и без вести поплыли вниз по Тверце».

Расправившись с Торжком, тверской князь поспешил на соединение с Ольгердом. Тот в очередной раз готовился помериться силами с традиционным соперником. Третий поход на Москву оказался менее удачным, чем предыдущие два. На этот раз Дмитрий московский встретил Ольгерда у Любутска и разбил сторожевой литовский полк.

Оба войска долгое время стояли здесь же, под Любутском, не решаясь испытать судьбу в генеральном сражении. В результате враждующие стороны решили заключить мирный договор, причем его подписывал на стороне Ольгерда князь Святослав смоленский – давний союзник Литвы.

В 1395 году великий князь Литовский Витовт овладевает Смоленском. Литовской победе способствовала распря между смоленским князем Юрием Святославичем и его братьями из‐за уделов. В 1401 году Юрию с помощью недовольных литовским владычеством жителей Смоленска удалось вернуть свою вотчину.

Князь Витовт отличался фантастическим упорством, и он не собирался, несмотря не неудачу, отказываться от намеченной цели. В том же 1401 году он пытается вновь заполучить Смоленск, но неудачно. В 1404 году Витовт опять осаждает этот русский город, и снова безуспешно.

Зная упрямство литовского князя, Юрий Святославич отправился в Москву за подмогой. Но лучше бы ему полагаться на собственные силы – смоленские бояре, которые симпатизировали Витовту, воспользовавшись отсутствием собственного князя, сдали Смоленск литовцам.

Тевтонский орден, терзавший самое сердце Литвы, не давал возможности Ольгерду и его преемникам исполнить грандиозный план по захвату русских земель. Московским князьям не позволяли собраться с силами Орда и сепаратистские настроения князей Северо-Восточной Руси. Так и существовали столетиями две половинки русской земли, периодически воюя друг с другом.

Чье же это государство?

В последние годы в некоторых исторических работах и средствах массовой информации настойчиво проводится мысль, что Великое княжество Литовское было белорусским государством. В связи с этим попытаемся выяснить, что стояло за термином «Белая Русь» во времена Великого княжества Литовского. Существенно облегчает нашу задачу картографический материал в работе Е. Е. Ширяева «Беларусь: Русь Белая, Русь Черная и Литва в картах». Как отмечает автор, «помещенные в книге этнографические и лингвистические карты составлены преимущественно в странах, не граничащих с Белоруссией и поэтому не имеющих территориальных притязаний. Такие страны, как Голландия, Германия, Австрия, Англия, карты которых здесь представлены, являются странами с традиционно высокой картографической культурой. Их карты отличаются научной обоснованностью и математической точностью отображения информации».

На карте 3, датируемой 1539 годом, Белая Русь находится на севере Новгородской земли. На карте, датируемой 1540 годом, она находится уже южнее Московского княжества. Надпись на карте 5 (1575 год) гласит, что Москва относится к Белой Руси. На картах 6, 10, 14 этот термин появляется в разных местах на территории нынешней Беларуси. Таким образом, этот термин блуждающий и не является названием какой‐либо конкретной территории.

Далее Е. Е. Ширяев пишет: «На карте 26… надпись “Белая Русь”… полностью размещается на территории современной этнической Белоруссии. Она охватывает восточную часть Великого княжества Литовского и западную часть Московского княжества».

Что же мы видим на этой карте? Надпись «Weiss» лежит между городами Рогачев и Смоленск, покрывая Могилев (то есть самую восточную часть современной Беларуси), а относящееся к этому словосочетанию «Russland» на карте расположено на северо-запад от Смоленска, полностью на территории Московского княжества. Карта датирована 1572 годом, а тремя годами ранее была заключена Люблинская уния, провозгласившая образование Речи Посполитой – то есть Великое княжество Литовское и Польша объединились в одно государство. Таким образом, вряд ли правомерно называть Великое княжество Литовское белорусским государством, если даже ко времени Люблинской унии к Белой Руси отнесена только восточная часть (причем малая часть) собственно белорусских земель.

Эти несоответствия можно было бы списать на небрежность или неполноту знаний средневекового картографа, но обратимся к летописным источникам. Французский капитан Жак Маржерет в качестве наемника служил в Московии с 1600 года. Маржерет умело владел не только шпагой, но и пером; в начале XVII века вышла его книга «Состояние Российской империи и великого княжества Московии». Он относит Москву к Белой Руси, и даже больше ― Белая Русь, по Маржерету, не имеет никакого отношения к Великому княжеству Литовскому:

«Нужно также знать, что есть две России, именно: та, что носит титул империи, которую поляки называют Белая Русь, и другая ― Черная Русь, которой владеет Польское королевство и которая примыкает к Подолии. Господином этой Черной Руси называет себя польский король в своих титулах, когда говорит: великий князь литовский, русский, прусский и т. д.».

Что же касается языка, то утверждение, что белорусский язык являлся государственным языком Великого княжества Литовского, весьма сомнительно. Важнейший документ государства Статут Великого княжества Литовского 1588 года написан отнюдь не белорусским языком, как утверждают некоторые исследователи и журналисты. Даже не посвященному в лингвистические тонкости ясно, что текст документа представляет собой смесь польского и русского языков.

Впрочем, современные белорусские языковеды не оставили без внимания нашествие полонизмов в язык Великого княжества Литовского. «Среди заимствований, характерных для старобелорусского литературно-письменного языка конца XV – начала XVI в., по количеству единиц первое место занимали слова польского происхождения. Причины такого перевеса польской лексики в памятниках письменности довольно выразительны. Они возникают из той исторической ситуации, которая сложилась на белорусской территории в процессе усиления контактов между Великим княжеством Литовским и Польшей, существования между ними прочной дипломатической переписки и все большего расширения на восток полонизации» (Чамярыцкi i iнш., «Скарына i яго эпоха»).

Е. Е. Ширяев пишет: «Выдающимся памятником белорусского делового языка, общественно-политической и правовой мысли, которым пользовались на протяжении нескольких столетий белорусы и литовцы, был Статут Великого княжества Литовского». Однако чуть ниже, на этой же странице, он именует «белорусский деловой язык» уже «старобелорусским». С тем же успехом, и не без оснований, язык Статута можно было назвать староукраинским. В нем можно найти много слов, характерных для украинского языка. Однако повторяем, язык документа прежде всего является смесью русского и польского. Именно сближение Великого княжества Литовского с Польшей явилось толчком для возникновения белорусского языка. Вторым фактором, способствовавшим возникновению нового славянского языка, явилась оторванность западнорусских земель от восточно– русских.

Белорусский язык явился синтезом русского и польского, при участии в меньшей степени литовского, немецкого и некоторых других языков. Однако заметим, ко времени образования Великого княжества Литовского язык полочанина и витеблянина отличался от языка жителя Москвы не больше, чем речь псковича или новгородца от речи того же подданного Московского княжества.

Великое княжество Литовское было крупнейшим государственным объединением в Европе. В его состав, помимо земель нынешних Литвы и Беларуси, входили почти вся территория современной Украины и ряд собственно русских земель. С таким же успехом княжество можно назвать и украинским государством, так как украинские земли во второй половине XIV – XV веке преобладали в пространственном отношении над белорусскими, литовскими и русскими.

Однако вопрос в многолетней дискуссии стоит так: белорусским или литовским было Великое княжество Литовское? Видимо, украинцы удовлетворены тем, что на их территории образовалась Киевская Русь. Да и следует ли вступать в полемику, у которой есть начало, но конца не видно? Вопрос, казалось бы, чисто исторический становится политическим, и это отнюдь не способствует росту взаимопонимания, добрососедства между белорусами, литовцами, поляками, украинцами, русскими.

Гигантское по европейским меркам государство нельзя отдать в наследие одному народу, как нельзя единолично объявить итальянцев единственными наследниками Римской империи. На необъятных просторах Великого княжества Литовского мирно жили литовцы и русские, татары и евреи, поляки и беженцы-пруссы. Их равенство закреплялось законодательными актами и всей политикой великих князей. В частности, в Статуте Великого княжества Литовского 1588 года в разделе первом, артикуле первом записано:

«Все жители Великого княжества Литовского этим одним правом писаным и от нас изданным должны быть судимы.

Прежде всего мы, государь, обещаем и обязуемся под той же присягою, которую учинили всем жителям всех земель государства нашего Великого княжества Литовского, что всех княжат, панов рад духовных и светских, панов хоруговных, шляхту, города и всех подданных наших, и всех сословий в этом государстве нашем Великом княжестве Литовском, и иных всех земель издавна тому государству принадлежащих, начиная от высшего чина и звания до низшего, этими правами и артикулами, в этом статуте ниже писаными и от нас данными, будем судить и действовать. Также чужеземцы и заграничники Великого княжества Литовского, приезжие и каким‐либо обычаем прибывшие люди, тем же правом должны быть судимы и в тех в рядах, где кто провинится».

Религиозная политика Великого княжества Литовского нашла отражение в разделе третьем, артикуле третьем Статута, который гласит:

«О сохранении в мире всех подданных наших жителей этого государства со стороны разного понимания и употребления христианского богослужения.

А также привилеем и присягой нашей решено мир между разными религиями оберегать… А так как в Речи Посполитой существует немалая рознь в отношении веры христианской, предупреждая то, чтобы по этой причине между людьми столкновения какие‐либо вредные не начались, которые в иных королевствах ясно видим, обещаем то себе совместно за нас и за потомков наших на вечные времена под обязанностью присяги, под верою, честью и совестью нашей, что мы, которые являемся разными в вере, мир между собой сохранять, а в связи с разностью веры и отличия в церквах крови не проливать и не наказывать отчуждением имущества, лишением чести, тюремным заключением и изгнанием, и ни какому верховенству, ни вряду, к таковому поступку никаким способом не помогать, и наоборот, где бы ее кто проливать хотел по той причине, будем защищаться, о том все будем обязаны хотя бы также под страхом осуждения либо за каким судебным действием кто бы то хотел учинить».

Хорошие привычки западной соседки пыталась перенять и Московская Русь, но получалось у нее гораздо хуже. Сохранилось любопытное свидетельство француза Жака Маржерета: «Император (царь) дарует каждому свободу совести при отправлении обрядов и верований, за исключением римских католиков». Это исключение постоянно расширялось и множилось, как следует из дальнейшего текста: «Они не допускают у себя ни одного еврея с тех пор, как Иван Васильевич, прозванный Грозным, приказал собрать всех их, сколько было в стране, и, связав им руки и ноги, привести на мост, велел им отречься от своей веры и заставил сказать, что они хотят окреститься и веровать в Бога Отца, Сына и Святого Духа, и в тот же момент приказал всех их побросать в воду. Ливонцы, которые были взяты в плен тридцать восемь или сорок лет назад, когда упомянутый Иван Васильевич захватил большую часть Ливонии и вывел всех жителей Дерпта и Нарвы в Московию, сказанные ливонцы, исповедующие лютеранскую веру, получив два храма внутри города Москвы, отправляли там публичную службу; но, в конце концов, из‐за их гордости и тщеславия сказанные храмы по приказанию… Ивана Васильевича были разрушены и все их дома были разорены без внимания к возрасту и к полу».

Великое княжество Литовское избежало костров инквизиции, полыхавших в странах средневековой Европы, избежало Варфоломеевской ночи и межнациональных войн, столь характерных для государств с огромной территорией и этнически неоднородным населением.

«Все жители Великого княжества Литовского», «все подданные наши», «жители всех земель государства нашего» – такие обращения к населению Великого княжества Литовского характерны в Статуте. Население княжества разделено на сословия, но в этом поистине великом документе мы не найдем различий по национальному признаку. Нет здесь белорусов, русских, литовцев – все «подданные наши».

На белорусов и литовцев население Великого княжества Литовского начали делить в XX веке. Причем не просто делить, а выяснять, чей народ был главенствующим в государстве, переставшем существовать сотни лет назад. Не лучше ли взглянуть на Великое княжество Литовское глазами наших далеких предков, считавших огромное государство своим общим домом. Ведь как гласит знаменитый афоризм немецкого историка XIX века Леопольда фон Ранке: история – это лишь то, что «было на самом деле».

В 1772 году Пруссия, Россия и Австрия провели первый насильственный раздел Речи Посполитой. Часть владений Великого княжества Литовского оказалась под властью России. Русская императрица Екатерина II пожелала лично осмотреть свои новые владения. В книге В. Орлова приводится письмо императрицы к своему сыну Павлу, в котором она делится первыми впечатлениями: «Вчера приехала я из Острова в Опочку; а оттуда выехала сего утра и на 18‐й версте въехала в Белоруссию; с самого Острова тянутся все холмы да холмики, между которыми множество озер, что очень красиво; здесь население самое разнородное, сплошь да рядом обитают православные, католики, униаты, евреи, русские, чухонцы, немцы, курляндцы, словом, не увидишь двух крестьян одинаково одетых и говорящих правильно на одном наречии; смешение племен и наречий напоминает Вавилонское столпотворение».

Кревская уния

Как мы помним, Ольгерд долго и упорно, но неудачно пытался завоевать Московское княжество. Его сын – великий князь Ягайло – изменил тактику. Он хотел оформить союз с Москвой традиционным для Литвы способом. У Дмитрия Донского имелась дочь Софья, к ней и решил посвататься Ягайло. Но слишком много смысла вкладывали обе стороны в династический брак; естественно, каждый стремился извлечь из него максимальную пользу. Но также естественно, что желания у Вильно и Москвы были диаметрально противоположными. Брак Ягайлы и Софьи не мог удовлетворить аппетиты ни одной из сторон и потому не состоялся.

Тем временем блестящие перспективы открылись на Западе. В Польше появилась королева, которую подданные желали выгодно отдать замуж. Сложившаяся ситуация накануне судьбоносного брака окажется характерной для будущего польско-литовского государства; поэтому уделим немного внимания наиболее важным ее моментам… Не имея детей, польский король Казимир, из династии Пястов, заблаговременно позаботился о наследнике. Выбор пал на венгерского короля Людовика, который приходился Казимиру племянником по сестре.

В 1355 году польские вельможи направили в Венгрию депутацию с перечнем требований, которые надлежало выполнить Людовику в случае избрания его королем польским. Будущего наследника Казимира вынудили дать обещания: возвратить Польше отторгнутые земли, не назначать на государственные должности иностранцев, не увеличивать податей и т. д. Обязательствами со стороны Людовика была положена традиция выманивать уступки в пользу магнатов и шляхты у каждого претендента на польский трон. Сие правило в будущем превратило польских королей в простую игрушку в руках влиятельных семейств, и в конечном итоге прав у шляхты и магнатов станет так много, что это приведет к анархии в Речи Посполитой.

Казимир умер в 1370 году, и корона Польши перешла к Людовику. Новый король своими подданными почти не интересовался и большую часть времени пребывал в Венгрии. Однако это не помешало появиться у него желанию оставить польский престол за старшей дочерью, хотя одна из статей договора 1355 года запрещала занятие польского трона дочерьми Людовика.

С неутомимой энергией венгерско-польский король принялся добиваться отмены злосчастной статьи. Людовик действовал золотом, обещаниями новых льгот и доходных мест, привлекая на свою сторону влиятельных польских вельмож. Получив согласие последних, Людовик хитроумным способом принялся склонять на свою сторону шляхту.

С давних пор в Польше существовала подать в пользу короля, именуемая кролевщизной. Первоначально ее размер составлял два гроша с лана земли. Однако во времена правления Владислава Локетка и Казимира она, постепенно возрастая, дошла до шести грошей. Чрезвычайное усиление налога вызвало всеобщее недовольство, и только авторитет Казимира, подкрепленный силой оружия, заставлял платить увеличенную подать. Но в годы правления Людовика поляки стали платить столь неаккуратно, что король не досчитался в своих сундуках изрядной суммы даже из расчета двухгрошовой подати.

Но вдруг, неожиданно для поляков, в 1374 году королевские сборщики налогов стали требовать шестигрошовую подать с лана. Такой поворот событий поверг в шок доблестных шляхтичей, большинство из которых не в состоянии были уплатить требуемую сумму. А кто мог – платить не хотел. Попугав своих подданных, Людовик, однако, через пару месяцев милостиво объявил, что готов довольствоваться двумя грошами – при условии, что поляки признают за его дочерьми право на польскую корону.

Какая разница, кто будет управлять, лишь бы меньше платить – решила шляхта и, не долго думая, послала к королю депутацию. Договор был заключен в Кошицах, причем поляки не только отменили злосчастную статью первого договора, но и согласились признать польской королевой ту из дочерей Людовика, которую назначит сам король или его супруга. Король незамедлительно воспользовался своим новым правом и выбрал наследницей старшую дочь Екатерину. Здесь же, в Кошицах, польская шляхта с редким для нее единодушием принесла наследнице присягу на верность.

Таким образом, на голове Екатерины должны были соединиться две короны – польская и венгерская. Однако юной принцессе не суждено было носить ни одной из них: помехой тому стала ее внезапная смерть.

Людовик, желая передать права безвременно почившей наследницы другой своей дочери Марии, снова созвал депутатов от польской шляхты и потребовал от них вторичной присяги, но неожиданно натолкнулся на противодействие своих подданных. Против его воли восстал Ян, архиепископ Гнезненский, который пользовался большим влиянием среди шляхты. Почтенный старец во всеуслышание заявил, что Людовик желает превратить Польшу в провинцию Венгрии, и призвал отклонить требования короля. Его поддержали представители Малой Польши. Депутаты Великой Польши под предводительством канцлера Завиши, во многом обязанного Людовику своим положением, выступили в поддержку требований короля. Депутация поляков разделилась на две партии, и не было видно конца их жарким спорам.

Тогда король, опираясь на великополян во главе с Завишей, принял решительные меры. Он приказал запереть городские ворота Кошиц и не выпускать ни одного шляхтича, пока депутация не придет к единому мнению – естественно, угодному Людовику. Это распоряжение возымело действие, и через три дня обе партии присягнули на верность Марии.

В 1380 году Мария вступила в брак с маркграфом бранденбургским Сигизмундом, и снова потребовалась корректировка договора короля с поляками. Людовик вновь созвал депутатов в Зволин, на этот раз венгерских и польских вместе, и потребовал от них присяги Сигизмунду как будущему королю Венгрии и Польши. Желание Людовика было исполнено и оставалось в силе вплоть до смерти его в 1382 году. Приехавший в Польшу сразу же после смерти Людовика Сигизмунд был встречен поляками, мягко говоря, неблагосклонно. Они наотрез отказались признать его королем, несмотря на недавние клятвы. Марии, уже дважды признанной в правах на трон, они поставили ряд условий, среди которых выражалось желание, чтобы она постоянно жила в Польше. Однако Мария слишком была привязана к Венгрии, в которой родилась и выросла, и не пожелала променять ее на Польшу. Упорство дочери Людовика породило междоусобицы и смуты, в разных местах начали появляться национальные кандидаты на трон. При всей вражде и разнообразии мнений поляки были едины в одном: Марию следует лишить престола.

На Серадзском сейме, состоявшемся в марте 1383 года, Мария была объявлена низложенной. С тех пор польский трон был окончательно потерян для нее и тем более для Сигизмунда. Все попытки Сигизмунда поправить дело были тщетны: ни военное вмешательство, ни попытка утвердиться в Польше в качестве губернатора не имели ни малейшего успеха.

И тем не менее поляки были далеки от мысли совсем отказаться от услуг представителей венгерской династии. На том же Серадзском сейме королевой Польши была избрана младшая дочь Людовика Ядвига – при условии, что она согласится постоянно проживать в Кракове. К Елизавете венгерской срочно отправилось именитое посольство, добившееся от венгерского двора признания решений сейма. Наконец‐то поляки обрели королеву, избранную народом, а не навязанную угрозами и принуждением.

Впрочем, это событие не добавило покоя в стране. Добродушные поляки решили выбрать малолетней королеве мужа. Сразу же отыскались два кандидата: Зимовит мазовецкий и Владислав опольский. Польша разделилась на два лагеря, находившиеся почти в состоянии войны. Чтобы предотвратить ее, королеву было решено отдать замуж за великого князя Литовского Ягайло на чрезвычайно выгодных условиях.

И тут развернулась любовная история, которую трудно отыскать и в сюжетах знаменитых романов. Оказывается, Ядвигу мало волновали польские кандидаты в мужья – у нее был любимый, с которым королева не имела намерений расставаться.

Будущая королева Польши воспитывалась при венгерском дворе вместе с эрцгерцогом австрийским Вильгельмом. С разлукой детская привязанность не угасла, как обычно бывает, но переросла в более глубокие чувства. И вот, в то время как польские вельможи ежедневно убеждают Ядвигу в том, что для страны жизненно необходим брак с Ягайло, расписывают королеве всю значимость для многих народов ее апостольского подвига… в Кракове появляется Вильгельм.

Заботливо охраняя честь королевы, польские магнаты запретили пускать юношу в Краковский замок. Запрет, как известно, только разжигает желание. Изобретательная не по летам Ядвига тайно встретилась с Вильгельмом во францисканском монастыре, здесь же влюбленные обвенчались.

Подозревая, что добродушным полякам может не понравиться еще один претендент на трон, супружеская чета не рискнула войти в дверь королевского замка. Парадным входом воспользовалась только королева, а ее супруг был поднят в ивовой корзине в окно Краковского замка и на правах хозяина расположился в почивальне Ядвиги.

Однако воспользоваться правами супруга Вильгельм не успел.

Польские вельможи буквально вытащили новобрачного из спальни своей королевы, а затем предложили выкупить у него руку и сердце Ядвиги за 200 тысяч золотых флоринов. Австрийский эрцгерцог, видя решительные лица польских панов, без лишних возражений покинул Краков. Ядвига, как порядочная жена, хотела последовать за мужем, но была остановлена подданными.

Вышеуказанную сумму магнаты вовсе не собирались платить из собственного кармана или государственной казны; покрыть неустойку должен более удачливый и приемлемый кандидат в мужья.

«Между тем Ягайло приближался к этому городу, – описывает бурно развивавшиеся дальнейшие события С. М. Соловьев. – Вельможи и прелаты снова подступили к Ядвиге с просьбами не отказаться от брака с литовским князем и заслужить название просветительницы его народа; молодая королева, охлажденная несколько отсутствием Вильгельма, опять начала колебаться. Ее сильно беспокоила молва, что Ягайло был варвар нравом и урод телом; чтоб утвердиться в справедливости этих слухов, она отправила к нему навстречу самого преданного себе человека с поручением рассмотреть хорошенько наружность жениха и изведать его нрав. Ягайло предуведомили о цели посольства; он принял посланного с необыкновенною ласкою, и тот, возвратившись к Ядвиге, донес ей, что литовский князь наружностью приятен, красив и строен, роста среднего, длиннолиц, во всем теле нет у него никакого порока, в обхождении важен и смотрит государем. Ядвига успокоилась на этот счет и позволила убедить себя».

Великое княжество Литовское на то время собрало под великокняжеским скипетром гигантскую по размерам территорию – от Балтийского до Черного моря. Но большой – еще не значит сильный. Накануне судьбоносной свадьбы жестокие родственные междоусобицы сотрясали Литву. Как всегда, она была окружена плотным кольцом внешних врагов. С Московским княжеством шла долгая и упорная борьба. Поляки периодически претендовали на Берестье и земли Южной Руси; немцы в Прибалтике нависали подобно дамоклову мечу над самым сердцем Литвы; на юге поднимал голову один из уцелевших осколков Монгольской империи – крымские татары.

Союзник был жизненно необходим. Но почему им были избраны чуждые по вере и языку поляки? Как мы уже заметили, с восточными православными братьями шла борьба на полное завоевание друг друга. Русские земли охотно принимали легкую форму зависимости от литовских князей, пока не появился отечественный признанный лидер – Москва, которая прибирала к рукам все, что не успело подобрать Вильно.

Многочисленные войны и конфликты между противоборствующими русскими центрами, не обходившиеся без жестокостей, выработали прочный образ врага. Общие по языку и вере народы стали чужими по образу мышления, жизни. Религиозная терпимость в Литве предвосхитила даже Реформацию в Европе и, уж конечно, не сочеталась со строгим православием Восточной Руси. Еще меньше будет сочетаться гражданская свобода в Литовском княжестве с рождающейся тоталитарной державой, претендующей на роль третьего Рима, с претензиями если не на мировое господство, то на полную власть над всем православным миром.

Гораздо привлекательнее были поляки с их вольностями и свободами, с королем не тираном, но игрушкой в руках магнатов и шляхты. С Польшей у Великого княжества Литовского были общие серьезные враги: Тевтонский орден и татары; а враг моего врага – мне друг. Только по одному этому принципу составляются самые крепкие международные коалиции…

14 августа 1385 года в замке Крево (родовом владении отца Ягайлы – Ольгерда) была заключена уния между Польшей и Литвой. Юная королева Ядвига, с короной Польши в качестве приданного, отдавалась Великому князю Литовскому. Цена удовольствия была для Вильно немалая.

Ягайло обязался «со всеми своими братьями, еще не крещенными, также с родственниками, со шляхтой, дворянами большими и меньшими, в землях его живущими… принять веру католическую святой Римской церкви». Невесту необходимо было выкупить у эрцгерцога Вильгельма за 200 тысяч флоринов. Кроме того, Ягайло обещал «собственными затратами и стараниями вернуть королевству польскому все земли, кем‐либо оторванные от него и отнятые… вернуть первоначальную свободу всем христианам, особенно людям обоего пола из земли польской, по праву войны захваченным и переселенным, и таким образом, что каждый или каждая смогут отправиться куда захотят». И наконец, великий князь Ягайло пообещал «земли свои литовские и русские на вечные времена к короне Королевства Польского присоединить».

Новый польский король сменил при переходе в католичество имя Ягайло (в православии Яков) на Владислава и принялся ревностно исполнять обещания. Он прибыл в Вильно с архиепископом Гнезненским, множеством светских и духовных особ. Братья короля и верхушка литовского общества приняли католичество в надежде на льготы и щедрые пожалования.

Затем принялись уничтожать языческие символы, что находились вблизи литовской столицы. Ягайло распорядился потушить негасимый священный огонь на глазах у язычников. По свидетельству Яна Длугоша, «капище и жертвенник, на котором совершалось заклание жертв, король также приказал разрушить; сверх того, он повелел вырубить рощи в лесах, почитавшиеся священными, и сломать в них ограды; а ужей и гадов, которые имелись в каждом доме в качестве домашних богов, перебить и уничтожить. При этом варвары только плачем и стенаниями провожали ниспровержение и гибель своих ложных богов и божеств, не осмеливаясь роптать на повеление короля».

Поскольку ничего плохого не происходило после издевательств над древними богами, то литовцы начали склоняться к принятию христианства. Священники убеждали людей в преимуществах новой веры, и не последнюю роль сыграло материальное стимулирование:

«Щедротами благочестивого короля Владислава каждому из простых людей были розданы новые одежды – рубашки и штаны из привезенного из Польши сукна. Этой прозорливой милостью и щедростью король достиг того, что этот темный и бедно одетый народ, до того времени довольствовавшийся льняными одеждами, как только распространилась молва о такой щедрости, начал со всех областей толпами стекаться для восприятия крещения и ради получения шерстяных одежд».