Магическое кольцо Каина

– Кто такая Синди?

– Синди – любовница мистера Грина. Он иногда приводил домой девушек. Но они никогда не оставались на вилле после того… Ну, вы понимаете?

Полицейский кивнул, и Кейт продолжила:

– А Синди стала жить с нами, переезжать с нами.

– Она сейчас на вилле?

– Да, наверное, еще спит. Дом очень большой, и здесь хорошая звукоизоляция. Мистер Грин любил, чтобы в его домах ничто не отвлекало – ни разговоры, ни телевизор. На всех виллах мистера Грина при строительстве применялись специальные шумоподавляющие материалы.

«Отлично, тут еще и Синди где-то почивает, – пронеслось у меня в голове. – Конечно, жена с катушек съехала. Одну постоянную любовницу привел, какие-то бабы другие то и дело появляются. Понятно, почему Грин так Эмираты любил. Близка его сердцу идея гарема! А Мэри, наверное, в пеший эротический тур мужа послать не могла. Судя по страдающей мордашке – любила. И как тут за нож не схватиться?..»

Пользуясь тем, что «мой» араб все еще беседовал по телефону, я вышла из комнаты в коридор, где недавно как следует получила по затылку.

Осмотревшись по сторонам, я пришла к выводу, что мне двинули тяжелой деревянной статуэткой, стоящей слева от двери, – на ней даже осталась пара моих рыжих волосков. Надо будет сказать про это арабу. Может, снимет отпечатки и прекратит видеть во мне злодейку?..

Честно говоря, статуэтку я обнаружить не ожидала. На самом деле я искала изумруд. Он ведь был в моей руке, когда убийца напал на меня сзади. Скорее всего, камень выскользнул. Но на полу его не видно… Причем, что странно – он и завалиться никуда не мог. Пол тут гладкий, ровный. Мебели нет. Надо будет спросить, может, камень подобрала Кейт или полицейские? Или его забрал убийца? В последнем случае я бы не расстроилась – камень явно приносит беду, и для убийцы это было бы справедливо…

– Мисс Писаренко, вы где? Я готов продолжать с вами беседу!

Увидев в дверном проеме «своего» араба, я заторопилась к нему.

И войдя в комнату, подняла руку:

– Минуту внимания. Перед тем как убили мистера Грина, меня кто-то в коридоре ударил по голове статуэткой. В тот момент у меня в руке был крупный изумруд, принадлежащий мистеру Грину. Сейчас камень пропал. Может, кто-нибудь его взял для экспертизы?

Полицейские, пожимая плечами, недоуменно переглядывались. Криминалист что-то сказал судмедэксперту по-арабски – и, судя по выражению лиц, мужчины впервые услышали об этом камне. Ну, или вполне высокохудожественно делали вид, что не понимают, о чем речь.

– Я и забыла об изумруде, – всхлипнув, пробормотала Мэри.

Кейт растерянно развела руками:

– Я всегда видела кольцо с изумрудом на пальце мистера Грина. Думала, что это его талисман. А сейчас оно исчезло.

«Неужели все, как у нас дома? Увидев дорогую вещичку, кто-то из полицейских ее прихватил? Кейт и Мэри, наверное, испугавшись обыска, признались бы. Да и зачем вообще Мэри что-то скрывать, если она взяла камень… А здешних полицейских, как и наших оперов со следаками, никто не обыскивает…» – пронеслось у меня в голове.

– Мы будем разбираться с этим, – пообещал «мой» араб, кивая на стул. – По моей просьбе мои коллеги звонили в Россию, нам подтвердили вашу личность и место работы. Также я проинформировал посольство России. Вы можете сейчас ответить на мои вопросы об обстоятельствах дела. Или можете поговорить со мной завтра, в присутствии юриста из российского посольства.

Лицо араба выглядело расстроенным. Он напомнил мне нашего среднестатистического следака, у которого одна цель – дело не возбуждать. Исключительно ради этой низменной цели в постановлении на экспертизу какой только бред у судмедэксперта не спрашивают – мог ли сам себя младенец удушить, мог ли мужик спиной на нож пять раз случайно напороться? Может, сидящий передо мной кадр – некий местный аналог недобросовестного следака? Уже представил, как меня разоблачит – а тут облом? Не похоже, что разговор с ним теперь может представлять для меня опасность.

И я кивнула:

– Я готова сейчас рассказать все, что мне известно…

Глава 5

1777–1780, Мангейм – Париж – Зальцбург,

Вольфганг Амадей Моцарт[27]

– Говорят, ты написал первый концерт, когда тебе едва минуло четыре года? Как только такое возможно?! Ведь ты же был совсем маленьким!

Алоизия Вебер чудо как хороша собой: тоненькая, смуглая, с карими глазами, пухленьким вишневым ротиком и копной густых смоляных локонов. Но, конечно, дело не только в красоте пятнадцатилетней девушки. Красавиц много. Но лишь рядом с Алоизией все кажется невероятно восхитительным: и музыка, и люди, и даже косой холодный дождь, выбивающий ритм на оконном стекле.

Какая жалость, что в детстве он переболел оспой и кожа его лица изрыта темными ямками. Да и рост мог быть поболе… Впрочем, такие мысли мелькнут и исчезнут. Они почти не нарушают теплого солнечного счастья. Сладко кружится голова. И кажется, вот-вот взлетишь в ослепительную синь неба, пронесешься стремительной птицей над Мангеймом с его красными черепичными крышами…

– Вольфганг? О чем ты думаешь?

Он встрепенулся, поправил постоянно сползающий на лоб парик и улыбнулся. Признаваться в своих мыслях (а значит, и чувствах) он стеснялся. Говорить о музыке тоже не хотелось.

Музыка – его воздух, его дыхание, весь мир и вся жизнь его.

Это первое, что он помнит.

Еще нет в памяти ни лица матери, ни лица отца. Но уже льются из окон невероятные завораживающие звуки клавесина.

Их слышишь – и понимаешь: надо к ним, туда, только это важно, лишь это интересно.

Но к звукам не пускают. Толстая нянька пытается заинтересовать совочком и ведерком, бормочет:

– Герра Леопольда нельзя отвлекать, когда он занимается с учениками.

Потом пришло на ум тайком пробираться к отцу, прятаться в его кабинете.

Музыка стала ближе. И была далека как никогда.

Это невыносимое ощущение огромного клавесина. Не добраться до него, никак, решительно невозможно. Да что там клавесин – даже стул подле него кажется непреодолимым препятствием…

К счастью, отец очень быстро заметил интерес своего сына к музыке. Вот тогда началась жизнь! Отец сажал Вольфганга на колени, наигрывал мелодию – и восторгался, когда Вольфганг в два счета повторял ее.

А та пьеска, про которую говорит Алоизия… Всего лишь небольшая незамысловатая вещица в фа-мажоре, на три четверти, с простеньким ритмическим рисунком – две восьмушки и две четверти, две восьмушки и снова две четверти плюс нехитрый аккомпанемент, четверти. Она как-то сама собой придумалась в его голове. Но записывать музыку тогда он еще не умел. Наиграл отцу, тот пришел в восторг. Еще бы, сын сочинил менуэт! Пусть пока он был похож на другие образцы, но это уже была собственная музыка, к тому же написанная ребенком! Отец, быстро выправив ошибки в голосоведении баса, покрыл листы в специальной тетради нотными знаками. И скоро уже в той тетради, куда он записывал сочинения Вольфганга, свободных страниц почти не осталось.

– Наверное, я был потешным ребенком, – Вольфганг подал Алоизии руку, и они пошли вдоль залы, где ожидался концерт, и музыканты уже настраивали инструменты. – Помню, пригласили нас в Вену. Во дворце был так хорошо начищен паркет, что я, идя к фортепьяно, просто шлепнулся. Лежу, дергаюсь, подняться не могу, не выходит! Родители оторопели. Не знали, могут ли они в присутствии монархов помочь мне. Тогда императрица попросила свою дочь подойти ко мне. Девочка пришла, протянула руку. И я сказал на весь зал: «Ты добрая! Женюсь на тебе!»

Алоизия рассмеялась, а Вольфганг добавил:

– Ох уж эти мне дворцовые штучки! Мою «Притворную пастушку»[28] так и не поставили. Интриганы!

Девушка вздохнула:

– Мне жаль. Не сомневаюсь: твоя опера прекрасна! Слушай, но ведь получается, у тебя совсем не было детства? Одни разъезды да овации!

Вольфганг хотел сказать, что никакого детства ему было и не надобно никогда. С самых ранних лет он понимал: его музыка – это воля Бога, и он должен много и усердно работать. И даже нет, слово «должен» тут нельзя говорить. Он не мог этого не делать, никакие детские забавы его не интересовали. Но если родители заставляли отдохнуть от сочинения музыки или упражнений на инструментах и отдых этот затягивался – ничего печальнее и придумать было нельзя.

Разъезды радовали Вольфганга. Интересно колесить по городам, смотреть на самых разных людей. И не просто смотреть – играть свои новые сочинения.

А вот овации и восторги казались ему более чем смешными. Кто восторгается? Монархи, которые сегодня слушают прекрасную музыку, попивая вино, а завтра с таким же интересом взирают на бои человека с тигром? Мало кто из знатных людей понимает музыку. Для них иметь своего композитора, все равно что владеть хорошей каретой и лошадьми. Нет, похвалы Вольфгангу совершенно безразличны. Но от знатных людей зависит доход семьи. Какие же они жадные и рассеянные! Могут дарить пятые часы – а денег за уроки для своих детей не давать совсем. Слуги ведь всегда принесут им обед. О том, что многие за обед и за крышу над головой должны платить деньгами, они и не думают…

Впрочем, все эти рассуждения показались Вольфгангу слишком обременительными для прелестной головки Алоизии Вебер. Поэтому озвучивать он их не стал, а спросил другое:

– Скажи, отчего ты всегда торопишься уйти, когда я прихожу в ваш дом? Твои мать и отец мне рады, сестры тоже охотно болтают о всякой всячине. Ты же, едва поздоровавшись, уходишь в другую комнату…

– Мне надо заниматься, Вольфганг. Если я хочу стать певицей, придется все свои силы отдавать этому. Ты понимаешь?

Не найдясь с ответом, он кивнул.

Музыка действительно требует всей души, всех помыслов и устремлений. Только вот у него как-то так сейчас получилось, что в сердце нашлось место не только для музыки, но и для прелестной молоденькой девушки.

– И все же я надеюсь, мы будем разговаривать и встречаться чаще! – Он легонько пожал тонкие пальцы Алоизии.

Она бросила лукавый взгляд и кивнула:

– Мне пора распеваться, милый Вольфганг!

Топили в залах, как всегда, отвратительно.

Вольфганг весь продрог в своем фраке. В пальцах, обычно легко порхавших по клавишам, чувствовалась скованность. А ведь на Алоизии совсем тоненькое шелковое платьице…

Концерт, по мнению Вольфганга, прошел скучно. Музыканты были вполне талантливы, чтобы играть свои партии без серьезных огрехов. Публика оказалась достаточно воспитанной и переговаривалась приглушенным шепотом. Одна отрада – Алоизия была в голосе. И это отметила даже придворная певица, поцеловавшая девушку в щеку, а Алоизия очень мило покраснела от удовольствия.

Возвращаться к себе, на окраину города, в холодную комнату (обладавшую единственным достоинством – за нее можно было расплачиваться уроками игры на клавесине дочке хозяйки), Вольфгангу пришлось пешком. Даже пары монет, чтобы нанять извозчика, у него не оказалось. Впрочем, долгая дорога была Моцарту не в тягость. Он надеялся, что, когда он вернется, мать уже будет крепко спать – а это значит, никаких упреков не последует.

«Конечно, с одной стороны, очень жаль, что архиепископ не отпустил отца из Зальцбурга и он не смог поехать со мной в Мангейм, – думал Вольфганг, стараясь идти побыстрее – так морозный ветер казался менее колючим. – Матери тяжело было пускаться в путь и переносить все тяготы дороги. Но мне уже двадцать два года, я мог бы поехать и один. И все-таки я рад, что со мной сейчас мать, а не отец. Отец бы все понял о моих чувствах к Алоизии намного быстрее. И попросту увез бы меня. Он считает, что вправе распоряжаться моей жизнью, как своей собственной».

Вопреки надеждам Вольфганга, мать не спала.

Увидев сына, она отложила Библию, зажгла новую свечу от почти растаявшего огарка и протянула сыну пару листов, исписанных четким мелким почерком.

– Это опять от отца, – тихо сказала она и закашлялась.

– Если бы ты только не писала ему про Алоизию – он не забрасывал бы нас упреками и обвинениями, – вырвалось у Вольфганга.

Он взял письмо и погрузился в чтение.

«Умоляю тебя, мой дорогой сын! Прочти письмо мое внимательно, а прочитав, выбери время поразмыслить над ним. Терпеливо выслушай меня. Ты отлично знаешь, как нас угнетали в Зальцбурге. Ты знаешь, сколь плохим стало под конец мое материальное положение и почему я сдержал свое слово, отпустив тебя в столь дальний путь. Тебе известны все мои бедствия. Твоя поездка преследовала две цели: сыскать постоянную хорошую службу или же, если это не удастся, обосноваться в большом городе, где можно хорошо зарабатывать. И то и другое имело целью оказать помощь родителям и дорогой сестре, а главное – завоевать мировую славу и известность. Частично это уже свершилось в твоем детстве, частично – в юности твоей. Теперь лишь от тебя одного зависит, сможешь ли ты, постепенно возвышаясь, достичь величайшего почета, какого когда-либо удостаивался музыкант. К этому тебя обязывает твой необыкновенный талант, дарованный тебе Господом Богом. Хочешь ли ты помереть заурядным музыкантом, о котором позабудет весь мир, или знаменитым капельмейстером, о котором потомки будут читать в книгах; на соломенной подстилке, под башмаком у жены, в доме, переполненном полуголодными ребятишками, или же, проведя жизнь по-христиански, в довольстве, чести и славе, полностью обеспечив свою семью, почитаемый всем миром? И все это зависит только от твоего благоразумия и от того, какую жизнь ты поведешь. Прочь в Париж! Да поскорей! Бери пример с великих людей – или Цезарь, или ничто!»[29].

– Мы завтра же едем в Париж, – заметив, что Вольфганг закончил чтение, сказала мать. – Вещи уже уложены, карету я наняла.

От отчаяния ему захотелось разрыдаться.

Бросить ее, свою любовь, нежную прелестную девочку, с такими прекрасными глазами, что при виде их сердце сначала останавливается, а потом начинает биться как сумасшедшее? Не помочь ей в ее попытках стать певицей? Конечно, возможностей у него не так уж и много – но он бы старался, он бы что-нибудь придумал…

– Хорошо, мама. Завтра так завтра, – пробормотал он.

Противиться воле отца Вольфганг не мог. Считал, что тот не прав – но не возражал.

Если бы не отец, научивший его всему: нотной грамоте, игре на инструментах, композиции, – в его жизни бы никогда не было музыки. Но что тогда это была бы за жизнь?..

И вот – снова другой город.

Другие люди, запахи, краски. Все другое, за исключением самой скверной комнаты в самом скверном трактире и такого же скверного положения дел.

По приезде в Париж Вольфганг прилежно обошел всех знатных господ, к коим у него имелись рекомендательные письма. Нанять на работу никто не пожелал; все только требовали концертов, за которые, естественно, не платили ни единой самой мелкой монетки. С большим трудом Вольфгангу удалось выхлопотать уроки у дочери герцога де Гиня. И сначала даже казалось, что девушка не без способностей. К первому заданному менуэту она довольно сносно написала бас, приступила к трехголосию. Однако стоило чуть усложнить задание – попросить написать вариации на незатейливый менуэт – как вся работа застопорилась. Оказалось, что ученица лишена не только музыкального таланта, но и трудолюбия. Два месяца бился с ней Вольфганг – и вынужден был признать свое поражение. С оплатой уроков тоже вышла оказия.

«Вы только представьте себе, – жаловался Вольфганг отцу, – я приходил к герцогу де Гиню каждый день, занимался по два часа, дал двадцать четыре урока, а он преспокойно укатил за город, не расплатившись со мной (хотя обычно принято платить после двенадцатого урока). Дней через десять он приехал обратно в город и даже не посчитал нужным известить меня о своем возвращении. Если бы я сам, проявив нескромность, не осведомился, то до сего времени все еще не знал бы, что он уже здесь.

В конце концов, гувернантка вынула кошелек и сказала мне:

– Извините, что на сей раз плачу только за двенадцать уроков – у меня нет достаточного количества денег.

Вот вам и высокопоставленная знать! Заплатила три луидора и прибавила:

– Надеюсь, вы довольны? Если нет, прошу, скажите прямо.

Мсье герцог лишен совести. Он думает, коли молодой человек, да к тому же еще глупый немец – все французы называют так немцев, – то он обрадуется этим деньгам. Однако глупый немец не обрадовался, напротив: он не согласился с этим. Так что герцог пытался вместо двух часов оплатить лишь один час. Это в уважение за то, что уже четыре месяца он имеет от меня концерт для флейты и арфы, до сих пор все еще не оплаченный… Бегать по урокам отнюдь не удовольствие, порядком выбиваешься из сил. А не наберешь много учеников, мало денег заработаешь. Вы не подумайте, что я так рассуждаю от лени. Она совершенно противна моему таланту, моему образу жизни. Вы знаете, я, можно сказать, настолько погружен в музыку, что целый день только и занят ею одною: размышляю, учусь, обдумываю».

– Ох, сын, ты такой доверчивый и добрый, – вздыхала мать по вечерам, когда Вольфганг возвращался от учеников, падал на стул и у него даже не было сил, чтобы съесть холодную говядину, обычно составляющую их ужин. – Все-то тебя обманывают. Директор концертного общества «Духовные концерты» исключил из программы твои симфонии, которые ты написал в Париже. Какой успех был у «Безделушек»! Ты написал этот балет по заказу Новерра, а ведь даже имени твоего на афише не было! Какие же они все пройдохи! Так и норовят обмануть бедного мальчика. От зависти все это. От зависти к твоему таланту!

– Ничего, мама, все устроится, – он улыбался, но на душе кошки скребли.

Нанятая ими комната была маленькой и холодной. В нее даже не поместился клавесин, приходилось отправляться писать к друзьям, согласившимся приютить инструмент. Но Бог с ним, с клавесином.

Мама сильно кашляла, очень похудела. Во взгляде были лишь страх и боль…

Скоро уже не смогла она вставать с постели.

Вольфганг привел доктора, тот пустил Анне-Марии кровь, и это принесло облегчение. Но ненадолго. А потом больше уже ничего не помогало: ни микстуры, ни порошки, за которыми Вольфганг бегал в аптеку.

На похоронах Вольфгангу все казалось, что это слишком страшно для того, чтобы быть правдой; что мамочка выйдет из своего гроба, улыбнется, потреплет его по затылку.

Но чуда не произошло. На парижском кладбище появился холмик свежей земли…

Потеряв мать, Вольфганг больше всего боялся лишиться и отца. Мысли о том, что Леопольд уйдет вслед за Анной-Марией, сводили его с ума. Поэтому о том, что мама умерла, он сообщил не сразу. Сначала писал о жаре, лихорадке, слабости и бессилии докторов. Подготавливал к тяжелому известию…

Когда же наконец отец узнал печальные новости – стал умолять вернуться в Зальцбург; говорил о том, что выхлопочет место для сына, и будут деньги, и они уж больше не расстанутся. Возвращаться к самодуру-архиепископу Иерониму Колоредо Вольфгангу ужасно не хотелось. Но все-таки он с радостью покидал Париж. Ведь, вернувшись в Зальцбург, можно навестить Алоизию…

Сразу же по приезде войти в дом Веберов он не смог.

Мысли о том, что он увидит любимую, парализовали и лишали речи. От волнения дрожали руки. «Хорош я буду, трясущийся как осиновый лист», – решил Вольфганг, отправляясь обратно в трактир.

Но вот он набрался смелости показаться Алоизии – и едва узнал ее. Милая робкая девушка превратилась в надменную красавицу, ледяную и заносчивую.

– Ты выглядишь как лакей в этом костюме, – холодно кивнув, сказала она Вольфгангу. – Какая мрачная одежда!

– Я схоронил мать, – пробормотал Вольфганг, чувствуя себя совершенно жалким и ничтожным.