Деревянная девочка, или Ди — королева кукол

Маленький «голубой британец» спал, свернувшись калачиком, как все коты этой породы — в позе эмбриона, обнимая хвостом и лапками свою крупную ушастую головку с пушистыми усиками. Они топорщились во все стороны, как антенны.

Я с удивлением рассматривала три посудины, что крепились к стене, — кошачий туалетик с решёткой и две миски из пенопласта: с водой и кормом.

— Зачем тут котёнок? — удивилась я.

— Господи не приведи узнать… — прошептал он. — И сядь скорее… Дай мне свой медальон.

Я опустилась на что-то упругое и сняла цепочку. Незаметный издали мягкий валик вроде длинной подушки опоясывал здесь стену. Сидеть было удобно. Дверь, в которую мы вошли, очевидно, была сейчас напротив, я и не заметила, как та закрылась. На уровне человеческого лица там виднелся небольшой пульт — белая доска с кнопками, где мой спаситель что-то проделывал с медальоном.

— Следующая остановка — твоя. Дверь откроется, ты пройдёшь через поезд к знакомому тебе выходу в среднем вагоне… одна, если меня не станет.

Внезапно завыл котёнок. Он выпрыгнул на пол с подушки, поднял головку и заорал противным голосом, как орут мартовские коты. В этом вопле было столько безнадёжности и тоски, что стало страшно.

— Он же маленький. Как у него получается? — попробовала я пошутить. И по-настоящему испугалась: стоявший напротив человек обернулся ко мне. Я его хорошо знала, но таким его никогда не видела. В лице было отчаянье. Полное отсутствие надежды. Он обречённо указал на потолок:

— Они там, над нами. «Тарелки»…

— И что теперь будет?

Кот продолжал орать.

— Он их чувствует?

— Да. Только эта порода… «Голубые британцы» с большой головой наделены особой чувствительностью.

— Так что же нам делать?

— Вопрос только в том, какой выберут способ нас убить. Повезёт — если голография их обманет. От нейтронного… и всех других излучений кабина нас защитит. Но если…

Где-то над головой зазвучал далёкий, леденящий душу однообразный напев. Словно электронная музыка или завывание метели. Мы посмотрели на потолок.

— Вот… Самое страшное. Они предпримут иголочную атаку…

«Атака иголками»! Об этом я тоже знала. Потоки тончайших игл, проходящих сквозь всё, как сквозь масло. Через металл и пластик. Но внедрившись в живое, они останавливаются. Проникают в тело не глубже двух сантиметров. Этого достаточно, чтобы поразить мозг. А попав в человеческое тело, иголки начинают вертеться, как винт в мясорубке, и приносят мгновенную смерть. Спасти может лишь многометровый слой гранита.

Поющий небесный звук леденил душу. Это было пение эфира — волшебная музыка сфер, о которой я где-то читала. Вдруг звуки сделались громче, усилились, как зубная боль…

— У нас ещё две минуты… Ди, я должен тебе объяснить… Спасёшься ты и котёнок.

— Как?

Он невесело усмехнулся:

— «Голь на выдумки хитра», знаешь ли… Когда-то существовала такая поговорка. Люди всегда что-нибудь да придумают! Один не спасётся, нет. Только если их двое. Двое выживут из четырёх. Десять из двадцати… Понимаешь?

— Да.

Я понимала. Спастись могли только люди. Способные закрыть других своим телом. Разумные. Способные к самопожертвованию. Животные погибнут все.

Он протянул мне котёнка.

— Положи его на пол. И ложись сама. Руки… по швам… вытяни так, чтобы кот оказался между ними, на него будет меньше нагрузка… Не бойся, мы его не раздавим. Кошки живучие. Он выдержит наш с тобой вес…

Я заплакала. Слёзы полились сами, но рыдания не принесли облегчения. Как тогда в театре…

— Не плачь!.. Мне совсем не страшно. Так умереть будет для меня счастьем. Как можно было с этим смириться? Меня сотрясало от прорвавшейся боли. От горьких рыданий, неподвластных разуму и воле. Я не могла их остановить.

— Перестань! Мы теряем время. Погибнем все…

Наконец, мы с котёнком устроились на полу. Он лёг рядом.

— Это пока. Я прикрою вас в последний момент.

— Слышишь?

Воющий звук делался всё слабей.

— Нам осталась минута. Атаку начнут, когда настанет полная тишина…

И он дал мне последние инструкции. Лежать что бы ни случилось, не высовывая даже палец — иначе тот превратится в кровавый фарш. Лежать даже тогда, когда всё кончится, пока не зазвучит сигнал. Объявят: «Остров Гордона». Я должна взять только котёнка. О вещах не думать. Они остались там, под сиденьем у окошка… И бежать, мчаться к выходу в среднем вагоне. На выживших не обращать внимания — чем скорей отправится поезд, тем скорее к ним придёт спасение… Это было всё. Звук сделался еле слышным… и наступила тишина.

— Теперь потерпи…

От донёсшихся из вагонов душераздирающих криков я потеряла сознание.

Глава пятая

Спасение ждало меня за дверью. На причале стоял человек с собакой. Для Клайва он был слишком молод, казался невыспавшимся и одетым слегка небрежно.

Дверь у меня за спиной беззвучно закрылась. Тотчас обдало гудящим ветром и солёными брызгами. Я оглянулась, но поезда уже не было. За спиной был только синий бесконечный океан.

А передо мной был остров. Не плоский искусственный айл, как во время предыдущих остановок, а самый настоящий остров — гора, покрытая сосновым лесом. Левей горы — там, где далеко в море был виден сделавшийся совсем маленьким, как игрушечная «Голубая стрела», мой поезд, там, в вышине, синей, как океан, белел над нами то ли Везувий, то ли Олимп — заснеженная вечная вершина.

— Шеф не сумел вас встретить, у него эксперимент, — сказал человек с улыбкой. — Я у него — вроде ассистента.

Котёнок, которого я прижимала к себе, зашипел и стал вырываться. Пёс — огромная, хорошо обученная овчарка — продолжал стоять смирно, но существо у меня на груди превратилось в чертёнка. Вцепилось в меня когтями, оскалившись, продолжало шипеть и в безмерном ужасе раздирать мне руки, продолжая вырываться с поразительной силой. Я не смогла его удержать. Одним прыжком преодолев неширокую полосу причала, котёнок помчался по песку к соснам и исчез в лесу. Я бросилась следом.

— Попробуйте поискать на склоне, — крикнул мне человек с собакой, — но далеко не ходите. Отыщется.

Я побежала по горячему песку. Он подступал прямо к скалам. На скалах зеленел дрок, росли можжевельник и какой-то вечнозелёный кустарник с бутонами вроде рододендронов. Преодолев пологие каменистые уступы, я оказалась в лесу.

Стало легче не выпускать из виду мелькавшие впереди серую спинку и хвост… Под ногами была земля, покрытая сухим слоем хвои. Длинные рыжеватые иглы сосен красиво лежали на валунах и выступающей кое-где гранитной породе. Пахло разогретой смолой. Я увидела впереди умывающегося котёнка. Он сидел на пеньке, заметил меня и бросился вверх по склону горы.

Подниматься за ним делалось всё труднее. Подъём становился круче. Сосны теперь стояли реже, под ногами снова местами был песок, в котором белели древние морские ракушки. «Всё уже было, было не раз. И здесь когда-то шумело море…» Подумав о древности этого мира и подняв взгляд от молодых травянистых побегов, я глянула в небо и залюбовалась сосной над каменистым уступом, её ярко-зелёной кроной — ветка с пышными иглами свесилась прямо в пропасть… И в синеве сквозь хвою я увидела золотой диск цвета луны. Диск явно приближался: размер тарелки увеличивался с каждой секундой — она словно падала мне на голову. И вдруг в голове разорвалась чёрная бомба. Чёрная. Но беззвучная. А когда наваждение прошло, всё вокруг оказалось белым. Небо над пропастью сделалось цвета молока, и в нём густо летали белые мухи… А на земле лежал снег — нежный, мягкий и неглубокий. Внезапно я оказалась в зимнем лесу. Снег лежал на кустах и ветках сосен. Он падал сейчас крупными мягкими хлопьями. Было бело и тихо…

— Бегите! — раздался крик снизу. — Бегите назад скорей! Ко мне! Быстро! Иначе — смерть!

Я помчалась, не осознавая что делаю, — столько в голосе было убеждающей силы. Он кричал снова одно и то же. Кричал и кричал, а я бежала, не задумываясь о том, что бегу уже по траве и сухим иголкам и в лёгкие мне врывается горячий запах смолы…

Наконец, я увидела берег и синюю воду. Она была за спиной человека с собакой. Он махал руками и бросился мне наперерез, схватил за руку, а потом потащил куда-то уже по асфальтовой дорожке через парк. Я заметила кипарисы. Над нами цвела огромная, как шатёр, магнолия, вокруг пестрело множество ярких цветов на клумбах.

— Осторожно, ступеньки! — крикнули мне прямо в ухо. — Ступеньки вниз! Не упадите!

За нами что-то захлопнулось.

Человек сзади грубо схватил меня за шиворот, иначе бы я упала. Тотчас же восстановила равновесие и побежала по лестнице, перепрыгивая через ступени. За мной бежала собака. Её хозяин спускался вслед за нами.

Ступеньки кончились. Я увидела дверь. Дверь открылась. Нас встретил немолодой растрёпанный человек в мятом белом халате, из-под которого небрежно торчали расстёгнутые манжеты и воротник клетчатой красной рубашки. Худой, импульсивный, с измождённым лицом и орлиным носом — в молодости он был красив, да и сейчас карие живые глаза оживляли его лицо, в них светилось много энергии и какого-то детского обаяния. Он захлопнул за нами дверь, и тотчас от потолка к полу выехала стальная заградительная панель вроде второй мощной двери.

Мы оказались в уютном ярко освещённом холле, где множество диванов и кресел стояло вдоль глухих белых стен между большими прямоугольными зеркалами и такими же освещёнными проёмами распахнутых дверей. Чуть подальше в центре стояла полная пожилая женщина в кухонном переднике и с умным лицом учёного.

Собака, не останавливаясь, побежала мимо неё через холл, к одной из открытых дверей и исчезла там, словно знала, куда ей надо.

Человек в халате и женщина с ужасом смотрели на меня. Я оглядела свою пропитанную чем-то красным одежду, но ничего не понимала.

— Она в крови, — проговорил ассистент. — Очевидно, «атака иголками»… А это Клайв… — кивнул он в сторону немолодого мужчины и обернулся ко мне. — К счастью, шёл эксперимент. Была включена установка… И Клайв сместил время, чтобы вас спасти. Это, знаете ли, затратно, но счастье, что удалось…

— Счастье? — воскликнула я, глядя на свои руки. Они были красные… красные от запёкшейся крови. Чужой крови. Это была не моя кровь, и я вспомнила красные фигуры в поезде, сидящие и лежащие в её лужах. — Счастье? Зачем было меня спасать? Я не хочу, чтобы из-за меня убивали людей, слышите?

Клайв вздрогнул. Все смотрели на меня с жалостью и молчали.

— Зачем вы меня жалеете? Меня надо ненавидеть! Из-за меня столько убито, и, похоже, это будет продолжаться. Я не хочу… Не хочу, чтобы меня спасали. Это глупо. И подло. Подлецы все, кто меня спасают… ценой таких жертв. Я этого не хочу! Не хочу — слышите? Мне не хочется жить! Убейте меня и бросьте мой труп на набережную. Так будет честно! Пусть эти, в «тарелках», подавятся — пусть этот труп увидят! Пусть делают с ним что хотят — режут на куски или жгут!.. А, кстати, кто ОНИ? Скажите… Кто?

Все молчали.

— Скажите мне, кто ОНИ такие? Вы знаете? — я посмотрела на Клайва, но тот не проронил ни слова..

Я заплакала. Эти красные трупы стояли у меня перед глазами. Разбухшие. Страшные. Они сидели и лежали в лужах крови. Я видела их, пока бежала к выходу через вагоны. Теперь они будут всегда со мной. И мне от них не избавиться никогда. К ним не придёт помощь. Не к кому приходить. Правда, там плакало несколько маленьких детей… А я бежала, как мне было велено, «не обращая внимания», и стыд переполнял меня…

— Убейте! И бросьте мой труп на берег!..

— Сделайте ей укол! — не выдержал Клайв. — У нас есть морфий?

Женщина бросилась в одну из дверей и вернулась со шприцем. За это время тот, что был ассистентом, усадил меня в кресло. И я почувствовала, что кресло пропиталось кровью от моей одежды…

Женщина подошла, уложила мою руку на подлокотник и поднесла шприц.

— Остановитесь! — вдруг закричал Клайв. — Я дурак, я совсем забыл! Ей нельзя никаких лекарств! Никаких абсолютно!! Стойте! Какой я идиот!

Все замерли, ничего не понимая, а я с удивлением на них смотрела.

— В ванную! Нет, подведите её к зеркалу, а потом ведите туда и смойте кровь! А вам… — он повернулся ко мне и погрозил пальцем — он смотрел со злостью, как на взбесившего его ребенка. В детстве на меня так смотрели… — Я вам всё объясню завтра. Скажу только — знайте! Если только мы вас убьём… или вас убьют… Ничего не будет! Ничего, слышите?! Никого из нас, не будет человеческой цивилизации вообще!

Глава шестая

«„Эффект бабочки“… Это какой-то „эффект бабочки“?» — спрашивала я себя, не открывая глаз и почти совсем проснувшись.

Я мучительно обдумывала вчерашнее и безуспешно пыталась разгадать последние слова Клайва. Было ясно, что хитроумные покушения на людей — и в отеле, и тогда в театре, и, конечно же, убийство Лена — планировались не из нашего времени и совершались с использованием временных перемещений. А это, как известно, чревато всяческими, порой неожиданными, катаклизмами в текущих событиях. И, возможно, «загадочные террористы» не столько стремятся убить кого-нибудь, добиться чей-нибудь смерти, сколько желают достигнуть таким путём этих самых временных сдвигов в истории! И сдвигов, катастрофических для человечества.

Увы, я оказалась одной из таких «бабочек», и, без всяких сомнений, пути назад у меня не было. Безусловно, я не вернусь к Али. Нельзя было допустить больше жертв — жертв новой охоты. А за мной охотиться не перестанут — это тоже было ясно как день. Те, кто меня преследуют, не отступятся и не оставят своих намерений. Это значит: я «ИМ» нужна. Потому что я — «бабочка», в чьей смерти очень заинтересованы «террористы». Чья смерть вызовет такой временной сдвиг и такое глобальное нарушение привычной истории, после которых, как сказал Клайв, «не будет цивилизации вообще». Но она есть — цивилизация существует, человечество не погибло, оно развивается до сих пор, и именно поэтому его пытаются уничтожить. Пытаются. Но пока безуспешно. Значит, меня не убьют. Пока…

Скрипнула дверь. Я увидела сквозь ресницы, что в комнату заглянула женщина в переднике. За ней показался Клайв. Они осторожно вошли. Клайв держал в руках поднос с завтраком и поставил его на столик возле кровати. Не открывая глаз, не поворачивая головы, я приготовилась сказать им всё, что о них думаю. Я их ненавидела, как и себя.

— Так меня не убьют?

— Нет, — согласился Клайв.

— И вы это знаете!.. Вы уверены, — сказала я, постаравшись вложить в свои слова как можно больше сарказма. — Путешествуете во времени и подглядываете в замочную скважину…

— В этом нет нужды. Есть другой способ.

— Другой? Не связанный со временем?

— Он тоже связан. Но путешествовать… физически перемещаться в будущее или в прошлое было бы слишком затратно. Нужна колоссальная энергия, а её нет, это невозможно. Наблюдать можно по-другому.

— Как?

Клайв вздохнул.

— Это осознать непросто. Но само по себе это… Проще пареной репы — как говорили когда-то… Просто, как всё гениальное. Главное — понять сущность. Главный принцип нашего мира — замкнутый круг. Постичь мироздание невозможно. Главный исходный принцип — непостижимость главного.

— Что-что?

— Змея, кусающая свой хвост. — Он помолчал и взглянул на меня. — Поймите: «Замкнутый круг — основа сущего». Нет начала и нет конца. Точнее, их не найти.

Вечный вопрос: что первично — курица или яйцо? ДНК, в генах которой записан ответственный за её сборку белок-фермент, — или всё-таки сам этот фермент, синтез которого невозможен без информации ДНК? Что появилось прежде, что первично? На это ответа нет! Вселенная — это сразу и курица и яйцо. Всё, что случится, уже было определено в момент рождения нашей Вселенной, а после Большого Взрыва длится вечно… Но существующее в реальности ещё существует и в другой форме — и тоже существует всегда. Вне времени и вне пространства. Оно существует, записанное в световых отблесках, странствующих по Вселенной. Это волны Эфра-Райта. Открытие твоего отца. Картинки, записанные в этих волнах, вместе с солнечным светом отражаются от всего вокруг — от луны и земной поверхности — и курсируют меж звёзд и планет — вечные, как свет во Вселенной. В прошлом, настоящем и будущем — ибо время едино, как та змея, кусающая свой хвост. Потому что в момент Большого Взрыва фактически было определено всё, что потом будет происходить вечно. Понимаете?

Я кивнула.

— Волновые записи можно уловить. Как приёмник улавливает и воспроизводит радиоволны. Всё можно увидеть на экране… только звуковые волны затухают, а свет вечен. Понимаете?

Да. Я понимала. Мне всегда было жаль, что жизнь вокруг нас проходит зря… Жалко, что отцветает цветок и умирает пчела, укусив вас за палец. И что бессмысленно умирает человек, и его жизнь, и любовь, и вся сидящая в голове бездна воспоминаний — канут в лету и пропадут напрасно… Для чего всё это?

Теперь я знала: не совсем зря. Получается, что мы живём вовсе не напрасно?

И я сказала:

— Выходит, жизнь существует вечно?

— Наверно, творцу, который создавал этот мир, показалось глупым создавать одноразовую игрушку. И он сотворил вечность…

— Вы сумасшедший?

— Да, я знаю, человечество отказалось от религий и давно не верит в Творца. Но по-прежнему не известно, существует ли Он на самом деле… Вопрос до сих пор не снят.

Я опять подумала о цветке, который на самом деле никогда не отцветёт и будет цвести, пока существует мир, и о пчеле, которая не умрёт для вечности, после того как, истлев, превратится в сухую пыль. И почему-то на душе стало легче.

— Значит — «рукописи не горят»? Даже если сгорают… И ничто не пропадает бесследно?