Мир на взводе: пружина разжимается

Государствам пришлось предоставить ветеранам и всем тем, кто работал для нужд фронта, политические права. После обеих мировых войн по всему миру прокатились волны демократизации. Речь шла в первую очередь о наделении гражданскими свободами и правом голоса угнетенных классов, этнических и расовых меньшинств, женщин и молодежи. Расширились права и тех, кто уже был полноправным гражданином. Мировые войны активизировали женские и рабочие движения, результатом которых было обретение права голоса, а также право на создание профсоюзов в обмен на самоотверженную работу на военных заводах и готовность воздерживаться от забастовок ради обеспечения необходимых государству поставок оружия. Такие прагматичные сделки подкреплялись требованиями женщин о предоставлении им гражданских прав как матерям и женам военнослужащих. В большинстве государств социальные льготы – пенсии по старости, медицинское страхование и прочее – предоставлялись в первую очередь госслужащим, имеющим особые отношения с государством и возможность оказывать на него влияние. Во время войн и после них льготы были распространены сначала на ветеранов, а затем и на другие категории населения.

В недемократических государствах призывники также могли требовать для себя социальных льгот, и власти брали на себя обязательство удовлетворять их законные запросы. В Советском Союзе в 1960-х годах были значительно расширены льготы для ветеранов ВОВ.

Такой общественный договор приходилось соблюдать даже самым реакционным и репрессивным государствам. Нацистский режим предоставлял столь же обширные социальные льготы и пособия, что и правительства социалистических и либеральных стран, с которыми он находился в состоянии войны. Но предназначались они только тем, кто был признан расово чистым гражданином Германии, а также их семьям. Из их среды и рекрутировались государственные служащие и личный состав вооруженных сил.

Социальные выплаты ветеранам и их семьям требуют больших затрат. Там, где на их основе разрабатываются программы социальной помощи для населения в целом, они преобразуют роль государства в экономике. До Первой мировой войны общий доход всех европейских государств не превышал 10 % ВВП, хотя в военное время и случались отдельные колебания.

После Первой мировой войны средний доход составлял 15–20 %, а после Второй – превысил 25 %. В тридцати странах ОЭСР этот показатель в течение последних десятилетий постепенно возрастал: с 25,6 % в 1965 г. до 29,7 % в 1975 г., с 32,9 % в 1985 г. до 35,1 % в 1995 г. и стабилизировался на этом уровне на рубеже ХХI века.

Вывод, который мы можем сделать из приведенного краткого обзора истории войн, воинской повинности, социальных выплат и демократизации, состоит в том, что чрезвычайные ситуации и катастрофы вроде революций и войн расширяют полномочия и возможности государств. Экономические кризисы и финансовые обвалы также приводят к увеличению возможностей государства. Ведь правительства, во всяком случае, с начала эры меркантилизма на Западе и за многие века до нее в Азии, признавались элитами и все более широкими слоями населения ответственными за обеспечение адекватных продовольственных поставок и экономической стабильности. Поэтому во время экономических кризисов государства могли требовать для себя бо´льших полномочий в целях восстановления экономического роста. Такое вмешательство в экономику помогало правителям извлекать доход, обеспечивать предоставление услуг и принуждать население к определенному стилю поведения. Именно здесь следует искать корни современных представлений о том, что ежегодный рост экономики может и должен быть обеспечен государством.

Государственный потенциал возрастает главным образом потому, что в результате войн, революций и экономических кризисов государство обретает поддержку в лице граждан, не относящихся к элите. Граждане, в свою очередь, требуют от признанного ими своим государства предоставления соответствующих прав и услуг и обеспечивают эти права через уплату налогов, участие в выборах и другие формы взаимодействия.

Возросшее могущество государства распространяется по большей части не только на то, чтобы повелевать подданными. Задача государства состоит в том, чтобы мобилизовать ресурсы на осуществление проектов, которые расширяют права граждан и укрепляют их уверенность в том, что правительство способно защитить их от внешних угроз, обеспечить экономический рост и технический прогресс и повысить социальные выплаты. Эти цели достигаются путем заключения ряда явных и неявных сделок по предоставлению населению материальных благ, а также политических и гражданских полномочий на участие в управлении государством. Укрепление государственной власти в современном мире в равной мере подпитывается как предоставлением гражданских прав, так и присвоением ресурсов гражданского общества.

Современные кризисы и будущее государств

Современный мир теряет устойчивость под воздействием трех планетарных явлений: конца гегемонии США, глобального изменения климата и краха государственности в некоторых частях света. Являются ли эти кризисы чем-то принципиально иным, нежели войны и спады в экономике, которые только укрепляли государства в прошлом? Давайте посмотрим, какое влияние каждый из этих трех факторов оказывает на власть государства.

Закат США

Закат Америки представляется неизбежным. Сковавший США политический паралич ограничивает способность государства реагировать на геополитические вызовы и вкладывать столько средств в инфраструктуру, научные исследования и человеческий капитал, сколько необходимо для того, чтобы США продолжали играть главную роль в международном экономическом соревновании. Другие государства по мере ослабления США будут предпринимать попытки захватить лидерство или, во всяком случае, обрести независимость от диктата Америки и контролируемых ею международных организаций. Такие шаги, а также неизбежные, хотя и безуспешные, усилия США по противодействию этим вызовам, послужат укреплению этих государств.

Стоит вспомнить и о том, что неолиберализм, который многие воспринимают как силу, ослабляющую государство, насаждался по указке США подконтрольными международными организациями. По мере исчезновения гегемонии неолиберальным предписаниям Америки будут бросать вызов и более слабые государства. Признаки этого уже видны в следующем:

1. Страны возражают против выдачи патентов на производство жизненно важных препаратов против СПИДа и других болезней.

2. Удовлетворяются протесты против приватизации в Латинской Америке, Африке и других местах.

3. Успешно действуют региональные объединения вроде МЕРКАСУР и Шанхайской организации сотрудничества, обеспечивающие перекрестное субсидирование и региональные финансовые связи независимо от глобальной неолиберальной архитектуры, созданной США.

4. Правительства предпринимают шаги для развития собственной промышленности (например, аэрокосмической или «зеленой» электроэнергетики) в секторах, вышедших из-под контроля США и ЕС, где под влиянием неолиберальных теорий происходят бюджетные кризисы, истощающие государственные инвестиции.

Правительства при поддержке широкой общественности пытаются противостоять требованиям о проведении неолиберального курса со стороны США и их союзников и защитить собственные национальные интересы. Аналогичным образом государства могут укрепить свои позиции и легитимность, выступая против американского засилья в военной области.

Процесс упадка США будет медленным и неравномерным. В наибольшей степени это коснется экономики. И дело здесь не только в том, что основные производственные мощности переведены в страны с низкой стоимостью рабочей силы. На территории США уже давно отсутствует критическая масса промышленности, на основе которой можно было бы восстановить способность страны к полномасштабному собственному производству. Но последнее возможно только в условиях финансируемых и руководимых государством программ экономической мобилизации вроде тех, что проводились во времена Гражданской войны, мировых войн и холодной войны. США по-прежнему активно работают в сфере научно-технической и инновационной деятельности, однако в значимых областях на первое место уже вышла Европа, а большинство студентов, получающих последипломное образование по разряду точных наук, составляют иностранцы. Американскому научному лидерству настанет конец в тот самый день, когда азиатские отличники решат обучаться дома либо вернутся домой, получив степень кандидата наук.

США по-прежнему являются финансовым центром мира, а американское государство и американские компании извлекают большие выгоды из роли доллара как мировой резервной валюты. Надежды на то, что евро сможет конкурировать с долларом, не оправдались. Огромные валютные резервы Китая и его попытки создать в противовес Всемирному банку Азиатский банк инфраструктурных инвестиций свидетельствуют о том, что возможности произвольно манипулировать обменным курсом американской валюты будут все больше ограничиваться даже при условии сохранения долларом своего нынешнего положения. А выгоды от долларовой эмиссии существенно сократятся, что еще сильнее подорвет экономическое могущество США.

США остаются мировым гегемоном в военной сфере, обладающим небывалым в истории технологическим и материальным превосходством над потенциальным противником. Ни одно другое государство даже и не пытается разрабатывать военную технику, способную конкурировать с новейшими американскими вооружениями. (Те немногие страны, что производят современное оружие, в частности Франция, Германия и Израиль, отталкиваются от американских прототипов, а производство этих вооружений и торговля ими осуществляются только с согласия США.) Однако передовая технология не обеспечила Америке победы ни в одной из недавних войн. Все больше стран – прежде всего Россия и Иран – способны дать достойный отпор США, по крайней мере в своем «ближнем зарубежье».

Последствия сокращения военного влияния США для регионов мира будут разными. В некоторых из них навязывать свою волю и поддерживать стабильность смогут сильные державы второго ряда. В других, например в Латинской Америке, геополитический контроль останется за США, которые не допустят, чтобы там, даже несмотря на закат американского экономического и идеологического могущества, другие страны стали бы играть роль первой скрипки в военных делах. Однако в регионах, где наличествуют слабые или распадающиеся государства, неспособность или (как следствие разорительных и безуспешных войн в Афганистане и Ираке) нежелание США вмешаться в конфликт приведут к анархии. Именно это, по всей видимости, повсеместно происходит сейчас в Африке и может произойти на большей части Ближнего Востока – если Ирану не удастся стать ведущей региональной державой (возможно, в результате ядерной сделки с США).

Пока нет признаков того, что Китай способен бросить США вызов на международной арене или предпринимает для этого какие-то шаги. По мере угасания мощи США мир будет развиваться все более неравномерно. В нескольких небольших по размеру регионах будут господствовать державы второго ряда. Могут начаться войны между национальными государствами, политику которых США больше не смогут контролировать и сдерживать. В других частях мира ожидается распад государств. Потеря влияния США может способствовать разрастанию конфликтов, но за исключением регионов, характеризующихся ослаблением государственной организации: в эти конфликты будут вовлечены более сильные государства.

Глобальное изменение климата

Потепление климата может привести к тому, что значительные пространства планеты станут непригодными для обитания. Прибрежные районы будут затоплены, другие территории превратятся в пустыни. Пока неясно, сократится ли во всем мире производство продуктов питания (главными житницами могут стать север Канады и Сибирь), но не подлежит сомнению то, что в некоторых регионах, которые в настоящее время способны сами обеспечивать себя продовольствием, сельхозпроизводство подвергнется значительному сокращению, что в отсутствие внешней помощи вызовет голод. Еще сильнее будет ощущаться нехватка воды, что, в свою очередь, приведет к дальнейшему сокращению производства продовольствия. Глобальное потепление вызывает таяние и исчезновение ледников в регионе Анд, тогда как ледники являются единственным источником воды для таких стран, как Боливия, Перу и Эквадор. Одновременно в неограниченных масштабах выкачиваются запасы подземных вод.

Вызванные глобальным потеплением экологические изменения приведут к существенному росту беженцев. Это станет серьезной проблемой. И по мере увеличения их числа будет повышаться градус антииммигрантских настроений в принимающих странах. Партии, выступающие против иммиграции, пользуются поддержкой по всей Европе. Неприятие иммиграции ощущается и в Республиканской партии США. В ходе своей президентской кампании 2010 года в Кот-д’Ивуаре об этом неоднократно говорил Лоран Гбагбо.

Государства, пытающиеся ограничить иммиграцию, будут пользоваться поддержкой своих граждан. Политики в демократических и в недемократических странах в погоне за голосами избирателей начнут привлекать внимание к этой проблеме и давать обещания закрыть доступ для беженцев. В свою очередь, такие кампании побудят граждан еще больше отождествлять себя со своим государством и укрепят их веру в то, что источником прав является гражданство национальных государств, способных оберегать географические и правовые границы, отделяющие их от иностранцев. Как и в случае войны, попытки оградить свои страны от наплыва беженцев и других последствий изменения климата вызовут новую волну требований о расширении прав граждан. Мы уже видим, как по сути реакционные антииммигрантские партии требуют предоставления гражданам дополнительной социальной защиты и клеймят позором глобальный капитализм.

Националистический раж усилится и в отношении конкурентной борьбы за природные ресурсы. Мы слышим много разговоров о том, что США и другие богатые страны стремятся обеспечить поставки энергоносителей с Ближнего Востока, или о том, что Китай пытается замкнуть на себя производство продовольствия и добычу полезных ископаемых в Латинской Америке и Африке. Однако самая жесткая борьба развернется, скорее всего, за водные ресурсы поблизости от дома. Следствием глобального потепления станет засуха. Рост народонаселения и желание растущего среднего класса потреблять мясо животных, для разведения которых требуется гораздо больше воды, чем для выращивания зерновых и овощей, уже заставляет фермеров опустошать подземные водоносные горизонты и строить дамбы. Много воды требует и добыча сланцевой нефти методом гидроразрыва пласта.

Сильные государства имеют опыт борьбы за воду со слабыми соседними странами. США неоднократно нарушали свои договоренности с Мексикой о совместном использовании ресурсов реки Колорадо, что привело к опустыниванию части территорий на севере Мексики. Китай осуществляет планы по строительству плотин на реках, текущих в страны Юго-Восточной Азии, игнорируя их просьбы и предупреждения о том, что отвод воды приведет к экологической катастрофе. Израиль выкачивает воду из подземных горизонтов на территории Западного берега. Все эти меры широко используются.

Борьба за воду и прочие ресурсы демонстрирует истинную природу отношений в современном мире: некоторые страны обладают необходимым потенциалом для защиты своих интересов, у других же таких возможностей остается все меньше. Вся планета, за исключением Антарктиды, уже поделена между национальными государствами, имеющими четкие, признанные международным сообществом границы. Однако все больше таких государств утрачивают способность защищать интересы своих граждан. Слабые страны не воспитывают национальное самосознание и не проводят политику, направленную на укрепление патриотизма и гражданственности. Признаем очевидное: слабые государства не в состоянии мобилизовать население на совместные действия, будь то военная оборона или защита внутренних ресурсов от захвата иностранными субъектами.

Трудности, связанные с предотвращением глобального потепления, заставляют задуматься о том, можно ли хотя бы смягчить его последствия. Произойдет фрагментация мира: в одних частях планеты сильные игроки смогут принять необходимые меры, тогда как в других слабые или прекратившие свое существование государства будут неспособны защитить себя.

Богатые регионы с сильными государствами будут претворять в жизнь обширные и дорогостоящие проекты, направленные на смягчение негативных последствий в духе экологического кейнсианства. В рамках военного кейнсианства такие государственные капиталовложения стимулируют развитие экономики и создают структуры поддержки в лице частных фирм и привилегированных работников, заинтересованных в продолжительном существовании таких госпроектов и в отстаивании обосновывающей их идеологии. Подобно тому, как подрядчики министерства обороны и работники оборонных предприятий были главной опорой либерального американского государства (и его советского аналога – государственного социализма), так и приверженность сильному государству будет возрождена теми, кто займется осуществлением таких проектов и будет получать от них выгоду.

Регионы сильных и слабых государств будут взаимодействовать в основном по линии недопущения и присвоения. То есть «сильные» будут ставить препоны беженцам и захватывать недостающие ресурсы для своих граждан. «Сильные» войдут в некий круг добродетельности: их способность хотя бы частично защитить граждан от разрушительного воздействия глобального потепления послужит укреплению национального самосознания людей. Я говорю о добродетели не в нравственном, а в организационном смысле: сильные институты воспитывают приверженных своим принципам индивидуумов, которые помогают им распоряжаться ресурсами и лояльностью при выполнении поставленных задач.

Остальной мир, напротив, будет все в большей степени утрачивать государственность. Люди, оставленные на произвол судьбы, не будут чувствовать себя частью государства и сохранять преданность своим правительствам. Осознание своей идентичности сможет защитить их от иноземного вмешательства, но не от последствий экологической катастрофы.

Распад государств

На пространствах, занятых слабыми государствами или структурами с отсутствующей государственностью – в силу ли давления окружающей среды, перенаселения, вторжения США, других великих держав либо по иной причине, – появляются военизированные формирования и местные правители мафиозного типа, а здоровье населения и продолжительность жизни быстро идут на убыль. И дело тут не в том, что вооруженные боевики и мафия подрывают устои государства. Скорее государства разрушаются силами, находящимися вне их границ. Это, в свою очередь, создает простор для деятельности опасных негосударственных субъектов, нацеленных на ограбление местного населения. Как не вспомнить средневековую Европу, где поместное дворянство с помощью вооруженных вассалов вымогало ресурсы у крестьян, а городские партии создавали собственные карманные армии, контролировавшие кварталы городов.

Мы являемся свидетелями раздвоения мира: на мир сильных и слабых государств. Большинство из них смогут использовать упадок американской гегемонии, нехватку ресурсов и наплыв беженцев для укрепления собственной власти и предоставления защиты гражданам, что укрепит националистические настроения и легитимность чиновников, обеспечит поддержку их политическому курсу. В остальной части мира государства будут исчезать. Их место займут местные вооруженные субъекты, которые способны обогащаться, но не способны удовлетворить коллективные потребности подвластного населения.

Государства возвращаются к своей исходной роли основных моделей социального мира. Вопрос на будущее состоит не в том, находятся ли государства в упадке и будут ли они заменены или отодвинуты на задний план иными социальными структурами. Скорее проблема заключается в том, смогут ли государства в регионах, подвергшихся мощному демографическому и экологическому давлению или иностранному вторжению, в принципе сохранить свою государственность. В одних регионах их место займет анархия и к власти придут местные преступные группировки. В остальном мире власть перейдет от международных организаций, США и транснациональных компаний назад к государствам, способным оградить собственных граждан от внешней миграции и иностранного политического и военного влияния, смягчить последствия глобальных финансовых неурядиц и изменения климата. Сильные государства будут выстраивать защиту против надвигающихся внешних угроз при поддержке населения.

Источники:

Gцtz Aly. 2005. Hitler’s Beneficiaries: Plunder, Racial War, and the Nazi Welfare State. New York: Metropolitan.

Flora, Peter et al. 1983. State, Economy, and Society in Western Europe, 1815–1975. Frankfurt: Campus Verlag.

Kestnbaum, Meyer. 2002. “Citizen-Soldiers, National Service and the Mass Army: The Birth of Conscription in Revolutionary Europe and North America,” pp. 117–144 in Mjoset and Van Holde eds. The Comparative Study of Conscription in the Armed Forces. Amsterdam: JAI, 2002.

Lachmann, Richard. 2013. “Mercenary, Citizen, Victim: The Rise and Fall of Conscription in the West,” pp. 44–70, in Nationalism and War, edited by John A. Hall and Sinisa Malasevic. Cambridge: Cambridge University Press.

Markoff, John. 1996. Waves of Democracy. Thousand Oaks, Ca: Sage.

Hung, Ho-fung. 2014. “Cold War and China in the (Un) Making of the Global Dollar Standard,” in Political Power and Social Theory, 26:53–80.

Lachmann, Richard. 2014. “From Consensus to Paralysis in the United States, 1960–2010,” in Political Power and Social Theory, 26:195–233.

OECD (Organization of Economic Cooperation and Development). 2006. Revenue Statistics, 1965–2005. Paris: OECD.

Oushakine, Serguei. 2009. The Patriotism of Despair: Nation, War and Loss in Russia. Itaca: Cornell University Press.

Tilly, Charles. 1990. Coercion, Capital, and European States. Oxford: Blackwell.

Виктор Сергеев, Елена Алексеенкова

Вперед – в Средневековье?

В последние годы во всем мире наблюдается весьма отчетливая тенденция к сужению сферы личных свобод. Одновременно расширяется сфера свободы суверена – сфера, где государство позволяет себе вмешательство в частную жизнь гражданина. Несмотря на декларируемую приверженность либеральным ценностям и многочисленные попытки западных государств заставить «авторитарных» руководителей соблюдать права человека под страхом различного рода санкций, современному либеральному государству пока не очень удается снять с себя обвинения в двойных стандартах. Проблема в том, что рациональность, как ключевой либеральный принцип, может направляться не только в сторону свободы и прогресса, но и в сторону контроля ради прогресса. А в худшем случае – контроля ради контроля. В результате – вместо свободного, креативного и раскрепощенного индивида на выходе мы можем получить своего рода «государство-муравейник» – сообщество инертных, разобщенных и тотально контролируемых масс.

Свобода быть дисциплинированным

Наиболее активное обсуждение этой тенденции началось после событий 11 сентября 2001 г., когда вслед за известными терактами правительство США объявило войну террору и приняло «Патриотический акт», резко ограничивающий права граждан. Документ допускал не только возможность прослушивания спецслужбами телефонных разговоров, личный досмотр пассажиров авиатранспорта и другие, казалось бы, естественные в подобной ситуации меры. Он предполагал отслеживание денежных потоков и значительное сокращение действия банковской тайны – для предупреждения финансирования террористов[8]. Действие акта было отменено 1 июня 2015 г. Но новый закон, одобрения которого намерена добиваться администрация Б. Обамы («Акт о свободе США»), хотя и усложнит работу спецслужб, но сделает слежку за гражданами по-прежнему возможной.

Однако по большому счету «Патриотический акт» стал лишь вершиной айсберга, а подводная его часть формировалась на протяжении многих десятилетий, зародившись практически одновременно с возникновением либерализма. Эпоха Просвещения – а именно просветители XVIII века и либералы века XIX – породила идею «минимального» государства. Она проявилась в текстах англосаксонских философов XX в., трансформируясь в концепцию государства – «ночного сторожа», нанятого блюсти права человека и имеющего право вмешиваться в его приватную сферу. Но лишь – и ровно настолько, насколько это требуется для обеспечения его безопасности.

Однако переход от средневекового понимания положения человека, его отношений с властью – к либеральному отношению сопровождался, как это показано Мишелем Фуко, усиливающейся тенденцией к дисциплине, что, естественно, предполагало (в противовес либеральным воззрениям) увеличение вмешательства в частную жизнь человека. Граница, которую не должен, по идее, пересекать «ночной сторож», сдвинулась в сторону сокращения свободы индивида и наращивания контроля за его поведением. Снова формируются непрозрачные зоны, попадая в которые человек оказывается уязвимым перед лицом государственной машины и непредсказуемости применяемых к нему практик физического и структурного насилия.

Даже в ХХ и XXI вв., несмотря на декларируемую либеральными мыслителями свободу человека от правительственного вмешательства, оно продолжало усиливаться, обретая новые формы – не в виде пыток и зверских казней (как в Средние века), а усилением наблюдения государства за поведением каждого отдельного человека.

Примерно с 20-х гг. ХХ века наблюдается бурное развитие так называемой контролирующей и дисциплинирующей власти. На сегодняшний день даже в институционализированных демократиях существуют неинституциональные (несистемные) инструменты политики, часто фактически нивелирующие существующие на бумаге демократические институты и позволяющие вмешиваться в частное пространство индивида как в чрезвычайных ситуациях, так и в каждодневном режиме.

Справедливости ради следует отметить, что усиление контроля оправдывалось благом самого индивида. Да, клиническая медицина сделала «тело» объектом власти. Но результатом стало резкое улучшение качества жизни. Да, полицейский аппарат глубоко проник в общество. Но в целом ряде случаев это привело и к снижению уровня преступности. Да, электронные средства коммуникации делают индивида практически полностью поднадзорным. Но оперативность передачи информации возросла в разы. Таких аргументов можно привести множество.

Вопрос в том, до какого предела должен дойти рост контроля, чтобы обесценить для индивида приносимые им блага? На определенном этапе контроль превращается в цель в себе, а его связь с ростом благ становится как минимум неочевидной.

«Большой брат» следит за тобой

Несколько тенденций ХХ и начала XXI вв. свидетельствуют о том, что практика сокращения личных свобод и усиления вмешательства государства в приватную жизнь граждан не сокращается, а, напротив, нарастает. Остановимся на наиболее заметных из них.

1. Одной из таких тенденций стало ограничение свободы передвижения и введение практик контроля над перемещением граждан. Свидетельством тому является, например, введение визового режима, что представлялось бы немыслимым европейцам XVIII или XIX веков. В конце Первой мировой войны визы начали использоваться в качестве инструмента ограничения миграции, обеспечения безопасности и выявления агентов иностранных государств. С 30-х гг. ХХ в. в СССР стали вводиться визы на выезд из страны. Смысл «выездных» виз заключался в том, чтобы не дать возможность уехать наиболее оппозиционно настроенным гражданам и использовать репрессии против них внутри страны. Аналогичные режимы сохраняются и по сей день в наиболее жестких авторитарных режимах (например, в КНДР; отдельные ограничения на выезд сохраняются в Узбекистане, в Саудовской Аравии и Катаре), что вызывает активную критику ООН.

Введение паспортов и последующее совершенствование паспортной системы (вмонтирование в документ чипов с личными идентификаторами) относятся к той же категории мер контроля за передвижением граждан. Предлогом для введения биометрических документов стали события 11 сентября 2001 года в США, где и появилась сама идея. В 2002 году представители 188 стран мира подписали Новоорлеанское соглашение, в соответствии с которым биометрия лица признана основной технологией идентификации для паспортов и въездных виз следующего поколения.

2. Отдельного внимания заслуживает практика отслеживания движения личных средств на банковских счетах, что означает практически отмену банковской тайны и является весьма серьезным ограничением свобод человека, полностью противоречащим модели «свободного капитализма».

А ведь в этой модели банковская тайна на протяжении нескольких веков была одним из основных элементов. В Швейцарии, например, где ее соблюдение было одним из столпов финансовой системы и залогом процветания банковского сектора (оно закреплено Законом о банковской деятельности от 1934 года), это положение сегодня оказалось под вопросом.

17 июня 2010 года швейцарский парламент ратифицировал Соглашение между швейцарским правительством и правительством Соединенных Штатов, позволившее банку UBS передать американским властям информацию о 4450 американских клиентах UBS, которых подозревают в уклонении от уплаты налогов. Кроме того, 1 февраля 2013 года вступил в силу Федеральный закон Швейцарии о международной помощи в налоговых вопросах (StAhiG), который устанавливает порядок реагирования налоговых органов Швейцарии на запросы от иностранных государств. Хотя речи о ликвидации банковской тайны в Швейцарии как таковой пока не идет, тем не менее сама возможность и практика получения сведений о счетах клиентов приобретает все более четкие очертания.

3. К мерам ограничения свободы индивида в целях государственной необходимости относятся такие явления, как бессрочное задержание и превентивное заключение. Подобные меры на протяжении ХХ и ХХI вв. применялись довольно широко, причем как в узаконенном виде, так и в виде нерегламентированной практики. Так, например, с 1994 года бессрочное задержание начало применяться в Австралии для вьетнамских, китайских и камбоджийских беженцев. В 2004 году Высокий суд Австралии постановил, что бессрочное содержание под стражей лиц без гражданства является законным. То же касается и насильственных и сексуальных преступников. В Малайзии до 2012 года действовал Закон о внутренней безопасности (ISA), принятый в 1960 году, который позволял бессрочное содержание под стражей без суда в течение двух лет и дольше по мере необходимости[9]. В Сингапуре Закон о внутренней безопасности позволяет правительству арестовывать и бессрочно задерживать лиц, которые несут угрозу национальной безопасности. В Германии максимальный срок превентивного заключения до 1998 года составлял десять лет. В 1998 году правящая коалиция социал-демократов и «зеленых» отменила эти ограничения. Таким образом, власти получили возможность продлевать сроки превентивного заключения для тех заключенных, которые вызывали у них опасения.

Самым известным примером превентивного бессрочного задержания без решения суда стала печально известная американская тюрьма Гуантанамо – лагерь для лиц, обвиняемых властями США в терроризме и ведении войны на стороне противника. С 2002 по 2006 год через нее прошли свыше 750 иностранцев, захваченных американскими войсками в ходе операций на территории Афганистана и Ирака. По состоянию на апрель 2006 года в тюрьме оставалось 490 узников, из которых лишь десяти были предъявлены официальные обвинения. Большинство – граждане Саудовской Аравии, Афганистана и Йемена. В 2009 году Б. Обама принял решение о реформировании тюрьмы, лагерь должен был быть закрыт, однако решение президента не было выполнено. Тюрьма продолжает функционировать.

4. Практики слежения, прослушивания и прочих способов вторжения в приватную сферу, в том числе и лиц государственного значения, приобрели настолько широкомасштабный характер, что регулярно провоцируют международные скандалы.

После знаменитого Уотергейтского скандала, стоившего Ричарду Никсону отставки с поста президента, данная практика не только не перестала использоваться, но продолжает набирать обороты. О масштабе бедствия стало известно благодаря деятельности Джулиана Ассанжа и Эдварда Сноудена. Прослушивание телефонных разговоров первых лиц государства практикуется даже между союзниками (достаточно вспомнить скандал между Францией и США в июне 2015 года). В этом вопросе современный мир действительно недалеко ушел от эпохи Средневековья, правда, с поправкой на резко возросшие технические возможности.

5. Ярчайшим примером несанкционированного вторжения современных государств в приватную сферу граждан стала практика гуманитарных интервенций и других операций, оправдываемых борьбой с терроризмом или режимами, нарушающими права человека. Бомбардировки Югославии силами НАТО, военные вторжения в Ирак без санкции СБ ООН, операция в Ливии и др. – печальные примеры того, как под лозунгами защиты прав человека лишаются жизни тысячи человек.

В данном случае широкая дискуссия необходима для определения границ суверенитета государства, граждан и третьих государств. Однако это не является предметом данной статьи. Очевидно одно: в современном мире по-прежнему сохраняются (и даже множатся) угрозы суверенитету личности и военные вторжения. Будь то гуманитарные интервенции, операции под лозунгами «защиты» населения или борьбы с терроризмом – они несут в себе угрозу правам человека, вплоть до права на жизнь.

Таким образом, практика европейских – и в особенности североамериканских – правительств в отношении разработки и применения все новых средств контроля над поведением гражданина начинает копировать практику тоталитарных режимов в Европе в 30-х годах XX века.

Этот тренд ярко описывается Джорджо Агамбеном в его наиболее известных работах[10]. В частности, он называет несколько «непрозрачных» зон в современном государстве, где индивид оказывается лишенным всех прав, кроме права на биологическое существование: концлагерь, тюрьма, сборный пункт иммигрантов на границе, таможня и др.

Дж. Агамбену удалось таким образом показать, что суверенитет государства способен расширяться за счет сужения сферы суверенитета индивида – вплоть до сведения субъектности последнего к биологическому существованию.

И хотя такие явления, как концлагерь, хочется надеяться, остались в прошлом, практики превентивного заключения и содержания людей в заключении без (или до) вынесения судебного решения по-прежнему имеют место. Наличие таких зон и есть эмпирически выявляемый предел либерализма современного государства.

Практика вмешательства в личную жизнь происходит на всех уровнях, начиная с вождения автомобилем и запредельно высоких штрафов за нарушение правил и заканчивая контролем за расходованием личных средств. Теперь можно в реальном времени непрерывно отслеживать мельчайшие стороны деятельности человека: от местонахождения до физиологических параметров. Все эти меры, как правило, оправдываются соображениями безопасности[11] и легализуются посредством документов типа «Патриотического акта».

Так, например, французский аналог «Патриотического акта» появился в мае 2015 года[12] и предоставил французским спецслужбам широкие возможности по части слежки за гражданами и более активного применения технических средств, которые ранее использовались лишь с санкции судебных властей. Аналогичный закон появился в апреле и в Канаде[13].

Секьюритизация всего: почему и зачем?

Происходит всеобщая секьюритизация, множатся виды безопасности: энергетическая, продовольственная, транспортная и прочее, и прочее. Некоторые политологи в связи с этим говорят о «секьюритизации политики».

Возникает принципиальный вопрос: насколько оправдана эта глобальная секьюритизация? Насколько она в действительности приводит к реальному увеличению безопасности жизни людей?

Исследуя этот вопрос, мы видим, что находимся очень далеко от однозначного ответа. Ряд явлений современного мира, в частности глобализация, вызывает многочисленные перемещения людей. Перемещающиеся граждане принадлежат к различным культурам, происходят из государств с разным государственным и политическим устройством и имеют разный уровень образования. Поэтому «всеобщая секьюритизация» представляется в известной мере оправданной. Достаточно рассмотреть колоссальные потоки мигрантов из Африки в Европу (в числе которых, бесспорно, находится значительное количество приверженцев радикальных исламских учений, да и просто маргиналов). Однако, как показывают исследования[14], ожидания принимающего общества в отношении якобы неминуемого роста преступности среди иммигрантов зачастую превосходят реальную статистику (что, кстати, может быть результатом секьюритизации общественно-политического дискурса).

Но и ситуация в самой Европе далека от идеальной. Расширение границ Евросоюза, включение в его состав таких стран, как Болгария и Румыния, сильно осложняют ситуацию. Так как все граждане ЕС, по идее, должны пользоваться равными правами, то и отношение к ним должно быть как к представителям социума, находящимся на достаточно высоком уровне развития. Между тем тяжело требовать от румынских цыган соответствия европейским стандартам, так же как тяжело требовать этого от черных мигрантов из Центральной Африки. Проблемы социокультурной интеграции, таким образом, являются частью платы за политизацию вопроса о расширении ЕС.

Возникающая дилемма, по существу, не имеет решения. Ждать, пока граждане менее развитых в социальном отношении государств дойдут до среднеевропейского уровня, не представляется возможным. Точно так же как тяжело ожидать от мексиканских мигрантов в США соответствия американским стандартам понимания закона. Единственной альтернативой является усиление контроля со стороны правительства за обществом в целом, а это приводит к снижению уровня защиты граждан от произвола власти.

Компенсация морального ущерба

Одновременно с тенденцией к «дисциплинированию масс» наблюдается и другая, противоположная тенденция – проявление свободы в таких областях социальной жизни, которые были под запретом или, во всяком случае, не поощрялись. Например, речь о признании однополых браков.

Возникает странное ощущение двойственности процесса: с одной стороны, усиление полицейского государства, с другой – распространение идей «либертинажа» среди жителей этого полицейского государства. Причем толерантность к тому, что еще вчера было под запретом или не одобрялось обществом, демонстрируется очень зримо. Достаточно вспомнить конкурс Евровидения в 2014 году или легализацию однополых браков в США, Нидерландах, Бельгии и других государствах Европы.

Можно ли считать, что эти два процесса каким-то образом связаны между собой? Ответ стоит искать в плоскости рассмотрения структуры современного западного общества в целом, прежде всего с точки зрения взаимоотношений элиты и среднего класса с прибывающим извне населением или маргиналами за пределами «цивилизованного» общества (террористами, радикальными исламистами, религиозными фанатиками и пр.).

«Секьюритизация» общества происходит прежде всего в интересах элиты и среднего класса, обеспечивая их безопасное существование. Вызовом этой безопасности и являются, во-первых, массы люмпенизированных мигрантов, чье появление на политической арене развитых стран связано с процессом глобализации, и, во-вторых, радикально настроенные группировки извне. Таким образом, формируется идеология «осадной крепости», что и влечет за собой усиление контроля на границе, наделение спецслужб большими полномочиями и принятие жестких мер безопасности внутри страны.

Процесс разрушения традиционных ценностей происходит ввиду значительного различия в культуре мигрантов и коренного населения развитых стран. В результате нарушается социокультурное единство норм и правил поведения, что приводит к ситуации, когда можно ожидать всего, чего угодно и от кого угодно. Таким образом, многократно возрастает восприятие рисков (хотя объективно эти риски, может быть, и не столь велики) и ожидание угроз.

Разрушение культурных стереотипов не может не затрагивать все сферы жизни. Спокойная «бюргерская» жизнь становится жертвой глобализации, а необходимость контролировать преступные кланы приводит к ограничению личных свобод. С другой стороны, эти достаточно ясные и иногда болезненные ограничения не могут оставаться без компенсации. Именно этой компенсацией и является повысившаяся толерантность к типам поведения, в «старые добрые времена» подвергавшимся запретам.

Особенно ясно эти процессы проявляются в США. Страна, в которой множество консервативных протестантских сект, является одним из лидеров как в установлении контроля и «дисциплинировании» поведения своих граждан, так и в широко понимаемой толерантности к тому, что еще недавно считалось девиантным поведением. В США распространены огромные сроки тюремного наказания за преступления (что, по-видимому, вполне вписывается в протестантскую мораль), там чрезвычайно большое количество заключенных – в разы больше, чем в европейских странах на душу населения (хотя население США составляет менее 5 % от мирового, порядка 25 % людей, находящихся за решеткой, приходится на американские тюрьмы[15]). Спецслужбы США на протяжении последних 15 лет официально имели (на основании «Патриотического акта») широкий доступ к частной жизни граждан.

Одновременно в США снимается ряд ограничений, например для ЛГБТ сообществ, растет толерантность к использованию легких наркотиков.

Мы, таким образом, становимся свидетелями новой, далекоидущей системы отношений в обществе. С одной стороны, изменяется система «консервативных ценностей». С другой – ей на смену приходит другая, контуры которой еще формируются, но в которую уже включены принципы политкорректности и терпимости в отношении меньшинств. Если раньше эти ценности были локализованы в узких субкультурах (например, в университетской среде), то сегодня они получают более широкое распространение.

Россия не является исключением из данной тенденции, хотя традиции либерализма здесь имеют гораздо менее глубокие корни и не столь давнюю историю. Теракты 1990–2000-х гг., а также развитие международного тренда на повышение мер безопасности способствовали заметному ужесточению мер контроля. Развитие технологий дает возможность отслеживания частной жизни граждан на том же уровне, что и в зарубежных странах. В теории Конституция России запрещает любое нарушение тайны личных переговоров без судебного решения. Но на практике все операторы связи обязаны подключать систему обеспечения оперативно-разыскных мероприятий (СОРМ), позволяющую ФСБ и органам МВД России прослушивать любого абонента и получать иную информацию без предъявления судебного ордера. В сентябре 2014 года большая палата Европейского суда по правам человека (ЕСПЧ) рассмотрела жалобу петербургского журналиста и правозащитника Романа Захарова о незаконности существования такой системы. Впрочем, решение пока не вынесено. В июле 2015 г. в Государственную думу внесен законопроект (автор – депутат Александр Агеев), который позволил бы принять кодифицированный нормативный акт, регламентирующий оперативно-разыскную деятельность в сфере вмешательства в частную сферу граждан.

В России также используется довольно жесткая система контроля над перемещением граждан. Во многом она унаследована еще с советских времен. Обязательной является регистрация по месту жительства и по месту пребывания. Перемещение в поездах дальнего следования, а также междугородными рейсами автобусов осуществляется только по предъявлении паспорта. Иммиграционная политика в России также приобретает все более охранительный характер. Помимо необходимости регистрации и приобретения всех разрешительных документов на пребывание в России, иммигрант всего за два административных нарушения (например, правил дорожного движения) может быть депортирован и лишен права въезда в Россию на период до 5 лет.

Громкую огласку в мире получило дело «Pussy Riot», которое стало своего рода символом тонкой грани между правом одних на свободу слова и самовыражения и правом других – на защиту чувств верующих. Вынесенный приговор, поддержанный главой государства, свидетельствует о том, что в России не просматривается тенденция к либерализации в сфере свободы самовыражения. Впрочем, так же как и в сфере прав сексуальных меньшинств, подтверждением чему служат неоднократные отказы в проведении гей-парадов и вызвавший осуждение у европейских и американских правозащитников закон 2013 года о запрете пропаганды гомосексуализма[16].

Так почему же Россия, с одной стороны, развивается в русле общего тренда на «секьюритизацию», а с другой – не создает механизмов компенсации «морального ущерба»? Представляется, что здесь имеют значение три момента.

Во-первых, необходимость ужесточения контроля воспринимается обществом как объективная необходимость и не вызывает публичного порицания, поскольку Россия уже более 15 лет находится в состоянии контртеррористической операции на Кавказе, и общество периодически испытывает глубокий шок от жестокости совершаемых терактов. Во-вторых, российское общество действительно весьма консервативно: оно приемлет дискурс о необходимости «сильного государства», гарантирующего «порядок», и действительно разделяет традиционные ценности. В-третьих, российское общество считает по-прежнему справедливой поговорку «Суровость законов в России компенсируется необязательностью их исполнения». Введение высоких штрафов зачастую не вызывает возмущения, поскольку все понимают, что отследить нарушения в российских условиях, при высокой степени неэффективности таких ведомств, как МВД и ГИБДД, и наличии механизмов коррупции, реально невозможно. Бытует понимание того, что наказание не является неотвратимым и является «компенсационным» механизмом – в прочих послаблениях просто нет необходимости.