Литературная Газета 6531 ( № 43 2015)

– Ажиев Махамбет – сын главного специалиста Жекена Ажиева, прибывшего по специальному приглашению в наш колхоз, чтобы улучшить животноводство.

Тут Даулет громко хохотнул и сказал:

– Ух ты! Трусливую собаку частенько называют волкодавом, посмотрим, какой из него получится батыр.

Я знал, что так заведено: новому ученику местные заводилы устраивают испытание. Науськивают на него ребят. Так вновь прибывшему указывают его место и в то же время утверждают свою власть. Я предвидел такую ситуацию. Это была для меня психологическая проверка. Но учительница поняла намерения Даулета, она строго предупредила:

– Егембердиев, если ты снова спровоцируешь драку, то мы тебя сразу отчислим из школы.

После окончания урока ребята окружили меня и засыпали вопросами: «Из какого аула ты приехал?», «А тебя в классе слушались, уважали?» На некоторые вопросы ребята тут же отвечали сами. Те, кому удалось кое-что разузнать о нашей семье, опережали меня. Один из них – светлолицый голубоглазый мальчик – тряхнул чубом и сказал:

– У него нет никого, кроме отца и матери. Ни сестрёнок, ни братишек.

– Откуда ты знаешь? – спросил Даулет, он задавал вопросы больше всех. Голубоглазый ответил:

– Мама сказала: «Жекен притащил всё своё богатство. Даже прихватил свою дряхлую собаку». Оказывается, у него нет даже велосипеда.

– Эй, ты, говори толком, по-человечески, – отчитал болтуна мальчишка резким голосом. Голубоглазый болтун промямлил:

– Я же не говорю, что он у меня есть. Просто у детей, которые приезжают к нам, бывают велосипеды, – оправдывался он.

Их бестолковые разговоры мне не нравились, но волей-неволей пришлось поддерживать болтовню. Не хотелось отделяться от коллектива. К тому же я немного побаивался. Когда вопросы закончились, Даулет подытожил:

– Ну, мальчик-батыр, если твои поступки соответствуют твоему имени, будешь в наших рядах. Будешь дисциплинированным и примерным учеником, можешь дружить с Елжаном и Ерсином.

По правде, я не знал, к какой группе мне присоединиться. Все они казались какими-то странными. Я – единственный сын и надежда семьи, и от драк для меня проку не будет. Поэтому я решил учиться хорошо и присоединиться к Елжану и Ерсину. В поисках этих ребят я начал озираться по сторонам, и кто-то из ребят подсказал мне:

– Ты их тут не ищи, они в классе, готовятся к завтрашним урокам.

Я призадумался. Группа Даулета на размышление дала мне три дня срока. В эти дни я чувствовал себя одиноко, не зная, к какой группе мне примкнуть.

Но понемногу я начал общаться с ребятами. Некоторым забывчивым я одалживал ручку, с теми, кому со мной по пути, я возвращался из школы. Елжан и Ерсин оказались неплохими ребятами. Они держались особняком. Один из них был сыном учителя, а второй – сыном врача, эта интеллигентская закваска их обособляла. И меня больше тянуло к этим двум, чем к другой компании и её разбитному атаману. Однажды после уроков Даулет повёл нас за здание школы. Он залез на турник и устроился там, свесив ноги. Говорил он с солидным видом, будто решал какой-то важный вопрос:

– Эй, Волкодав, ты что-то долго думаешь. С кем будешь дружить?

– Я хочу дружить и с вами, и с ними. Вы тоже не сторонитесь друг друга. Давайте будем дружить все вместе. Если хотите отделяться, то сами отделяйтесь. Я буду дружить со всеми, ни от кого отделяться не буду.

– Вот тебе раз! Какой ты умник! Такого быть не может. Тогда будешь ходить сам по себе. Мы обозначим твоё место. Дархан – четвёртый атаман. Ты будешь драться с ним. Победишь – станешь третьим. Потерпишь поражение – станешь пятым. Если захочешь претендовать на третье место – выходи на поединок с Ермеком.

Что мне оставалось делать? Если я буду драться с каждым, что от меня останется? Не нужно мне атаманство. Буду ходить сам по себе. В то же время я опасался, что другие не оставят меня в покое. Пока я раздумывал, Даулет сказал:

– Быстрее отвечай. У нас нет времени. У всех дела. Я тоже должен скорее вернуться домой, чтобы прибрать за скотиной.

И тут помимо моей воли у меня вырвалось:

– Чем драться с каждым поодиночке, лучше сражусь с тобой.

Все опешили, даже я сам. Очевидно, одноклассники подумали: «Какой он храбрый!» Им было невдомёк, что эти слова у меня вырвались нечаянно. На этом сборище, где выяснялся статус атаманов, были и девочки-одноклассницы. Они тоже замерли невдалеке. Все мы стихли, ожидая реакции Даулета. Даулет застыл, не веря своим ушам, затем спрыгнул с турника:

– Ой, мать твою... Решил подохнуть? Иди ко мне, иди, – с этими словами он рванулся ко мне.

Мне отступать было некуда. Сам напросился. Пришлось драться изо всех сил. Я без особого желания снял школьную форму, отложил в сторону портфель и встал напротив. Обороняясь, я нанёс несколько ударов.

Кипевший от злости Даулет сразу ринулся в атаку. Я же дерусь с оглядкой. Пытаюсь достать противника, а он уворачивается. Наши обоюдные удары иногда достигали цели. Когда мы оба окончательно измотались, я воспользовался удобным моментом. Я пнул его в живот, и он резко наклонился. Хватаю его за волосы и два раза поддаю коленом по носу. Потом наношу удар по спине, опрокидываю на землю и усаживаюсь верхом на нём, дав напоследок хорошего тумака. Я бил его без злости, знал, что победа на моей стороне. Увидев кровь, сочившуюся у Даулета из носа, я встал и перешагнул через его голову. Товарищи-атаманы гурь­бой повели Даулета к колодцу. А я пошёл домой.

___________________

* Катык – кисломолочная масса, из которой делают сушёный сыр – курт.

Трагическая хвала сущему

Трагическая хвала сущему

Литература / Литература / Штудии

Смирнов Владимир

Теги: литература , Иван Бунин

Это слова философа и литератора Фёдора Степуна, человека, близкого к Бунину. В них с поразительной силой и точностью определена главенствующая черта искусства писателя. Последние дни октября (1870) и начало ноября (1953) – время рождения и кончины художника. С середины 50-х гг. ХХ века началось сложное возращение Бунина в Россию. Оно, расширяясь и углубляясь, продолжается и в наши дни. Как писал в своём некрологе художнику гениальный русский лирик и тоже человек великого «исхода» Георгий Иванов: «Прекратив изгнанническую жизнь писателя, смерть уничтожила и самый факт изгнания. Вырвав Бунина из нашей среды, она вернула его в вечную непреходящую Россию».

Осенью 1917 года Бунин писал, и не только в связи с известными событиями, которые надвигались на Россию, но и о гораздо большем, что вскоре станет жутью столетия:

Презренного дикого века

Свидетелем быть мне дано,

И в сердце моём так могильно,

Как мёрзлое это окно.

А в дневнике в марте 1941 года: «Три раза в жизни был я тяжко болен по два, по три года подряд. Душевно, умственно и нервно. В молодые годы оттого так плохо и писал. А нищета, а бесприютность почти всю жизнь! А несчастные жизни отца, матери, сестры! Вообще, чего только я не пережил! Революция, война, опять революция, опять война – и всё с неслыханными зверствами, несказанными низостями, чудовищной ложью и т.д.! И вот старость – и опять нищета, и страшное одиночество – и что впереди!» Это признание великого русского писателя, искушённого в слове и мирской славе. Хотя он всегда помнил о «тщете всяких слав и величий». Сколь многое, неотвратимое и страшное, он предчувствовал и предрекал задолго до всех потрясений, крушений, «большого ветра из пустыни» !

Вот встанет бесноватых рать

И, как Мамай, всю Русь пройдёт…

Но пусто в мире – кто спасёт?

Но Бога нет – кому карать?

1916

Своекорыстные пророки,

Лжецы и скудные умы!

Звезда, что будет на востоке,

Ещё среди глубокой тьмы.

1916

Таково бунинское стояние во правде, его «огненная несговорчивость» со временем и временами. Суровая твёрдость воззрений определяла его сторонность в суете и обольщениях художественной жизни. Он никогда не служил злобе дня, а тем более, по его слову, «дешёвой идейности». Он старался, как мог и умел, служить добру вечности. Прав был Владислав Ходасевич: «Бунин обогащает нас опытом, а не «идеями».

К сожалению, особенно в наше время, по причинам большей частью спекулятивным, распространены попытки сделать из великого русского художника и великого русского характера заштатного белогвардейца, последовательного и грозного врага тоталитаризма. При этом обычно ссылаются на «Окаянные дни» и эмигрантскую публицистику писателя. Но Бунин чувствовал и понимал, при всей его гневной желчи, несколько по-другому: «Приму всё, что будет благом для родины». Кстати, «Окаянные дни», разумеется, рождены ненавистью к революции, но в большей мере всё-таки любовью к России. Во всём, что казалось ему схематизмом и отвлечённостью, Бунин видел «порождение мёртвого сердца», слепое насилие над жизнью. Гордость писателя своим происхождением, порой демонстративная, уживалась с началами противоположными: «Я же чуть не с отрочества был «вольнодумец», вполне равнодушный не только к своей «голубой» крови, но и к полной утрате всего того, что было связано с нею…» И другое, позднее признание о сытых и торжествующих: «Я с истинным страхом смотрел всегда на всякое благополучие, приобретение которого и обладание которым поглощало человека, а излишества и обычная низость этого благополучия вызывали во мне ненависть». Весьма странно для консерватора.

Уже с конца 90-х гг. XIX века прозаические сочинения, стихотворения, переводы Бунина становятся в восприятии критиков и читателей хрестоматийными и образцовыми в традиционалистски-классическом смысле. Для многих он представляется последовательным и одиноким антимодернистом. И доныне одни находят в этом высокое достоинство, для других оно свидетельство эстетической ограниченности и даже эпигонства.

Без малого 50 лет Бунин прожил в России, 33 года в изгнании. Искусство Бунина развивалось по восходящей линии. Никакие обстоятельства внешнего толка, и не только внешнего (даже изгнание), не могли этому помешать. И дело не только во внешнем признании: Пушкинские премии, избрание академиком, Нобелевская премия – Бунин первый русский писатель, которому она была вручена. Художественное дарование Бунина было ослепительно разносторонним.

Он начинал со стихов, которые стал писать с семи-восьми лет, подражая Пушкину «даже в почерке». Сам Бунин и его близкие отмечали присущие ему с детства редкие воображение и впечатлительность. Рано обнаружились и его артистические способности. От матери и отца, от дворовых крестьян и их детей, Бунин услышал много песен, сказок, преданий, историй. Места, где прошли детство, отрочество и юность Бунина (орловская глушь) оказали знаменательное (о чём он не раз писал) влияние на его творчество и судьбу. И наконец – «…нет никакой отдельной от нас природы, <…> каждое малейшее движение воздуха есть движение нашей собственной жизни». И с этим не поспоришь.

Бунин всегда и во всем изобразитель. Никакого выражения, вне полноты изображённого, для него не существует. Правдивое и строго резкое изображение как раз и открывает бездну, «роспись мира», по выражению Набокова. Бунинские частности и единичности, поддержанные ритмической чёткостью и чистотой, творят могучую содержательность, где едины эпическое время и лирическое пространство. Вот почему, как отметил ценимый Буниным (в эмиграции) литератор, «сюжеты и фабулы большинства бунинских рассказов и повестей пересказать легко, содержание – невозможно». Это содержание всегда симфонично. Обожаемая Буниным Тэффи заметила, что слово у Бунина – «нигде не «около».

В 1881 году Бунин поступил в первый класс Елецкой гимназии. А в середине 1886 года – исключён из неё за неявку с каникул и неуплату за обучение. Больше Бунин нигде не учился. Годы в этом городе – мыкание полунищего дворянина, гордого и свято уверенного в небывалости своей судьбы; грязь и тоска российского провинциального существования. Но позднейшее переживание и творческое переосмысление (тема памяти – одна из центральных в прозе Бунина) открывала в этом бытии прообразы гнетущей красоты: здесь Бунину были даны первые опыты «горького счастья жизни» и первые прикосновения сухого и жаркого ветра с «кладбищ мира», «мирового ничто»; здесь вместе с сознанием обречённости «тлену и забвению» рождается детская обида на смерть (мальчишески-дерзкое до конца дней оставалось во внешнем облике и бытовом поведении Бунина). «Уездное» стало для Бунина-художника «лирической величиной» (А. Блок), мукой родного и родины: магическим сплетением захламлённой суетным житием россиян древности и первой любви, «последним целованием» и желчью воспоминаний.

Бунин-повествователь – огромный художник. Он тяготел к малой форме, и высшие достижения его связаны с рассказами, небольшими повестями. А самым большим его сочинением (оно писалось на рубеже 20–30-х годов) стала «Жизнь Арсеньева». Автор никогда не говорил о жанре этой вещи, но известно, что Бунину очень нравилось определение Ходасевича – «выдуманная автобиография». На протяжении всей жизни Бунин издавал книги, в которые входили проза и стихи, указывая, таким образом, на единство этих литературных начал. Рассказы Бунина 1890-х годов, созданные в традициях реалистической литературы XIX века, открывают мир деревенской жизни, рисуемой в тонах безжалостной правды. В прозе этих лет – бесфабульной, с заметными проявлениями очерковости, «фотографизма» – складывается эстетическое и мировоззренческое кредо Бунина: с утратой жизнью «красоты» неизбежна утрата и её смысла. Событием стал написанный в 1900 году рассказ «Антоновские яблоки» – лирически-музыкальная пьеса с ностальгическими интонациями, где выявился устойчивый для Бунина взгляд «на быт и душу русских дворян», как на те же, «что и у мужика». В 1910-е годы появляются вершинные достижения Бунина дореволюционной поры («Господин из Сан-Франциско», «Чаша жизни», «Иоанн-рыдалец», «Захар Воробьёв», «Лёгкое дыхание», «Грамматика любви», «Сны Чанга», «Братья»). И в этих вещах трагическому взгляду на жизнь противостоит смутное упование на «третью» правду, о которой знает «последний хозяин»… В произведениях того времени Бунин утверждает новый тип рассказа, пространство которого жёстко событийно ограничено (частность бытовой истории, житейский пустяк, заурядное мгновение случая, встреча) и строго локализовано (имение, дача, отель, пансион, ресторан, купе вагона, каюта корабля и т.д.). Стилистически и композиционно произведения ориентированы на пушкинские краткость, точность и ясную глубину. Таинственная основа жизни воплощается в прозе Бунина в сквозных образах-символах пространственной безграничности: океан, море, бездонное небо, бескрайность степей и полей, дорожная даль. Эти свойства повествований Бунина в эмигрантские годы достигли сверхсовершенства. Что отмечали не только его выдающиеся русские современники, но и такие мастера, как Р.М. Рильке, Т. Манн, А. Жид, Р. Роллан, Ф. Мориак, Д.Г. Лоуренс. И вот что ещё очень важно для всего искусства Ивана Бунина – его запись на полях рукописи рассказа «Солнечный удар»: «Ничего лишнего». Это эстетический символ веры великого русского художника и великого русского характера.

Если проза Бунина была более или менее воспринята его соотечественниками и не только, то его поэзия применительно к ХХ веку оказывается «как бы» во втором-третьем рядах. О стихах Бунина большей частью принято писать как о чем-то подчинённом, второстепенным рядом с его повествовательным искусством. Таково и ныне распространённое мнение. Когда-то Владимир Набоков насмешливо указал на это: поэзия Бунина – «забава человека, обречённого писать прозой». Отмеченная Набоковым снисходительность звучит во множестве писаний и оценок.

Вспоминая 20–30-е годы, да и 40-е прошлого столетия, Георгий Адамович, примечательнейший и даровитейший персонаж той эпохи и той среды, писал: «Иногда, в пору расцвета русской литературной жизни в Париже, при спорах о поэзии на каком-нибудь собрании дело доходило до того, что о Бунине как о поэте просто-напросто забывали, и случалось это не раз. Называли имена Блока, Анненского, Гумилёва, Ахматовой, Ходасевича, Мандельштама, Пастернака, некоторых других, а о Бунине никто не упоминал. Бывало, он сидел тут же, в первых рядах, по привычке делая вполголоса с места иронические замечания, и все присутствующие, все спорившие знали, помнили, что это – большой русский писатель, гордость нашей новой литературы. Но забывали, что это и поэт» . Странная, мягко говоря, забывчивость, памятуя о дарованиях, судьбах и чуткости многих, старших и младших, так или иначе соприкасавшихся с Буниным.

Поэзия Бунина будто обретается в стороне от ослепительного расцвета «русского лиризма» в ХХ столетии. Ее всегда ценят, но чаще всего не любят. Поэт в прозе и прозаик в стихах – примерно таков литературный приговор, который звучит и в наши времена. Вряд ли можно назвать случайным неприятие стихов Бунина, безразличие к ним значительных русских поэтов – Сологуба и Андрея Белого, Вяч. Иванова и Кузмина, Гумилёва и Мандельштама, Цветаевой и Ахматовой, Хлебникова и Маяковского, Клюева и Есенина, и многих других. «Буря и натиск» в русской поэзии не нуждались в Бунине-стихотворце.

Равнодушие к поэзии Бунина испытывали и те, кто высоко ставил его повествовательное искусство – Пастернак и Георгий Иванов. Исключения весьма редки. Для большинства русских поэтов Бунин-лирик был «весь в прошлом» (недаром в связи с ним обычно называют имена Фета, А.К. Толстого, Полонского, А. Майкова), старомодным и архаичным, – да, чувство природы, прекрасный язык, «ветхозаветный стих» (определение Брюсова); конечно – мастер, но при чём тут поэзия? Где орфическая музыка, внушающая стихия, образность, метафоризм, ассоциации, формальная авангардность, всякого рода «открытия»? Вот что, например, писал о стихах Бунина Николай Гумилёв: «В них всё понятно и ничего не прекрасно»; «наблюдательность без увлечения наблюдаемым». Десятилетиями такое или подобное отношение было привычным. А сколько написано и наговорено о барской брезгливости, парнасском холоде и высокомерной риторике Бунина! Притом вряд ли есть основания оспаривать искренность многих оценок бунинской поэзии. Но всё же есть мнения значительных русских художников, всяко далёких Бунину, даже во многом чуждых ему, несущие справедливое и глубокое понимание и восхищение. Это Александр Блок, Владислав Ходасевич, Владимир Набоков и Александр Твардовский. Бунинские оценки и характеристики личности Блока, его творчества и общественного поведения всегда враждебно пристрастны, часто грубы, хотя и не лишены сложной мучительности. Блок был несравненно объективнее и справедливее. Он жестоко судил недолжное, по его мнению, в бунинской лирике, но всегда с благородством отмечал в ней «безупречное и единственное», «прекрасное». Высказывался о Бунине как о «первоклассном современном поэте», который занимает «одно из главных мест среди современной русской поэзии».

Поэзия Бунина столь же нова, сколь традиционна. В его стихах возвращение творящей воли к истоку дней поневоле воссоздаёт прошлое как вечную напряжённость бытия, захватывая своим движением что-то из будущего и вообще вневременного. И всегда при неслыханной ощутительности физическо-чувственной стороны жизни, пустячного и высокого, случайного и предопределённого судьбой:

Как дым пожара, туча шла.

Молчала старая дорога.

Такая тишина была,

Что в ней был слышен голос Бога…

Или подобное, остро-модерное, «энергически-картинное», мерцающее:

Она лежала на спине,

Нагие раздвоивши груди, –

И тихо, как вода в сосуде,

Стояла жизнь её во сне.

В стихах Бунина, вроде бы удалённых «от забот и неволь», предстают потрясённое сознание и смятенное чувства человека нового времени. Это касается всего: прошлого и настоящего, земли и неба, красоты и ужаса, души духа, плоти и разума, «родного и вселенского»:

Небо высится звёздное

В грозной славе своей…

Какая мощь! Как при подобной краткости, словесной аскезе многолик смысл, который держится на «единственном» слове:

Лишь мне звучал тот довременный

Глас бездны в гулкой тишине.

«Гулкая тишина», «грозная слава звёздного неба» – вот оно, существенно бунинское. Бунин и в прозе, и в стихах всегда изобразитель. Нечто частное в прозе и стихах Бунина всегда является живой частью безгранично огромного. Это небо, море, степь. Огромное он интимно приближает к познающему сознанию за счёт невообразимо правдивой частности.

И верховой кивал, как неживой,

Осыпанной звездами головой.

1916

Или:

Скрылись кресты Соловецкой обители.

Пусто – до полюса. В блеске морском

Лёгкою мглой убегают святители –

Три мужичка-старичка босиком.

1916

А ведь эта величавая картина держится на простецком выражении «босиком».

Если вернуться к «единственному» слову, даже в нескольких строках оно строит картину, в которой частное, оставаясь частным, восходит к всеобщему и придаёт ему свойства человеческого, обретаемого в незатейливом чувстве или созерцании:

Грачей пролётные стада

Кричат и весело, и важно.

Как художественно уместно это «важно»!

Нахохлясь, кобчик спит на кочке у дороги,