Сильнее смерти

Он создаст сотни, тысячи мак, которые затем используют в боях против Дейтроса.

Но гэйн должен работать добровольно. Здесь не прокатит вариант – сломать, выжать информацию и расстрелять, как бросовый остаточный материал.

Кельм понимал, что это глупо, но мысль о том, что пытать их в ближайшее время не будут – по крайней мере, самым примитивным образом – его глубоко радовала и согревала.

Он старался поменьше думать об остальных, эти мысли были слишком мучительны. Он боялся за Лени. Скорее всего, сейчас её тоже лечат (или уже обрабатывают психологически?). Скорее всего, ничего страшного с ней не происходит. Но сама мысль о том, что она здесь… что ей уже пришлось пережить. Что вангалы делали с ней? Кельм понимал, что почти наверняка – насиловали. Лени семнадцать лет. Конечно, у неё ещё не было мужчин. Чем это было для неё? Почему она так вздрогнула, когда он спросил, и такой ужас отразился в глазах? Её не так уж искалечили физически. Все эти мысли вызывали в нём приступы невыносимой ярости, он напрягался, пытаясь порвать ремни – это было бесполезно, но по крайней мере, давало выход эмоциям. Хотелось убивать. Голыми руками. Поэтому Кельм гнал эти мысли – эмоции убивали его самого изнутри. Думал сухо и по-деловому. Просчитывал варианты возможного побега. Вариантов было немного, но он старался продумать все возможные лазейки впереди.

Да и за Вена-то было страшно. Вен умирал. Довольно большой ожог, ещё несколько ударов по почкам – и с почками можно прощаться. Дарайская медицина не лучше дейтрийской. Вряд ли его станут держать на искусственной почке или делать сложную операцию даже ради перевербовки. Кельм не хотел думать об этом. Тем более что быстрая смерть на больничной койке – это, возможно, самый лучший исход для попавшего в плен. Но по ночам всё лезли воспоминания из времён квенсена. Брат по сену – это много. Больше, чем родной брат, может быть. Своих двух родных братьев Кельм мало вспоминал. Так, живут где-то, работают. А вот Вен… Его областью была музыка, как и у Лени. Играл он на клори, но главным образом на органе. Играл в церкви. Было у него несколько официальных записей. Кельм вспоминал, как Вен начинал заикаться, отвечая на уроках. Всегда заикался, преподаватели уже привыкли. Как однажды на тренировке заблудились в Медиане, именно Вен сумел вывести остальных. Такой смешной парень, веснушчатый, с большими прозрачными розовыми ушами. За эти уши его и прозвали Мыш – летучая мышь, в смысле. Наррин ещё говорил «ухолокаторы». На втором курсе Мыш здорово подрался с Наррином из-за этого. Разборки были… Потом перестал реагировать на дразнилки. Да и у всех ведь были прозвища. Кельма самого звали «Турбиной», он уже и не помнил, почему.

И нестерпимо больно было думать о Шэме. Особенно о нём. И Кларена не хватало. Так всегда бывает – вроде бы погибший и не был тебе особенно близок, и только после смерти понимаешь, как его не хватает, и вдруг кольнёт тоска – хоть бы увидеть ещё раз. Больше никогда. Кажется, мир без него пуст. Но без Шэма?! Прикола нашего ходячего… Что будет в шехе без него? Такие люди никогда, ни в коем случае не должны умирать. Видение – как непонятные дарайские диски режут тело Шэма, хлещет кровь – не оставляло Кельма, оно было абсолютно невозможным, так не бывает, с Шэмом такого не могло произойти – но так было.

Впрочем, Кельма тоже не будет в шехе. И шехин сменится. Теперь всё будет иначе. И Бог с ними, надо думать теперь о себе. О том, как выдержать предстоящее. Как попытаться вырваться отсюда или хоть умереть в бою.

Кельм сидел, спустив ноги с койки. Только правая рука ещё была закована в гипс, в остальном он чувствовал себя неплохо. Прошло десять дней. Рёбра, конечно, ещё побаливали, но вполне терпимо. Облачное тело у него забрали снова, несколько дней назад. Под прицелами шлингов вывели в Медиану и попросту выдрали облачко.

На нём были бледно-синие свободные штаны и такая же рубашка из тонкой синтетики. Что-то вроде пижамы. На полу – тапки без задников. Больница. Всё это время за ним ухаживали молчаливые медсёстры, не отвечающие на вопросы. Теперь разрешили вставать, отвязали от койки. Толку-то? Из комнаты он не выходил, в углу в закутке были влеплены унитаз и раковина, вода текла из крана тонкой струйкой. Углы тщательно обследовал. Окна нет, люминесцентная лампа под потолком. Дверь совершенно неприступная, он в этом убедился. Не подкоп же под стену делать…

Ничего. Долго его здесь не продержат. Они не будут кормить его просто так.

Кельм потихоньку разрабатывал мышцы после лежания. Приседал на одной ноге, потом на второй. Было ещё больно, но это пустяки. Качал пресс, лёжа на полу. Проделывал некоторые серии блоков из трайна, те, что не требовали обязательного участия правой руки.

Бездействие угнетало всё больше, но духом он не падал. Всё равно скоро что-нибудь произойдёт.

Он подошёл к раковине. Над ней в стену было встроено маленькое зеркало. В последние дни ему позволяли самостоятельно бриться, хотя потом прибор забирали. Кельм напился воды из горсти. Посмотрел в зеркало, пригладил волосы – что-то отросли и теперь топорщились не лучшим образом. Своим видом он остался почти доволен. Это Вен не выглядел на восемнадцать лет, казался квиссаном-переростком, почему-то заброшенным в боевую часть. Кельм смотрелся даже старше своих восемнадцати. Синяки с лица сошли, ссадины заживали. Светлые блестящие глаза глядели по-прежнему остро. Лицо аккуратно выбритое, узкое, но подбородок довольно крепкий. Если бы ещё угол рта не казался перекошенным из-за довольно большой подживающей ссадины, было бы – лицо как лицо. Но ведь это заживёт, сказал он себе. Такое заживало всегда.

Охранников было двое. Явные вангалы – двухметровые слоники, гора мышц и туповатое выражение лиц. Кельм и сам был не маленьким, но по сравнению с генетически изменённым дарайскими солдатами выглядел хрупким. Ему надели наручники, причём в положении «руки за спиной». На шею – проводник электрошока, тут же чувствительно ударили током на малой мощности, видимо, демонстрации ради. Кельм и без того знал эти штучки – попробуй рыпнуться, ударят так, что отрубишься сразу. Только после этого охранники открыли дверь и вывели его в коридор. Один шёл в двух шагах сзади, другой – почти рядом и держал его за плечо, направляя (держал рукой в изолирующей перчатке – на всякий случай). Все эти предосторожности были не напрасны – рыпнуться Кельм как раз собирался.

Но так и не усмотрел возможности.

В кабинете с него сняли и ошейник, и наручники. Кельм быстро осмотрелся. Дарайская женщина в белом костюме, в одном из высоких мягких кресел. Ещё три кресла и журнальный столик. Окно – конечно, только стекло, но за ним – ничего, кроме неба, скорее всего, приличная высота. И скорее всего, эти стёклышки просто так не разбить. Охранники молча застыли у дверей.

– Садитесь, пожалуйста, – пригласила женщина. Она говорила по-дейтрийски, почти без акцента. Кельм сел в одно из кресел, прямо, не откидываясь на спинку. Дарайка улыбнулась.

– Здравствуйте. Меня зовут Вилна Туун. Можно называть меня фелли Туун, – короткая пауза. – Я психолог и хотела бы вам помочь. Скажите, пожалуйста, как я могу к вам обращаться?

Она улыбнулась чуть беспомощно.

– По документам вы проходите под номером. Я же не могу называть вас «фел номер пять тысяч сто тринадцать»? Я не прошу назвать ваше настоящее имя, но…

Это верно, его уже пытались спрашивать «для документов» – имя, возраст, он ничего не ответил, и от него отстали.

– Кельмин, – буркнул он.

– Мне очень приятно, Кельмин.

Он вдруг поймал себя на том, что смотреть на дарайку отчего-то приятно. Сама её внешность располагала к себе. Не «типично-дарайская» – блондинка с кукольно-непроницаемым лицом. То есть, конечно, она была блондинкой, как все дарайцы. Пепельно-светлые волосы зачёсаны назад, забраны в узел. Так часто носят в Дейтросе женщины в возрасте. Хотя эта – молодая. Вроде бы ненамного старше Кельма. И главное – глаза, лицо, улыбка. Она располагала к себе. Глаза необыкновенные – внимательные, сочувствующие, проникающие, кажется, в самую душу. Кельм против своей воли почувствовал, что девушке хочется довериться. Кажется, она всё способна понять. Кажется, они могли бы стать близкими людьми… Что за бред?

Но Кельму всегда нравились люди с такими глазами.

– Рука не болит у вас? – спросила Туун, кивнув на его гипс. Кельм покачал головой.

– Нет.

– Я вижу, вам досталось… к сожалению, вы знаете, мы используем в боевых действиях лиц с ограниченными интеллектуальными возможностями, – проговорила Туун, – их трудно контролировать.

Кельм никогда не замечал, чтобы интеллектуальные возможности мешали кому-то – включая, увы, его же собственных товарищей по квенсену и по шехе – от души отпинать ненавистного врага, но промолчал – тема довольно скользкая.

Да и не собирался он ни с кем беседовать.

На занятиях по психологической защите их учили, что ни в какие беседы вступать нельзя. Сам не заметишь, как расслабишься. Нельзя спорить, нельзя возражать – даже мысленно.

Нельзя принимать врага всерьёз. Но как он может относиться к этой женщине? Кельм перебрал варианты – «Ехидство» и «Уродина» здесь не годились. Пожалуй, «Змея». Змей-искуситель… красивая, даже милая, соблазнительная, но смертельно опасная. Нет, он не расслабится.

– Скажите, – Туун подалась вперёд, – а сейчас у вас всё в порядке? Я имею в виду, как вас содержат – может быть, холодно или плохо кормят? Я не в курсе, как это там делается, это не наше ведомство, но если вы скажете, я попробую воздействовать…

– Всё в порядке, спасибо, – ответил Кельм. Туун улыбнулась, и он против своей воли почувствовал к ней симпатию.

– Я понимаю вас, – мягко говорила она, придвинувшись ближе, – вы в плену. Вы, естественно, не можете доверять мне или кому-либо из нас. Вас содержат под стражей, без облачного тела. Но видите ли, есть вещи, на которые я не могу повлиять… моя же задача здесь – оказать вам помощь. Как личности. Я говорю это для того, чтобы вы правильно поняли цель нашего общения. Передо мной не стоит задачи как-то на вас воздействовать, манипулировать или уговаривать вас к чему-то склониться. Я психолог. Психолог – это практически то же, что врач. Вам ведь вылечили раны? У нас в Дарайе практически каждый человек в случае необходимости обращается к психологу так же, как ходят к врачу. Я так же могу помочь вам и залечить ваши душевные раны, как врачи залечили физические.

– У меня нет никаких душевных ран, – сказал он удивлённо.

Мягкая улыбка.

– Вы сильный человек, Кельмин. Конечно, я не буду скрывать – впоследствии с вами будут работать другие люди. Возможно, они предложат вам сотрудничество. Или будут о чём-то спрашивать. Но передо мной такой задачи не стоит. Всё, что я хочу, – это помочь вам освободиться. Если вам предстоит принимать какие-то решения – вы должны принимать их самостоятельно. Какие – вы решите действительно сами. Согласитесь, для того, чтобы принять самостоятельное решение, человек должен быть полностью свободен. Внутренне, я имею в виду. Вы согласны?

Он пожал плечами.

– Вам сколько лет, Кельмин? Стандартных, я имею в виду?

– Восемнадцать, – он сам не знал, почему ответил. В общем-то, информация нейтральная, но лучше было бы промолчать. Так не заметишь, как и дальше начнёшь говорить. А ведь здесь как – вербовка вербовкой, но любая информация о Дейтросе для них тоже очень полезна.

– Вы очень молоды.

Кельм придерживался другого мнения на этот счёт, но промолчал.

– Всего два года назад закончили квенсен. У вас сложились определённые представления о мире. Они построены на той информации, которую вам давали, на тех рефлексах и навыках, которые у вас выработали. Скажите, Кельмин, вы счастливы?

– Сейчас – нет, конечно, – не удержался он.

– Вы были счастливы в Дейтросе?

(Был ли он счастлив? Он когда-нибудь думал об этом – или нет? Кто его знает… вечная комната в общаге, сначала на десять мальчишек, потом на четверых холостых гэйнов. Холодная вода, отопление вечно барахлит. На базе иной раз лежит один хлеб да рыбные консервы. Тренировки до одурения. Невыносимо скучные патрули… Он потерял уже троих довольно близких друзей, это не считая последнего боя. Но ему нравилось писать. Всегда. Он писал немного, но оттачивал каждую фразу до прозрачного совершенства. В этом году его рассказ занял первое место в «Снежном доме». И была Лени. И были весёлые пьянки с друзьями… был ли он счастлив? Да кто его знает?)

– Да, – сказал он, – конечно, счастлив.

– А что вы понимаете под этим словом? Что это для вас – счастье?

Кельмин почувствовал себя странно. Дико это было, сидеть в Дарайе, в плену, пусть и не связанным, но под прицелом двух ТИМКов охраны, без облачка внутри – и рассуждать с какой-то дарайкой о счастье. Он пожал плечами и ощутил себя полным идиотом. Туун обезоруживающе улыбнулась.

– Простите, – она вдруг протянула руку и коснулась его предплечья, обнажённого – рукава пижамы были коротковаты, – я понимаю, что вам… несколько не до того сейчас. Может быть, вы хотите отдохнуть?

Ему поставили внутривенный укол. Закачали кубиков десять прозрачной жидкости. Голова сразу закружилась. Но надо было идти, и он шёл, покачиваясь, в глазах двоилось, а в мозгу наступила странная пьянящая лёгкость.

Ему было весело. И сквозь веселье проступало трезвое понимание – это наркотик, его пытаются расслабить, надо быть осторожнее. От этого понимания тошнило.

Туун уже ждала его.

– Вам нехорошо? Тогда ложитесь вот сюда, а я посижу рядом. Не беспокойтесь, мне не нужны военные тайны, я хочу вам помочь.

Он лежал на кушетке, и в глазах всё плыло. Он видел только белый потолок, и потолок этот тоже двоился. Откуда-то издалека доносился голос Туун. Нет, вот же она, сидит рядом. Как мама… в детстве… очень жарко, а рука у мамы прохладная, она лежит на лбу, и хорошо. Мама приехала в школу, в тоорсен. Потому что ему плохо, он лежит в изоляторе, и совсем разболелся. Маму отпустили с работы. Она даёт ему попить – прохладный морсик. Кладёт руку на голову: «Заинька мой, ну как ты?»

– Вы плачете, Кельмин? Что с вами?

Что-что… дурь в крови, вот что. Тот самый укол… И мама что-то вспомнилась. Он уже думал, как ей будет тяжело… и отцу тоже. Да, он гэйн, да, они были готовы ко всему, но…

– Кельмин, я уважаю вашу веру. Ваше стремление быть сильным. Вы себя плохо чувствуете, не отвечайте мне. Я просто расскажу вам немного о том, во что верю я, хорошо? Я верю в то, что человек должен быть счастлив. Человек рождён для того, чтобы быть счастливым. Я помогаю людям стать счастливее. Снять зажимы, которые мешают в этом. Поймите, жизнь прекрасна – несчастными мы делаем себя сами. Мы зажимаем свои истинные желания, не думаем о них. Даже не пытаемся жить радостной, полной жизнью. Вспомните, в вашей священной книге часто говорится о необходимости изменения, даже перерождения человеческой личности, о свободе… Разве это не так? Я помогаю людям обрести эту свободу… Мы не все умрём, но все изменимся. Помните? Я об этом. Раскройте свою душу… откройте глаза, посмотрите вокруг…

…Темнота. Откуда-то падают капли, звеня, исчезая. Голос неразличим, он журчит, как весенний ручеёк. Доносятся отдельные слова. Детство. Вина. Боль. Наказание… Вспыхивает острая обида. Ему пять лет. Ему нестерпимо больно и стыдно, его только что наказали – и за что? Он вообще не лазал на кухню. Его подставил Шир, Шир-Жир, самый вредный из старших мальчишек, сделал так, что подумали на Кельма, сам убежал. А сказать про Шира было нельзя, потом весь вирсен будет называть тебя ябедой. А Ширу всё можно… Сволочь, гад… Убью, думает Кельм, натягивая штанишки, и это уже невыносимо больно. Хет Рисс убирает розгу. И подумай о своём поведении, говорит он. Ужасно хочется заплакать, но если заплачешь, подумают, что это от боли.

…Да, домой хочется. Ему три года, и он плачет. Всё забылось, помнится только это острое чувство отчаяния – он уже большой… он в вирсене. Ему больше нельзя будет возвращаться домой по вечерам. Только в выходные – а они вообще никогда не наступят, он умрёт до тех пор, пока они придут… мама… вдруг рядом кто-то начинает выть во весь голос, и Кельм замолкает. Нет, он так не будет…

…Первый бой, он квиссан, ему четырнадцать лет… Прорыв на Тверди. В Саане. Они прочёсывают посёлок, вдруг остался кто-то. Вдруг впереди – огонь, он сначала почувствовал, а потом увидел, огонь, как в Медиане, и стена перед ним начинает пылать, а Рети, красивая девочка Рети, падает, и потом сверху – горящая балка, и он пытается сдвинуть её, словно в кошмарном сне, и обжигается, и сверху на него летит огонь, но боли он почти не чувствует. И наконец балка отодвинута, и он видит то, что осталось от Рети.

– Ты никогда не знал ничего другого. Ты заслужил лучшего, Кельмин.

…Урок по Дарайе. На экране – реальные съёмки, дарайский городок, цветы, уютные домики, огни рекламы на главной улице. Витрины, поражающие воображение вечно голодных квиссанов. Размеренный голос хета иль Керта, куратора сена. «Таким образом, дарайское общество потребления…»

– Ты думаешь, что боль – это нормальное, естественное состояние человека. Но любому живому существу свойственно стремление избежать боли и получить удовольствие. Радость. И только человеком можно манипулировать таким образом, чтобы внушить ему обратное стремление – стремление получать боль. Это следствие комплексов, которые встраиваются в психику в раннем детстве. Твоя душа изранена, Кельмин. Я помогу тебе избавиться от этого. Я помогу тебе стать самим собой.

Конечно, разговаривать и даже возражать внутренне – нельзя. Но это когда психолог рядом. В камере, или в палате – неизвестно, как называть это помещение – Кельм вспоминал то, что происходило на сеансах. Это подтачивало психику – незаметно, по капельке. Он сопротивлялся, хотя под наркотиком и в лёгком гипнотическом трансе это было крайне трудно. Он старался не думать об этом. Даже не отвечать мысленно Туун. Ну и пусть себе мелет, подумаешь.

Но она вызывала в памяти – Бог знает как ей это удавалось – слишком яркие картины давно забытого, пережитого. Вот он стоит в строю. Ему только что исполнилось четырнадцать. Он горд серо-зелёной парадкой, квиссанскими нашивками. Он уже полтора года квиссан, он умеет стрелять, бегать в противогазе, карабкаться на трёхметровую стену, да много чего. Умеет творить виртуальное оружие в Медиане. В свою очередь он подходит к знамени у Распятия, становится на одно колено. «Я, квиссан Кельмин иль Таэр, клянусь перед Богом… в верности моей родине, Дейтросу…» Целует алый шёлк, нежно скользящий по губам. Какая гордость была тогда, какая радость… А ведь это всё – спектакль. Может, и так. Чтобы промыть им мозги, чтобы закрепить внутренне. В Евангелии сказано: не клянитесь вовсе. Да и в самом деле, если уж воевать, то за что-то существенное – защищать свою жизнь или жизнь близких… Не за слова. Не за символы. А они хотят почему-то – чтобы за символы… зачем, почему это надо?

И много, много картин совсем других – мерзости, унижения, боли, пронизывающего холода, голода… В посёлке они всё время дрались с заречными. Два раза в тоорсене за эти драки его пороли – а ведь ни разу он не был виноват, не начинал первым, заречные приходил сами. Даже в квенсене один раз пришлось здорово подраться с Нелком из параллельного сена, сволочь он был порядочная… и кстати, пристроился неплохо, даже не стал гэйном, где-то преподаёт теперь. И беседа с наблюдателем Верса, это после того, как заблудились в Медиане. Пронизывающий ужас – наблюдатель дал понять, что они виноваты, что в принципе их попадание в Верс и расстрел как предателей – вопрос его личного решения. Ерунда, конечно… но какое-то время было страшно.

Хватит, сказал он себе. Всё это так, конечно. Жизнь у нас не сахар. Но её-то, дуру эту, наша жизнь вовсе не касается.

Только почему теперь всё выглядит таким чёрным, серым, мрачным? Страшным… Так хочется это изменить как-нибудь – но как? Он жил неправильно, он хочет жить иначе. Он слишком измучен внутри. Но какая альтернатива? – её нет.

И там ничего хорошего не было, и впереди ничего не ждёт. Разве что смерть. Вот сдохнуть бы скорее, подумал он. Да, в самом деле, это самый лучший вариант…

– Вы можете быть счастливы, Кельмин. Вы не верите мне. Не считаете, что это возможно. Но поверьте, ничего невозможного в этом нет – в этой жизни вы вполне можете быть счастливы. Надо только этого захотеть. Захотеть по-настоящему. Я помогу вам, Кельмин.

…Голова пуста. Совершенно пуста. В этот раз ему не вводили наркотик. Ему просто уже всё равно. Это продолжается слишком долго.

– Человек может жить совсем иначе. Без боли. Поймите, вставать каждое утро – и видеть солнце. Ощущать всем телом шёлковое, мягкое бельё. Пить кофе с мягкой булкой, с маслом. Вам кажется, что вы не можете себе этого позволить, что это недопустимо. Но миллионы людей уже живут так, и вам – вам это тоже доступно. Это и в Дейтросе доступно – конечно, не всем. Но ведь и в Дейтросе так, как вы, живут далеко не все. Вы взвалили на себя эту ношу. Думаете, что так надо, что надо страдать за всех, но это невроз. Это не что иное, как вызванный, навязанный невроз.

…голос журчит где-то далеко. Приятная сказка… солнечная страна. Море, песок. Смуглые девчонки в ярких купальниках. Автомобили с прозрачным верхом. Есть и другая жизнь. Не только боль, холод, смерть, ужас. Не то, к чему он привык. Жизнь цветная, яркая, светлая. Не его жизнь.

– Что с Лени? – спросил он вдруг. Туун замолчала. Посмотрела на него.

– С ней всё хорошо, – мягко сказала она, – с ней работает другой человек.

Он выпрямился.

– А с Веном? Это…

– Я поняла. С ним тоже всё в порядке. Он жив и выздоравливает. Я попробую узнать, можно ли вам видеться. Кажется, нет, но я попробую.

– Спасибо, – сказал он.

Как нестерпимо хочется пожить так. Он пережил это давно, на втором курсе ещё, когда им долго показывали Дарайю. Долго, в подробных съёмках – природа Дарайи, автомобили, города, улицы, реклама, магазины, внутреннее убранство домов. Хитрые электронные устройства. Музыкальные центры, индивидуальные мини-компьютеры. Кому-то это всё сразу было безразлично. Кельм не говорил об этом ни с кем, но внутренне очень переживал – зачем им вообще показывают всё это? Чужая жизнь будоражила. Расстраивала. Поражала воображение и заставляла снова и снова спрашивать – почему же у нас-то всё так?

Он знал – почему. Дейтрос совсем недавно был разрушен. Мало населения. Мир только обживается, только растёт – не до удобств. К тому же значительная часть средств и ресурсов уходит на оборону. Всё это было понятно, всё это им объясняли.

Но схватывала тоска – пожить бы так хоть недолго… Чтобы уютно, красиво, вкусно, тепло. Чтобы и телу тоже хоть изредка было хорошо.

Он пережил это. Переработал внутри. Понял, для чего им показывали всё, – чтобы они смирились заранее. Знали, в чём разница. Не впадали в шок, неожиданно оказавшись в светлой и прекрасной Дарайе. Жизнь в Дейтросе ведь тоже становится лучше – постепенно. Он сам, Кельм, любил возиться по хозяйству – в тренте они с парнями сколотили большой удобный стенной шкаф. Удалось сделать парную баньку – одну на этаж, но всё же это было отлично. Его родители переехали из двухкомнатного блока в квартиру с четырьмя комнатами, а между тем дети уже подросли и разъехались. Да, в Дарайе всё равно несравнимо лучше, но стоит ли из-за этого сходить с ума?

Разговоры с Туун продолжались. Вскоре ему сделали рентген и сняли гипс с руки – сломанная кость зажила.

– Я не могу достучаться до вас, Кельмин, – призналась Туун. Он посмотрел на неё.

– Зачем вам это нужно?

– Я просто хочу вам помочь.

Они сидели в комнате вдвоём. Туун выслала охранников. Окна были зашторены какой-то мягко затемняющей голубой пеленой. Туун поставила на стол маленькие чашечки, от аромата чёрного напитка у Кельма закружилась голова.

– Это кофе. Просто попробуй, – она вдруг перешла на «ты», – это вкусно. Не бойся.

Она снова села рядом с ним. Иногда Туун так делала – он не понимал, почему. Сейчас он ломал голову, какую пользу можно извлечь из того, что нет охраны. Окно бесполезно, он давно в этом убедился – они находились на Бог весть каком высоком этаже. Вангалы стопроцентно дежурят в коридоре, дверь защёлкнута. Пока он будет возиться с замком… Предположим, Туун легко вырубить. Предположим, камеры здесь не стоят, сигнализации нет, у него будет даже несколько минут на то, чтобы вскрыть замок… Если он найдёт – чем. Можно отломать вон ту штуковину от стола. В Медиану нельзя выйти никак – у него удалено облачное тело. У охранников оружие. Можно, конечно, рискнуть ради того, чтобы застрелили при попытке к бегству. Это разумно. Но ведь и стрелять будут по ногам, скорее всего. Нет, это глупо…

Он отхлебнул чёрный напиток. Горький, но ароматный. Сразу даёт тонус. Хорошая штука, и почему у нас её нету, неужели не экспортировали ещё.