Дело государственной важности

В начале июля Бертгольд через Штилле запросил Заграничную организацию о возможности более близкого привлечения фрейлейн Эльзе к сотрудничеству. При этом он очертил предел ее новых обязанностей: связь с ландесгруппой для получения данных на разрабатываемых лиц и обеспечение кое-каких мер прикрытия в соответствии с легендой. Кроме того, Штилле следовало распространить в среде либералов восторженный отзыв о содержании будущей антинацистской книги Клауса и тем самым подготовить почву для дальнейшего сближения с антифашистами.

Так прошли июнь, июль, август.

В сентябре зарядили нудные, тягучие дожди.

Однако они не смогли испортить Бертгольду настроение. Дела продвигались, и выход на прямую связь с лидерами социал-демократов и ответственными работниками нелегальной КПГ представлялся Клаусу вопросом дней. А потом… только бы не споткнуться в последний момент! Только бы не споткнуться!

Успех…

Он нужен был всем. Бертгольду, чтобы вернуть старое и приобрести новое. Боле, дабы доказать Гессу и фюреру, что Заграничная служба недаром ест хлеб. НСДАП, чтобы в белых одеяниях защитницы нации прикрыть кровь на своей униформе.

Успех!

И во многом — если не в основном! — он связан с человеком, допивающим последний глоток пива в маленьком кафе в осенней Праге.

«Еще немного…» — отрывочно думает Клаус, расплачиваясь за пиво и выходя на улицу. Дождь все идет, и Бертгольд, отыскивая взглядом такси, торопится открыть зонт и плотнее закутать шею шарфом. Только бы не простудиться… Смешно и глупо схватить грипп на пороге успеха.

— Такси! Эй, такси!

Но это не такси. Большая черная машина. «Линкольн», — безошибочно отмечает Бертгольд. Такие дорогие авто никогда не останавливаются на призывы прохожих, жаждущих укрыться от сырости в уютной темноте салона и проделать путь от кафе до жилища быстро и сухим. Клаус готов уже пожать плечами, досадуя на ошибку, но «Линкольн» тормозит у тротуара, и дверцы его, мягко щелкнув, выпускают двоих.

— Пожалуйста, садитесь.

Странная любезность, и Бертгольд настораживается:

— Извините, господа, я искал такси.

— Нет, нет, пан Бертгольд! Убедительно просим садиться!

Двое, вышедшие из авто, отрезали путь назад. Они вежливы и настойчивы.

— Вы ведь пан Бертгольд, литератор? Пожалуйста, не осложняйте положения. Садитесь и поедем.

В машине еще двое. Сопротивляться не имеет смысла. Бертгольд закрывает зонтик, садится. Он спокоен. Почти спокоен.

Все же для декорума он считает необходимым протестовать:

— Это насилие! Куда мы едем? Почему я задержан?

— Вы арестованы, — поправляет его тот, кто сидит рядом с шофером. — Я надпоручник Веселы из контрразведки. С ордером вас ознакомят представители государственной прокуратуры. Они ждут вас.

Бертгольд больше не тратит слов. К чему кричать, что ты гражданин Германии, требовать вызова консула, разъяснений? Все так или иначе станет на места — там, в служебных помещениях II отдела чехословацкого генштаба. Сейчас важнее другое: определить линию поведения. И решить простую и в то же время сложную проблему: признаваться, если предъявят улики, и в чем именно признаваться?

Так и не придя к определенному выводу, Бертгольд переступает порог казенного, строгих форм здания — еще не тюрьмы, но ее преддверия. Трое суток спустя, получив возможность ознакомиться с данными наблюдения, копиями своих донесений в ландесгруппу и Берлин и другими документами, он — теперь уже не в «Линкольне», а в черном автофургоне— совершает переезд в Панкрац[6]. В «одиночку» Бертгольду по его просьбе приносят письменные принадлежности и стопу бумаги: для собственноручных исчерпывающих показаний.

…И еще немало часов проходит, прежде чем в Берлин поступают сообщения об аресте Бертгольда — одно в виде секретной шифрограммы пражской ландесгруппы АО, другое в форме заметки, переданной Чехословацким телеграфным агентством, со ссылкой на газету «Народный вестник» от 8 сентября. Заметка начинается с сенсационного утверждения, что в «обществе немца Бертгольда, арестованного по делу о шпионаже… часто видели молодую красивую… даму». ЧТА называет имя дамы — Эльзе Штилле, возраст — 24 года, профессия — журналистка. По данным самого ЧТА, полученным из надежных источников, Штилле часто приезжала в Чехословакию, была и в прошлом году, останавливалась в «Голубой звезде», в Праге.

…11 сентября 1935 года оба сообщения — официальное и секретное — оказались среди прочих служебных материалов на столе криминаль-ассистента Штрюбнинга, которому начальник берлинского гестапо штандартенфюрер Генрих Мюллер[7] поручил провести расследование в связи с провалом Бертгольда. Штрюбнинг был человеком усидчивым и добросовестным, а по складу ума — аналитиком, и штандартенфюрер, зная эти его качества, счел возможным не давать ему подробных наставлений, а лишь очертить границу задачи.

— Не замыкайтесь на одних лишь подробностях пребывания Бертгольда в Праге и его поведении там. Этим вплотную займутся местная ландесгруппа АО и наши коллеги из политической разведки. Ну и, само собой, абверовцы. На особый же прицел возьмите другое — все, что связано с подготовкой Бертгольда здесь, с лицами, непосредственно занимавшимися разработкой и обеспечением акции, и с его помощницей. Высветите каждый день, прожитый этим Бертгольдом до поездки, и попробуйте отыскать истинный вывод из дилеммы: мог или не мог он предать рейх, добровольно вступив в сделку с врагом.

Утром 18 сентября Штрюбнинг позвонил порученцу начальника гестапо и поинтересовался, может ли штандартенфюрер принять его по известному вопросу. Получив ответ, что Мюллер ждет, криминаль-ассистент вынул из сейфа черный плоский портфель и спустился на третий этаж.

Мюллер принял его немедленно.

Не перебивая, выслушал доклад.

Не высказывая ни порицания, ни одобрения, вывел резюме:

— Я понял вас так, что ни к Вермке, ни к Кристману у вас нет претензий? Ну, а Штилле?

Штрюбнинг хрустнул замочком портфеля, достал несколько листков бумаги и газету.

— Бригадефюрер Вермке дал о фрейлейн Штилле положительный отзыв. Разработка тоже не принесла негативных данных. Поскольку штандартенфюрер приказал практически не касаться работы Бертгольда в Праге, я ограничусь констатацией того, что сказано в «Народном вестнике». Статья, несомненно, инспирирована чешскими секретными службами, и это дает мне основание считать, что ее факты точны; компрометируя нас, чехи не вправе дать повод поймать себя на мелкой лжи. — Штрюбнинг развернул газету. — Здесь говорится, что в последний раз Штилле была в Праге и останавливалась в отеле «Централь». Она держалась очень сдержанно, получала ежедневно почту из Германии, однако ее никто не посещал. С 9 утра до вечера она отсутствовала и говорила, что учится в Праге. С Бертгольдом у нее были 4 и 5 августа свидания в ресторане… 5 августа Штилле выехала из отеля «Централь», но Прагу покинула только 7 августа. Где она была эти два дня, пишет газета, не выяснено. Она уехала 7 августа поездом в Словакию. Возможно, что, узнав об аресте Бертгольда, бежала за границу. — Штрюбнинг сложил газету, аккуратно разгладил по сгибам. — Мне кажется, ее следовало бы допросить.

— Ну-ну, — сказал Мюллер. — Вы что, в чем-то не уверены?

— Штандартенфюрер не сочтет меня излишне осторожным, если я отвечу, что полной уверенности в Штилле у меня нет… Хотя не думаю, что чехи сработали бы так топорно, если б завербовали ее. Взять Бертгольда и дать ей «ускользнуть» — нонсенс. Элементарное чувство самосохранения и то обязывало бы нас начать ее подозревать…

— Вот именно: элементарное. А более сложный ход вы в расчет не хотите принять? — Тон у Мюллера был ироническим, но лицо оставалось серьезным. — Они ведь могут предположить, что столкнутся с такими умниками, как мы с вами.

Штрюбнинг, уловив иронию, позволил себе улыбнуться:

— Разумеется. Мы ее подозреваем, и мы же, приняв во внимание мнимую «топорность» работы чехов, сами подыскиваем ей оправдания. Вы это имели в виду?

Мюллер тихо засмеялся. Покачал лысеющей головой:

— Да, так! При одном условии, что в будущем Штилле может быть им полезна. А чем, скажите-ка, Штрюбнинг, может быть полезным врагу лицо, которое, согласно все тем же элементарным — подчеркиваю: элементарным! — правилам, мы должны раз и навсегда отсечь от своего учреждения? Что оно им принесет, это лицо? Сведенья о ценах в сосисочных? Или вы думаете иначе?

— Нет, — сказал Штрюбнинг, не попадая в тон. — Штандартенфюрер прав. И допрос мне нужен для формальности. Ибо… — он на мгновение запнулся, но тут же докончил твердо: — Ибо прошлое Бертгольда вызвало у меня серьезные сомнения. Не поручусь, что коллега Вермке и Кристман не допустили ошибки.

— Вы беретесь это доказать?

Лицо Мюллера стало непроницаемым, но Штрюбнинг уже не мог отступить:

— Да, штандартенфюрер! Да! С помощью серьезных документов.

Мюллер был выходцем из низов и любил жаргонные словечки. Даже став тем, кем он стал, он нередко пускал их в ход. Поэтому фраза, которой он завершил разговор, прозвучала отнюдь не по-уставному.

— Ну-ну, — сказал Мюллер нехотя и без выражения. — Валяйте!

Вернувшись к себе, Штрюбнинг разделил бумаги из портфеля на несколько стопок. Вложил их в служебные корочки. Спрятал дела, кроме двух, в сейф. Некоторое время бездумно разглядывал стены: отдыхал, расслабляясь после трудного разговора. Потом заставил себя собраться. Перечитал бумаги, раскассировал их по папкам секретного делопроизводства, одну из двух — толстую — отправил в сейф. Подумал: «На Бертгольда уйдет бездна времени. Да и не стоит торопиться. Мюллер, по-моему, хочет иметь на Кристмана и Вермке компрометирующие материалы и прибрать эту пару к рукам. Копает под АО. Значит, нужно все здорово подработать». Додумывая это, Штрюбнинг раскрыл вторую папку, щелкнул патентованным скоросшивателем, закрыл. Написал косым почерком на этикетке: «Эльзе Штилле». Пониже вывел: «Документов по описи 2 (два):

1. Газета «Народный вестник» от 8. IX. 1935 г.

2. Отношение СС-бригадефюрера Вермке из АО». Выше всего этого, оттиснутый черным, хищно впился в бумагу длинный, в одну строчку гриф: «Секретно! Дело государственной важности».

2

В берлинской квартире Эльзе ожидали слой серой пыли на вещах и продолговатый конверт в почтовом ящике. Распечатав его, она извлекла короткое письмо, отпечатанное на машинке, и приглашение посетить криминаль-ассистента Штрюбнинга — Принц-Альбрехтштрассе, 8, комната 163, — или позвонить ему, если болезнь или загруженность делами помешают ей нанести визит до 21 сентября. Прочитав приглашение, Эльзе не испытала страха. Если б гестапо собиралось ее арестовать, то не тратило бы времени на переписку, а взяло сразу же по переезде границы, и точка.

Все-таки она постаралась подготовиться к визиту на Принц-Альбрехтштрассе. Перебрала про себя, скрупулезно копаясь в деталях, все обстоятельства пражского периода и пришла к выводу, что ее знакомство с надпоручником Любомиром Веселы не может быть установлено, ибо разговаривали они всегда без свидетелей, по телефону, за исключением единственного раза, когда Карл Фрешнер свел их в своей квартире.

Это было осенью тридцать четвертого.

Они сидели в крохотном кабинетике Карла, примыкающем к кухне. Эльзе заварила кофе. Фрешнер достал губную гармошку, сыграл несколько тактов из «Весенних цветов», песенки эльзиного детства: «И сон беспечный придет ко мне…» Спросил:

— Дома еще поют это?

Эльзе сняла кофейник со спиртовки. Пожала плечами:

— Поют. Но чаще слышишь другое: «Мы двинемся дальше в поход, пусть все разлетится в дребезги! Сегодня мы владеем Германией, завтра нашим будет весь мир!»

— Это серьезно? — спросил Веселы.

— Не знаю, — сказала Эльзе. — Пока еще просто поют…

Фрешнер покачал головой:

— Это записано у наци в программных документах, Любомир. Знаешь, что изрек Гитлер в «Моей борьбе»? Политика, целью которой не является война, не имеет ни цены, ни смысла.

— Коалиция, — негромко и вежливо поправил Веселы. — Там сказано: коалиция, а не политика. Глава вторая, по-моему, — добавил он, обнаружив неожиданное для Эльзе знакомство с «творением» фюрера.

Фрешнер резко встал — худой, угловатый. Прошелся по комнате из угла в угол. Остановился напротив Веселы.

— Пусть так! Это не многое меняет. Если я хоть сколько-нибудь смыслю в политике, нацисты сейчас как раз ищут коалиции. Вне пределов Германии, разумеется. И, будь спокоен, они ее сколотят! А тогда — война!

— Так уж сразу война?

— Они авантюристы, но действовать умеют. В ноябре двадцать третьего я был в Мюнхене и видел своими глазами «пивной путч» и капитуляцию «железного» Кара. Того самого Кара, которого призвали, чтобы он вышвырнул Гитлера из Баварии. — Фрешнер сделал еще несколько шагов по комнате, остановился, повторил задумчиво: — «Пивной путч…» Внешне все походило на фарс, но смысл проглядывал зловещий.

Эльзе, отставив чашку, повернулась к Фрешнеру с открытым интересом. В двадцать третьем она была пигалицей с бантиками, и события «пивного путча» прошли мимо нее.

— Ну и? — спросила она. — Ты что, был в самом «Бюргерброе»?

Фрешнер кивнул.

…Он и точно был в зале пивной с начала до конца: с первых слов речи Кара до эпилога дня… Перед 8 ноября, когда все разразилось, Мюнхен захлестнула волна слухов, что национал-социалисты готовятся захватить власть. Всерьез к ним мало кто относился. НСДАП тогда была чисто местной, баварской, партией и насчитывала 15 тысяч членов — пигмей в сравнении с социал-демократами или союзом «Бавария и империя». Кроме этих последних решающим влиянием на местное правительство и министра-президента фон Книллинга пользовались кронпринц Рупрехт, баварский сюзерен, и генерал фон Лоссов — командир баварской дивизии. Фон Книллинг, Рупрехт и фон Лоссов относились к НСДАП более чем недружелюбно, и при такой ситуации претензии нацистов на власть казались смехотворными. Особенно низко пали их акции после того, как фон Книллинг, выведенный из себя угрозами Гитлера в адрес правительства, назначил фон Кара, слывшего «железным поборником законности и порядка», генеральным государственным комиссаром с неограниченными полномочиями. Через пять минут после назначения Кар проявил себя: запретил намеченные на ближайшие дни собрания национал-социалистов — ровным счетом четырнадцать.

Взбешенный Гитлер утром 8 ноября попросил у Кара аудиенции. Генеральный комиссар через секретаря передал Гитлеру ответ: «Пусть запишется на прием в обычном порядке». Секретарь, выпроводив Гитлера, позвонил знакомому издателю, и к полудню добрая половина Мюнхена хохотала над претендентом в баварские Наполеоны.

Как выяснилось чуть позже, зря хохотала. Пока в газетах готовились заметки о несостоявшейся встрече, а местные политики, предчувствуя дальнейшее падение акций НСДАП, прикидывали, что это даст их партиям, Гитлер не терял времени. Шестьсот штурмовиков по его приказу разобрали оружие и приготовились к бою…

До темноты фюрер побывал у своих сподвижников — уговаривал, угрожал, умасливал. Антон Дрекслер все еще числился председателем партии и фигурой № 1; сторонники Дрекслера составляли большинство и могли бросить кандидата в Бонапарты на произвол судьбы. И тогда…

Вечером Гитлер на несколько минут заехал домой и переоделся. Сменил пиджак на сюртук — поношенный, но украшенный железным крестом. Припарадившись, поехал к Дрекслеру… Он еще не знал, как будет действовать через три часа, но план на ближайшие два созрел в его голове. Представлялся удобный случай разделаться с правительством: на вечер Кар назначил собрание в «Бюргерброе», где по просьбе промышленников собирался обнародовать программу работы в качестве генерального комиссара. Здесь же, в «Бюргерброе», должны были находиться фон Лоссов, фон Книллинг, начальник полиции Зейсер.

Дрекслеру Гитлер сказал, что им обоим надо поехать на совещание в Фрейзинг — там ждут, чтобы обсудить ситуацию, Геринг и другие вожди НСДАП. Уже в машине, проделав полпути до пивной, он резко повернулся к председателю партии. Сказал: «Тони, умеешь ли ты молчать? Так знай, мы не едем в Фрейзинг. В половине девятого я начинаю». — «Желаю успеха», — после паузы мрачно сказал Дрекслер.

В 8.15 штурмовики сосредоточились около «Бюргерброя». Гитлер вошел в переполненный людьми вестибюль, где наткнулся на наряд полиции во главе с офицером. «Уберите всех! — выкрикнул кандидат в диктаторы. — Я — Гитлер!» Голос его звучал властно, полицейский помедлил… и повиновался. Однако минуту или две спустя, когда штурмовики уже набились в вестибюль и втащили два ручных пулемета, офицер опомнился и связался по телефону с непосредственным начальством и запросил инструкции. «Подчинитесь приказам господина Гитлера», — был ответ, данный доктором Фриком, чиновником полиции и национал-социалистом, которого Гитлер час спустя назначил «полицай-президентом Мюнхена», а в тридцать третьем — министром внутренних дел Германии, на сей раз не с призрачной властью, а с настоящей…

Примерно в 20.45 Гитлер во главе ударной группы ворвался в зал, где Кар, стоя на трибуне, излагал свою программу. В руке у Гитлера был пистолет, он производил впечатление одержимого, рука тряслась. Навстречу ему, преграждая путь к трибуне, поднялся полицейский майор. Гитлер вскинул пистолет.

— Руки вверх!

Другой полицейский, вынырнувший откуда-то сбоку, перехватил руку фюрера и вывернул ее. Гитлер вскрикнул; полицейский потянулся к его воротнику, собираясь за шиворот вытащить из зала; Кар, взирая на это с трибуны, растерянно крикнул: «Отпустите его, болван!»

Взъерошенный, с нелепо торчащим воротником сюртука, едва не оторванным дюжим шупо, Гитлер вскочил на возвышение, оттолкнул Кара. Резким фальцетом перекрыл шум:

— Национальная революция началась! В зале находятся шестьсот человек, вооруженных с ног до головы. Никому не позволяется покидать зал. Если сию минуту не наступит тишина, я велю поставить на хорах пулемет. Казармы рейхсвера и полиции заняты нами, рейхсвер и полиция уже идут сюда под знаменем свастики.

В панике, охватившей зал, никто не заметил оговорки, разоблачавшей грубую ложь: если казармы захвачены, то, значит, рейхсвер — против; тогда каким же образом он мог идти сюда «под знаменем свастики»?

Выпалив все это, Гитлер повернулся к Кару, фон Лоссову и Зейсеру: «Вы арестованы».

Конвой из штурмовиков окружил трех властителей Баварии и вывел вон.

Придвинувшись к краю помоста, Гитлер прокричал в зал, что национал-социалистское восстание победоносно началось; баварское и имперское правительства низложены, а новые правительства формируются сейчас здесь, за стеной — в комнате кельнеров. Свое сообщение он завершил словами, вполне соответствовавшими «величию» момента: «А в общем вы можете быть довольны, ведь у вас есть здесь пиво!»

— Он так и сказал? — брови. Веселы поползли вверх.

— Цитирую с точностью до буквы.

— Ну, а эпилог?

— Наци сколотили кабинет министров — в комнате кельнеров. Раздали портфели. Потом поехали к Рупрехту; арестовали начальника его канцелярии и министра-президента. Затем дежурный по рейхсверу доложил коменданту Мюнхена генерал-лейтенанту фон Даннеру, что в «Бюргерброе» беспорядки; тот быстро выяснил, что произошло, в сердцах назвал фон Лоссова бабой и вывел рейхсвер на улицы. В полном боевом порядке. И «национал-социалистская революция» кончилась.

Слушая Фрешнера, Эльзе с интересом наблюдала за Веселы: у него было подвижное лицо, быстро менявшее выражение. Что-то в этом лице казалось Эльзе знакомым, хотя она готова была поручиться чем угодно, что видит Веселы впервые. Лишь когда он плавно, в саркастическом изломе поднял брови, Эльзе поняла наконец, кого он ей напоминал. Бруно Зингера, секретаря комитета КПГ, старого друга покойного отца и ее первого наставника. В последний раз они виделись сразу же после выборов тридцать второго; Бруно позвонил ей и пригласил, но не к себе, а в квартиру, хозяйкой которой была пожилая женщина, судя по черному платью, вдова. Она всего два или три раза показалась Эльзе на глаза — тихонько принесла кофе, потом собрала пустую посуду…

В квартире вдовы Эльзе пробыла немногим более часа, но этого времени хватило для серьезного разговора, оно оказалось уплотненным до предела, как бы спрессованным. «Так сложилось, — сказал Зингер, — что последние три года ты почти не участвовала в делах партии и своей молодежной ячейки. Повторяю: так сложилось, — и в этом нет твоей вины. Мы считали, что тебе следует набраться редакционного опыта, чтобы в будущем применить его для наших изданий». Это было предисловие, и Зингер потратил на него меньше минуты. Еще полчаса ушло у него на то, чтобы объяснить Эльзе, почему комитет считает, что ей необходимо немедленно и полностью устраниться от всего, что имеет отношение к КПГ, и — главное! — добиться полного доверия нацистов. «Твое дело, — сказал Зингер, — быть неотличимой среди них… и ждать. Не думай, что это легко. Особенно — ждать». Он дал ей пароль. Объяснил: в нужное время к ней придут, скажут, что надо делать, и Эльзе поняла — партия готовится к подполью. Поняла и другое: это не на месяцы…

К концу разговора молчаливая вдова вновь возникла на миг, провела в комнату Курта Вольфганга, функционера, прикрепленного к молодежной организации. Зингер пожал Курту руку, сказал: «Теперь я ухожу. Товарищ Вольфганг расскажет тебе все о технической стороне».

Зингер и Вольфганг… Одного из них, Зингера, Эльзе больше не довелось увидеть; Вольфганг же иногда звонил, назначал встречи — каждый раз в новом месте. От него она узнала, что Зингер арестован и погиб, забит насмерть в подвалах «Коричневого дома». Эльзе молча заплакала; Вольфганг дал ей успокоиться, сказал: «Это жестоко — то, что я скажу, но и не сказать нельзя: плакать нам с тобой разрешается только про себя, без слез… Самообладание и тысячу раз самообладание». Он был большой, сильный, и Эльзе чувствовала эту силу и черпала в ней свою.

О господи, насколько было бы ей легче сейчас, окажись Вольфганг здесь, в Праге. Но его не было — только Фрешнер, адрес которого Курт дал ей во время последней, очень короткой, встречи… Когда это было?.. Эльзе не потребовалось напрягать память, чтобы вспомнить. Дата врезалась в нее навсегда, ибо по странному совпадению они с Куртом увиделись в день, когда был убит Дольфус, 25 июля 1934 года. Явка была в Тиргартене, в той части парка, что примыкает к фонтану. Курт явно торопился; он был озабочен и хмур. Взяв Эльзе под руку, он увлек ее с аллеи на боковую тропинку, где никого не было. Сказал, привычно понизив голос: «Венское радио в вечерней передаче сообщило, что на дворец канцлера произведено вооруженное нападение. Ты уже слышала?» Эльзе остановилась, спросила: «Переворот?»

Курт пожал плечами. «Сообщение короткое, без деталей. Кончается глухим намеком, что за спиной путчистов — какие-то круги вне Австрии». Он помолчал. Подумав, добавил: «Похоже намекают на НСДАП… Что же, путч — типичный прием нацистов…» В тот день ни Курт, ни Эльзе, естественно, еще не могли знать ш> дробностей. Они перестали быть тайной позднее — много позднее! — обнажив пружины акции, спланированной имперским МИДом и службой безопасности по директиве Гитлера. И опять-таки далеко не сразу стала известной хронология событий — длинная цепь, первым звеном которой оказался телефонный разговор между неким инспектором полиции Доблером из XVI района Вены и одним из секретарей Дольфуса, а последним — капитуляция путчистов.

Звонок Доблера раздался незадолго до полудня. Отрекомендовавшись и выяснив, в свою очередь, кто с ним беседует, инспектор заявил, что у него есть сообщение чрезвычайной важности, и потребовал организовать ему конспиративную встречу с кем-нибудь из людей, близких канцлеру. В любое время, но лучше немедленно.

Встреча состоялась возле кафе «Вегхубер». С Доблером беседовал Карл Марер, доверенное лицо канцлера Энгельберта Дольфуса. «Сегодня вечером канцлера убьют, — заявил Доблер, удостоверившись, что перед ним действительно Марер. — Я — участник национал-социалистского заговора. Но я не хочу… Вот доказательство». В руке Марера оказалась бумажка без подписи: «Четверть первого, Зибенштернгассе, 11, Бундестурнхалле». Марер спросил: «Что это?» — «Место и время сбора». — «Кто возглавляет заговор? Это путч, не так ли?» — «Да! Доктор Ринтелен, друг германского рейхсканцлера господина Гитлера».

Марер задумался. Ринтелен был важной фигурой, лидером движения австрийских национал-социалистов, широко известным под прозвищем «Штейермаркский Цезарь», полученным по имени своей штаб-квартиры. Статс-секретарь по вопросам безопасности Карвински уже докладывал Дольфусу, что австрийские наци что-то затевают… Однако путч?

Исполненный сомнений, Марер позвонил прямо из кафе статс-секретарю правительства майору Фею. Тот воспринял сообщение серьезно. Накануне вечером он и Дольфус совещались, обсуждая обстановку, сложившуюся в Австрии и вне ее. Корень зла был в решении австрийского парламента от 12 ноября 1918 года, когда под влиянием поражения депутаты проголосовали за тезис: «Австрия является частью Германской республики». Решение было мертворожденным: Версальский и Сен-Жерменский мирные договоры фактически денонсировали его. Приход же национал-социалистов к власти в Германии вырыл между империей и Австрией пропасть: ни один австриец, если не считать сторонников Ринтелена, не соблазнился бы перспективой обрести новое отечество в лице третьей империи с ее концлагерями, штурмовиками, гестапо.