Ящик незнакомца. Наезжающей камерой

Когда я вошел в столовую, брат полулежал на диване и читал книгу под названием «Лолита». Он поднял нос, заслышав меня, и объявил, что читает книгу, каких никогда раньше не читал, потрясающий роман. Я не проявил любопытства. Романы да и вообще литература меня не интересуют. Мишель, внезапно вспомнивший это, несколько мгновений молча смотрел на меня. «Это история сорокалетнего типа, ставшего любовником девочки двенадцати лет». Я не смог удержаться, чтобы не пожать плечами. Ты надрываешься на учебе, проглатываешь сотни и сотни александрийских стихов, ставящих на дыбы все твои чувства, а после погружаешься в литературу, идущую против всего, что ты когда-то учил. Именно это я и высказал брату. Теперь гоняются за малолетними девочками, а завтра, быть может, побегут за восьмидесятилетними старухами. Это писсуарная, мусорная литература, книги сумасшедшего дома — и этим ты наслаждаешься. А когда выйдет мировой бестселлер, действие которого будет целиком происходить в сортире? Мое возмущение рассмешило Мишеля, и я в конце концов тоже натянуто улыбнулся. Во мне есть пуританская струнка, часто присущая бедным людям, которые получили кое-какое образование и стремились обнаружить в науке, выбившей их из седла, ту другую, строгую науку, которой для них была прежде всего бедность. Мишелю не пришлось делить со мной и отцом наши денежные заботы, он был достаточно безразличен к материальной стороне жизни и учился по-дилетантски. Он снова заговорил о «Лолите» и, видя, что я снова завожусь, сказал, что в литературе, как и в прочем, нужно идти все время дальше во всех направлениях, что на одном из них мы наткнемся на стену, за которой разум приобретает неожиданную живость. Эти слова никак не вязались с его обычной беспечностью.

Вошла Валерия в кухонном переднике, повязанном поверх платья. Мой приход, по-видимому, ее не расстроил. Я извинился, что переехал раньше, чем рассчитывал. Она спокойно ответила, что все готово к моему переезду и мы сможем даже поужинать.

— Я постелю тебе на большой кровати. Обо мне не беспокойся, я привыкла спать на медной. А с туалетом утром как-нибудь устроимся.

В нашем доме, как и у Татьяны, все мылись над кухонной раковиной. Не переставая говорить, Валерия освободила часть стола, заваленного книгами и бумагами Мишеля, и накрыла на троих. Я предложил помочь ей, когда она возвращалась на кухню, но она с любезной улыбкой отказалась. Я дошел с ней до двери столовой, а когда обернулся, Мишель снова уткнулся в свою «Лолиту». В ожидании ужина я подошел к окну мансарды, выходившему в уже скрытый полусумерками внутренний двор. Из семи окон мансарды, находившейся напротив нашей, два были освещены, и за тюлевыми занавесками в них двигались тени. Если за время моего отсутствия жильцы не поменялись, то тени эти должны были принадлежать людям, которых я знал очень давно. В одной из комнат жила старушка, подходившая к окну лишь в теплое время года, в другой — лысый мужчина с черными усами, который влезал каждое утро с коленями на подоконник и молился не без опаски, сложив руки, а потом осенял себя крестом перед тем, как спуститься. Эти проявления набожности раздражали Шазара, жившего прямо под нами и также наблюдавшего за всем этим. Зрелище сие разонравилось и моему отцу в день, когда он узнал, что черноусый человек — официант в кафе. «Скажите, пожалуйста, — говорил он, — официант кафе!»

Когда мы садились за стол, я спросил у Мишеля, не стал ли он коммунистом, пока я сидел в тюрьме. Он лишь отрицательно покачал головой, и тогда я рассказал ему о надписи, обнаруженной мною в кабинете: «Да здравствует К. Да здравствует Мао. Носильщик с нами». Он усмехнулся, видимо позабавленный, потом вновь посерьезнел и задумался. При упоминании Носильщика взгляд Валерии стал как бы жестче. Мне показалось, что этот псевдоним напомнил ей о какой-то, ускользнувшей от нее части жизни Мишеля, куда ей не было доступа.

— А сам ты не стал коммунистом? — обратился ко мне брат.

— Вовсе нет. В тюрьме ведь в самом деле выбиваешься из колеи. Там такие ощущения, что политика тебя вовсе не затрагивает, ну ни капельки. К тому же и до тюрьмы мне как-то не удавалось заинтересоваться ею. Мне казалось, что все это — изъеденные молью декорации, а важным была техника, электроника, атомистика и прочее, понимаешь?

— И все же, — заметила Валерия, — не будь у руля парней вроде Пинэ, нам жилось бы несладко.

— Заткнись, — оборвал ее Мишель. — Не пори чушь! Лично мне было стыдно за отца, за его чертовы политические убежденьица, эти убежденьица нашей среды мелких служащих, для которых правые — это мудрость, надежность, твердые деньги, старое время.

— Их политические убеждения ничуть не хуже убеждений твоих сосунков и твоих грязных юнцов! — бросила Валерия.

Ни Мишеля, ни меня не удивила ее вспышка. Сколько я знал Валерию, а может быть, и до нашего знакомства, она была антисемиткой. Помню, несколько лет назад среди учебников брата я обнаружил книгу Сартра с блестящими страницами, посвященными антисемитизму. С потрясающей точностью Сартр разобрал на мелкие части механизм антиеврейских настроений крупной французской буржуазии. Боюсь, что он, к сожалению, был плохо информирован. В подавляющем большинстве наши богатые буржуа прекрасно уживаются с буржуа евреями. Антисемиты в Париже — это главным образом торговые служащие. Дело не в том, что они расисты или строят из себя защитников религии, дело в том, что евреи для них — это их хозяева. К антисемитам относятся также и многие мелкие торговцы, которые раньше были приказчиками. Антисемитизм более или менее распространен и среди «вольных художников», а иногда и среди их детей, думающих или скорее повторяющих то, что говорят их родители. Корни антисемитизма лежат в слое магазинных приказчиков. Что касается Валерии, то, как я понял несколькими днями позже, это был особый случай. У нее из-под носа увели должность секретарши, на которую она претендовала, а досталась она какой-то кузине хозяев — двух братьев евреев. Так и случилось, что Валерия и одновременно с ней ее мать, надомная работница из Бельвиля, два ее брата, один — дорожник, а другой — механик, стали ярыми антисемитами.

Я спросил у Мишеля, что слышно о Депардоне, моем близком товарище по лицею, работавшем редактором в префектуре Сены. Мишель ответил, что совсем недавно встретил его мать, которая жила в нашем же квартале. Депардон пришел к выводу, что Франция тупеет, и в начале сентября уехал в Каракас. После ужина, часов около девяти, Мишель надел старый плащ и ушел, не сказав ни слова.

— Опять отправился к этим соплякам, — сказала Валерия. — Теперь он Носильщик. Носильщик! Смех да и только. Носильщик!

— Что тут смешного?

— Ну, ясно, ты же ничего не знаешь. Мне странно даже, что ты подумал о нем, когда обнаружил в кабинете надпись «Носильщик», оставленную каким-то коммунистом. Ты удивишься, когда узнаешь, что для некоторых людей «Носильщик» — значит немало. Я уже не раз в этом убеждалась сама, но то, что я увидела на прошлой неделе, было совсем новое. Брат Эмильены, моей подружки по работе, приехал в отпуск из Алжира. Сами они из Сент-Илер-д’Аркуэ. Так вот, возвращаясь от родителей, он остановился на пару дней в Париже. Сестра решила куда-нибудь сводить его вечером и пригласила меня. В общем, мы отправились на Сен-Жермен-де-Пре. Честно говоря, я никогда раньше там не была. Боже, ну и тоска! Ладно, когда мы прошли мимо всех исторических кафе, то попали в кабачишко, где под музыкальный автомат танцевали три пары. Лично я этих студентов на дух не переношу. На вид — настоящие придурки, но чего-то строят из себя, хотя в себе-то никакой уверенности, да и жизни боятся, в общем, смотреть противно. Короче, посидели мы там с полчаса, не успели даже почувствовать, что именно мы пили — водку или воду, — и убрались оттуда. Время было не позднее, едва перевалило за одиннадцать, поэтому мы болтались по бульвару, пока не увидели по другую сторону на возвышении террасу кафе. Как же оно называется, постой… «Ля Рюмри» — есть такое?

— Не знаю. Впрочем, кажется, я что-то похожее слышал.

— Ну, не важно. Мы сели. Рядом с нами, за столиком, — пятеро типов и девица, ничего из себя. Сидят и громко так разговаривают. Я даже и не прислушивалась, но до меня вдруг долетело: «Носильщик».

— Мало ли о каком носильщике они говорили, — заметил я. — Это могла быть и не кличка.

— Разумеется. Но вот что сказал один из них: «Попытайтесь взглянуть на вещи глазами Носильщика», и тогда они заспорили о точке зрения Носильщика. С соседних столиков повскакивали люди, окружили этих, тоже кричат что-то по поводу взгляда Носильщика. Девица, хорошо прикинутая, спрашивает, а знает ли кто из них Носильщика. Все молчат. Тогда она объявляет: «А я знаю. Или, точнее, знаю кое-кого, кто его знает. Носильщик живет на улице Сен-Мартен». Тут все опять притихли, только один тип пробормотал: «Потрясающе!»

— А ты не спрашивала у Мишеля, почему его имя и, несомненно, его персону так почитают?

— Да, спрашивала. Он сделал вид, что не понял. Но ты же знаешь, какой он, когда не хочет говорить.

Я пошел с Валерией на кухню, и мы продолжали говорить, пока она мыла посуду. Я спросил, часто ли она выходит по вечерам. Она ответила, что у нее мало денег, чтобы куда-то ходить. Раз в неделю заходит к матери. Я сказал, что теперь беру на себя квартплату и содержание брата. Она промолчала, но я почувствовал, что ей мое решение не нравится.

Пока мы говорили, время перевалило за десять, я зевнул, и Валерия предложила мне ложиться спать.

— Раз уж мы спим в одной комнате, то могут быть два выхода: либо мы стараемся не раздеваться одновременно и не попадаться друг другу на глаза голыми, либо мы на все это плюем, и так будет куда удобнее, учитывая, что квартира такая маленькая. А поскольку ты находишь меня никудышной, то вряд ли тебе это помешает.

— Я пошутил, что ты никудышная.

— Ладно. Что решаем?

— Выбираем то, что удобнее.

Я направился в спальню, а Валерия — на кухню, снимать макияж. Я принялся развязывать шнурки на туфлях, а когда она вернулась, был уже полураздетым. Пока я снял брюки, сложил их и повесил на стул, на ней остались только трусики да чулки. Она подошла ко мне и заговорила, я же не осмеливался поднять на нее глаза.

— Если захочешь почитать, не обращай на меня внимания. Я привыкла спать при свете.

— Спасибо. Не беспокойся. Сегодня я вряд ли буду читать.

Она легла в постель голой, сказав, что пижамы и ночные рубашки слишком дороги. Попутно я узнал, что моих пижам больше нет. Мишелю они были тесноваты, и он их быстро сносил. Так что мне пришлось лезть в кровать тоже голым на глазах у Валерии, тянувшей руку к выключателю. Я боялся, что близость девушки, с которой мы когда-то делили постель, не даст мне заснуть и ввергнет в пучину искушения, но я заснул почти сразу. Наутро, когда я встал, она умывалась над раковиной, голая до пояса. Пока я умывался сам, она оделась и приготовила завтрак мне и себе, потому что Мишель вернулся поздно ночью и раньше полудня не встал бы. Мы позавтракали в кухне, и я ушел первый, так как идти на работу мне было дальше. Стало ясно, что нам придется жить почти в такой близости, в какой живут муж с женой.

VII

Мой второй день в СБЭ прошел в таком же одиночестве, как и первый. Я взял у Мишеля книгу «Служба бесполезного». На испечатанных крупным шрифтом страницах после дифирамбического посвящения излагалась теория, согласно которой «занятия полезными делами» в обычном смысле слова могут привести лишь к вырождению, обезображению человечества и ускорить его позорный конец. Вот начало первой главы: «Я называю паразитом человека, который перекладывает на других заботу об обеспечении своего материального существования, сведенного к строгому минимуму». Я читал целый день, хотя и с перерывами. Проглотив две-три главы, я долго отдыхал, размышляя то о Валерии, то о незнакомце из ящиков. Что до Валерии, то я умилялся собственной силе воли и разумному поведению. Всего лишь два-три раза вчера вечером и один сегодня утром мне пришлось бороться с мимолетным желанием наброситься на нее. А главное — меня поразили перемены, происшедшие в ней за время, что мы не виделись. Не говоря о мужестве, с которым она два года тянула на себе свое необычное хозяйство, я был удивлен тому, как трезво и чуть жестковато она оценивает себя с откровенностью женщины, которой нечего скрывать о своей жизни. Раньше она раздражала меня, когда почти постоянно пыталась не быть самой собой, вела себя неестественно, нагромождала одну на другую всевозможную ложь, на которую-то и внимания чаще всего обращать не следовало бы, если бы не ее стремление представать передо мной в выгодном свете. Но я людей всегда принимал всерьез и потому упрекал ее. Совместная жизнь с Мишелем должна была быстро показать ей всю суетность лжи и притворства. Он превосходил меня и многих других тем, что сразу чувствовал неестественность в словах или в поведении человека и ставил его на место, не церемонясь, иногда просто смеясь.

Про незнакомца, чьи записи на ящиках я прочитал накануне, в своих мыслях дальше вчерашнего я не продвинулся. Однако присутствие этой загадки вновь начинало разогревать мое воображение. Я опять несколько раз тщательно осмотрел стол в поисках возможно пропущенных знаков. Кабинет, небольших размеров, я обследовал быстро, не найдя ничего для удовлетворения своего любопытства. Стены были абсолютно голые, в комнате — ни шкафов, ни полок. У двери, правда, висела вешалка на три крючка, и я, естественно, удостоверился, что на ней ни спереди, ни сзади нет какой-либо надписи, но в принципе искомым знаком могла быть и не надпись, а какая-нибудь улика, допустим, визитная карточка или фотография, хотя, кто знает, чем они могли помочь. Если бы незнакомец захотел сообщить свое имя, то написал бы его на дне ящиков. Точно так же он мог бы приложить фотографию к своей анкете. Часам к одиннадцати, злой от того, что зашел в тупик, я взялся за четвертую главу своей книги. Я прочитал просто глазами, не вдумываясь, две первые фразы: «Попробуем теперь провести не подлежащее сомнению различие между бесполезной вещью и вещью полезной. Тому, кто доверяет поверхностным утверждениям, является бесчисленное множество деталей оценки». Видя, что эта глава будет не менее скучной, чем предыдущие, я позволил себе минутку отдыха, прежде чем погрузиться в нее. Мой взгляд скользил по матовым стеклам окна, и вдруг в мозгу у меня как бы прозвучали последние слова первой фразы и одно из второй: «Полезные вещи… детали…» Не думая, я мысленно повторил: «Полезная вещь детали радиатора». Что-то смутное зашевелилось в моем воображении, и внезапно я почувствовал, как в голову поднимается легкое, неуловимое тепло, как это бывало, когда я ощущал, что вот-вот смогу решить задачу по математике. Я встал и подошел к батарее, закрепленной на стене. Я понял, что такое полезная вещь и где я ее найду. Просунув руку между батареей и стеной, я нащупал и снял предмет, оказавшийся никелированным ключом с висевшим на нем крючком из толстой проволоки. Система крепления была весьма хитроумной: с внутренней стороны батареи незнакомец натянул между двумя трубами тугой резиновый шнур на двух мощных крючках, удерживавшихся, в свою очередь, на трубах этой же самой резинкой. Ключ подходил к дверному замку, я в этом тут же удостоверился.

Взволнованный находкой, я присел, чтобы подумать. Ключ был свидетельством, материальным доказательством, убеждавшим меня, что в рассказе незнакомца была доля правды. Можно было предположить, что он преувеличивает или сочиняет с целью отомстить кому-то, но все же должна была быть серьезная причина, вынудившая парня запереться на ключ в кабинете. Впрочем, если я еще сомневался и придумывал всякие возражения, то делал это для очистки совести. Внутри же себя я как бы видел целиком этот рассказ, пестревший описками и ошибками пунктуации. Я знавал еще по коммунальной школе неучей, понятия не имевших о правописании и с величайшим трудом строивших простейшие фразы. Встречались мне такие и в армии. Всем им противно было писать, и потребовалась бы веская причина, чтобы толкнуть их на столь длинное упражнение, на которое наткнулся я.

Легко понять, почему, уходя из кабинета в обеденный перерыв и после работы, незнакомец вешал ключ за батарею. Он боялся, что Эрмелен силой отберет его. В один из дней, то ли в полдень, то ли вечером, он спрятал ключ как обычно, но в кабинет больше не вернулся. Возможно, он просто ушел с работы в субботу с намерением вернуться после выходного, но, поразмыслив, объявил в воскресенье родителям, что больше ни ногой не ступит в СБЭ, пусть, мол, его лучше посадят в тюрьму. И возможно-таки, он оказался в тюрьме, а может быть, завербовался в десантники, либо в иностранный легион, или же в десантники легиона. Но могло быть и так, что его убили.

Выходя на обед, я повесил ключ за батарею. Из кабинета напротив вышла молодая женщина, зябко кутавшаяся в пальто. «Что за мерзкая контора, — сказала она человеку, появившемуся из другой двери. — Можно околеть от холода». И правда, тут было не жарко. Человек — пузатый мужчина лет пятидесяти — потер ей спину и не преминул обнюхать ее затылок с отвратительной миной, которая бывает у мужиков в этом возрасте, когда их терзает похоть. «Шардон, — сказал он, — у меня для вас хорошая новость. Сегодня включают отопление». Люди, попадавшиеся мне в коридоре, не обращали на меня внимания, и мне было неприятно, как будто они делали это умышленно. В замкнутом мире тюрьмы каждое новое лицо вызывало, напротив, пристальный интерес, засчитывающийся заранее в пользу вновь прибывшего. Здесь же ни одна душа не выказала любопытства к моей особе. Почти одновременно со мной к главной лестнице подошла женщина, принимавшая меня в отделе кадров. Я попытался встретиться с ней взглядом, но она прошла вперед, не замечая меня. Такое очевидное пренебрежение показалось мне плохим предзнаменованием.

На улице меня в такси ожидала Татьяна. Я сел рядом с ней, и мы поехали на улицу Сент-Оноре, где находился ее дом моделей.

— У меня появилось окно минут на двадцать. Я решила заскочить за тобой, чтобы пригласить сегодня к нам на ужин. Придешь? Вот и хорошо. Как прошел вчерашний вечер?

— Шикарно. Мишель ушел после ужина, как обычно, а вернулся часа в два-три ночи.

— Чудесно. Слинял в первый же вечер твоего возвращения. Какая любовь! Ну и типчик!

— Уверяю тебя, Татьяна, ты заблуждаешься на его счет. У Мишеля немало недостатков, но ему чужды как тщеславие, так и привязанность. Именно поэтому жить с ним так легко. В общем, мы остались с Валерией вдвоем. Поговорили с ней о деньгах и о существовании, а потом легли спать — она на медную кровать, а я — на большую.

— И тебя к ней не потянуло?

— Гораздо меньше, чем я боялся. Хотя мы условились, что не будем стесняться, раздеваясь, чтобы не создавать дополнительных сложностей, выходя при этом из комнаты.

— Не слишком обольщайся, Мартен. В один прекрасный день ты будешь приятно удивлен. Что меня успокаивает, так это то, что Бальзак в своей «Психологии брака» категорически осуждает супружеские спальни с раздельными кроватями, считая, что нет ничего опаснее для согласия и гармонии супругов. Правда, писатели часто попадают пальцем в небо. Мартен, не делай глупостей.

Я пообещал Татьяне это со спокойной совестью, высадил ее у дома моделей, сам же поехал до биржи, а оттуда направился пешком к дому. Валерия уже накрывала на стол в столовой. Мишель открыл на секунду глаза, потом отвернулся к стене и натянул на себя одеяло. Я подождал, когда она пошла на кухню, и резко сдернул с него одеяло.

— Вставай! Ты же не собираешься при мне заставлять ее подавать тебе обед в постель.

Он сел, оттолкнул меня к столу, натянул одеяло до шеи и снова лег.

— Зачем ты заставляешь меня вставать? Ей как раз очень нравится подавать мне обед в постель. Причем удовольствие ее утраивается от того, что она меня ругает, может крикнуть мне в лицо, что я ничтожество без стыда и совести, что я ее доведу до смерти, что она бросит меня прежде, чем я сдохну, что она оставит меня гнить в этой будке, и так далее. На меня же, к счастью, эти упреки и оскорбления не действуют. Она знает, что может упражняться сколько угодно. Твое присутствие ее будет сдерживать, по крайней мере, первое время, но скоро она привыкнет.

Валерия поставила на стол бифштекс и жареный картофель, потом бросила Мишелю на голову два пуловера, которые он надел один на другой. Она подала ему кусок мяса побольше, а когда он попросил картошки, сердито пробурчала:

— Получишь картошку, когда съешь мясо.

— Ну хоть немножечко, две-три, чтоб попробовать.

— Я сказала — нет. Хочешь есть, как все, — вставай, как все.

Чтобы снять напряжение, я заговорил об отоплении. Для Валерии тут проблемы не было. Квартиру не отапливали уже два года, даже в разгар зимы, и ничего не случилось. Мишель покончил с мясом и протянул руку с тарелкой за картошкой. В этот самый момент я сказал Валерии, чтоб меня не ждали к ужину. Она не смогла скрыть недовольство по этому поводу, даже изменилась в лице. Валерия меня не любила, возможно, даже презирала, но я вошел в их общество, и она рассчитывала в какой-то мере распоряжаться мною. Злость свою она направила сначала на Мишеля.

— Вот тебе твоя картошка, раз я не имею права даже поесть. Встаю каждый день в семь часов, то там работаю, то тут, никогда нет минуты свободной. А тебе бы только спать, жрать да по вечерам со шлюхами таскаться. Кто я здесь такая? Служанка бесплатная, которая и питается-то за свои бабки. Два мужика на шее, два мужика, которые только и знают, что шляться Бог знает где. Даже если мне захочется, чтоб меня трахнули, надо будет идти к соседу.

Мишель заметил, что я вовсе не обязан проводить с ней вечера, а тем более подвергаться ее приступам ярости.

— Ничего не поделаешь, — заключил он. — Он считает тебя замухрышкой. Тут ничем не поможешь.

Валерия не стала отвечать, но обстановка к разрядке не располагала. Что я и сказал брату, когда она пошла варить кофе.

— Если ты настроишь ее против меня, жизнь станет невозможной.

— Не паникуй. Единственное, чего тебе стоит опасаться, это того, что Валерия начнет штурмовать твою кровать. Тогда увидишь!

Когда мы выпили кофе, было еще около четверти второго, и у меня было время, чтобы отправиться пешком назад в контору. В этот час Париж еще за столом, и мне приятно было идти по его умиротворенным улицам, лишь изредка выходя на длинные проспекты, испытывая легкую тревогу, мимолетный наплыв нелепой ностальгии по тюрьме, где в течение двух лет я пребывал в состоянии ни с чем не сравнимой свободы духа, ибо жизнь там была так спокойна и так ограниченна, что не управляла моими суждениями. Правда, я не принадлежал к той породе узников, которые живут со сжатыми зубами, с головой, полной воспоминаний и воображаемых картин внешнего мира.

Вернувшись на работу, я, к удивлению, обнаружил, что в кабинете необычно тепло и пахнет паленой резиной. Отопление включили перед самым обеденным перерывом, и батарея уже сильно нагрелась. Мне с трудом удалось достать ключ, а потом, обжегши пальцы, я отодрал и то, на чем он держался. Это был кусок велосипедной камеры, сохранивший свою эластичность. Я внимательно осмотрел резину и убедился, что она цела и ни капли не пострадала от жара. На ней не было и намека на деформацию, трещин, разрывов, а все это неизбежно появилось бы, провиси она дней пятнадцать на горячей батарее. Впрочем, незнакомец первым обратил бы внимание на запах паленой резины, который к тому же выдал бы его тайничок. Совершенно очевидно, что этот кусок камеры впервые подвергся действию тепла, из чего следовало, что незнакомец пребывал в этом помещении уже после зимы. Я сразу же стал искать в памяти какую-нибудь деталь его рассказа, способную поточнее указать на время года. Не найдя таковой, я запер дверь на ключ и принялся переписывать записки. Еще в армии я на всякий случай освоил стенографию, и то, что еще помнил, позволило мне быстро покончить с этой работой. Переписывая, я задержался на маленькой фразе, относившейся к ночи, когда этих вандалов схватили на вилле жандармы: «Было жарко, близилась гроза». В июне ночи редко бывают очень теплыми, особенно за Парижем. Если вспомнить о каникулах флоры и ее матери, то дело скорее, всего происходило в начале июля, за три месяца до моего поступления в СБЭ.

Я закончил свой труд переписчика в три часа и, поскольку в голове у меня все бурлило, снова уткнулся в «Службу бесполезного», рассеянно пробежав последние главы. Закрыв книгу, я вспомнил, что еще не отпер дверь. Я сунул ключ в карман вместе с куском камеры и исписанными мною листками. Минут через десять в кабинет вошел мужчина высокого роста, крепкого сложения, с жесткой щеткой седых волос, правильными чертами скуластого лица — вполне соответствовавший портрету пятидесятилетнего красавца, описанного незнакомцем под именем Эрмелена. В нем были даже некоторые балаганные черты. Не закрывая за собой дверь, он прошел за мой стол, потом резко обернулся и бросил в мою сторону нарочито громким голосом:

— Это вы — убийца Шазара?

— Я. А вы кто?

— Я генеральный директор СБЭ.

Я взял книгу, снял с вешалки плащ и вышел, не оборачиваясь. Мой гнев еще не остыл, когда я вошел в кабинет президента. Когда я бегом поднимался по лестнице на третий этаж и мчался стрелой по холлу, курьер в синей форме закричал мне вслед: «Куда вы? Кто вы такой?» Я ворвался в кабинет. Лормье, сидевший за своим огромным столом, нахмурил брови. Я остановился в четырех шагах от его кресла и заговорил:

— Мсье, вы бесчестный человек. Вы взяли меня к себе только для того, чтобы на меня тут тыкали пальцем и называли убийцей. Я ухожу из вашей мерзкой конторы и дарю вам мою зарплату за два дня.

— Кто вас так назвал? — спросил Лормье, холодно взглянув на меня.

— Генеральный директор и, думаю, с вашего ведома.

При этих словах глаза его сверкнули, и от скрежета челюстей затряслись жирные щеки.

— Ламбер, — приказал он вошедшему на звонок курьеру, — сходите за господином Эрмеленом.

Потом он обратился ко мне:

— В какой отдел вас зачислили?

— Я провел два дня в пустом кабинете в ожидании назначения, которое, впрочем, мне казалось маловероятным.

— Вас так никуда и не назначили?

— Нет.

Тем временем вошел Эрмелен, которого Ламбер, очевидно, встретил в коридоре. Он держался очень прямо, смотрел нагло, презрительно выпятив губы. Лормье говорил со мной, не глядя на него, словно вначале не заметил его присутствия.

— И что же, начальник отдела кадров не дал вам никакой работы? У вас очень обширные и глубокие познания, а взвешенность ваших суждений говорит о зрелости, которой не часто достигают в вашем возрасте. Именно таких людей не хватает СБЭ, где уровень власти не всегда соответствует человеческим достоинствам. В таком крупном предприятии, как наше, имеются, к сожалению, недостатки, мешающие его развитию.

Лормье сделал вид, что наконец заметил генерального директора, и сухо обратился к нему:

— Господин Эрмелен, вы только что назвали господина Мартена убийцей?

— Разве я ошибся? — вызывающе спросил Эрмелен.

— Напомню вам, что такие слова являются оскорблением, карающимся законом. Мы вернемся позднее к мотивам этой выходки. А пока, господин Мартен, я приношу вам свои извинения, потому что в конечном счете я несу ответственность за глупости, совершаемые в этом заведении, а в данном случае за несусветную наглость нашего генерального директора.

— Позвольте, я как генеральный директор отвечаю…

— Господин Эрмелен, вы свободны.

— Я имею право…

— Вы свободны!

Немного поколебавшись, Эрмелен с высоко поднятой головой твердым шагом направился к двери. Лормье проводил его взглядом, скривив рот в ненавидящей улыбке и не совсем довольный, как мне показалось. Потом снял трубку:

— Одетта, пригласите ко мне Келлера.

Мы молчали. Президент перебирал пальцы своих маленьких пухлых рук. В другом конце кабинета открылась дверь, и Ламбер впустил Келлера — начальника отдела кадров, принимавшего меня, когда я пришел в СБЭ. Ему было тридцать пять лет (это я узнал потом), светловолосый, с довольно тонкими чертами. Он посмотрел на меня, но не ответил на мое приветствие.

— Слушаю, господин президент.

— Господин Келлер, вы плохо выполняете свои обязанности. Вот уже два дня как господин Мартен сидит по вашей милости в пустом кабинете, но вы не поручили ему никакого дела. Вы бросаете на ветер деньги СБЭ.

— Господин президент, я поступил с господином Мартеном так же, как поступаю со всеми, кто поступает к нам по большой рекомендации. Я ждал перестановок в кадрах, чтобы найти ему достойное назначение.

— Господин Келлер, когда мы в понедельник говорили о господине Мартене, я попросил вас не требовать от него справки о судимости.

— Господин президент, я отдал распоряжение, чтобы его избавили от этой формальности.

— И поспешили сообщить об этом господину Эрмелену.

— Я не счел себя в праве скрывать такую особенность биографии от нашего генерального директора, который позднее мог бы потребовать от меня отчета.

— А ваша дерьмовая история, улаживать которую пришлось моему брату? Вы также не сочли себя в праве скрыть ее от него?

Келлер покраснел, съежился и какую-то секунду стоял с видом замученного человека.

— Господин Келлер, это вы навели справки о прошлом господина Мартена?