Всеобщая мифология. Часть III. Божества иных народов

«Ты будешь наказан за двоих», – сказал он и направил меч к его груди, и тогда Нис, который из укрытия видел гибель своего друга, выскочил, воскликнув: «Это я, это я; поверните свои мечи против меня, рутулы, я это сделал; он только следовал за мной как друг».

Пока Нис говорил, меч опустился и пронзил прекрасную грудь Эвриала.

Его голова упала на плечо, как цветок, скошенный плугом. Нис бросился на Волсценса и вонзил свой меч в его тело, но и сам был в тот же миг пал под бесчисленными ударами.

Мезенций

Эней со своими этрусскими союзниками прибыл на место действия во время, чтобы спасти свой осажденный лагерь; и теперь две армии, приблизительно равные по силе, начали настоящую войну. У нас нет здесь для всех подробностей, и мы просто опишем судьбу основных персонажей, которых представили нашим читателям. Тиран Мезенций, обнаружив что ему приходится воевать изгнавшими егоподданными, свирепствовал, как дикий зверь. Он убивал всех, кто осмеливался противостоять ему, и положил многих в бою, где бы ни появлялся. Наконец, он столкнулся с Энеем, и армии остановились неподвижно, наблюдая исход схватки. Мезенций бросил свое копье, которое ударилось об щит Энея, соскользнуло и поразило Анхора. Анхор был греком по рождению, который покинул Аргос, свой родной город, и последовал с Эвандром в Италию.

Поэт говорит о нем с пафосом, но достаточно просто, что сделало слова крылатыми:

Спутником был Геркулеса Антор, но, покинувши Аргос,В бегстве к Эвандру примкнул и в Италии с ним поселился.Пал он, несчастный, приняв за другого смертельную рану,В небо глядел и родные края вспоминал, умирая.

Затем Эней в ответ бросил свой меч. Он пронзил щит Мезенция и ранил его в бедро. Лаус, его сын, не мог этого вынести, бросился вперед и вклинился в бой сам, в то время как последователи столпились вокруг Мезенция и унесли его. Эней держал свой меч над Лаусом и медлил с ударом, но разъяренный юноша нападал, и он был вынужден нанести роковой удар. Лаус упал, и Эней склонился над ним с жалостью.

– Несчастный юноша, – сказал он, – что я могу сделать для тебя, достойного твоей славы? Держи свое оружие, в котором ты славен, и не бойся, что твое тело будет оставлено твоими друзьями и не удостоится положенных погребальных почестей.

Сказав так, он позвал робких последователей и передал тело в их руки.

Тем временем Мезенция принесли на берег реки и промывали его рану. Скоро новости о смерти Лауса дошли до него, и ярость и отчаяние придали ему силы. Он взобрался на коня и устремился в самую сечу, ища Энея. Оседлав его, он помчался к Энею и стал кружить вокруг него, бросая копья одно за другим, тогда как Эней стоял, загораживаясь своим щитом и всячески изворачиваясь, чтобы отразить их. Наконец, после того, как Мезенций сделал три круга, Эней бросил свое копье прямо в голову его лошади. Оно вонзилось прямо в висок, конь упал, и крик обеих армий прорвал небеса. Мезенций не просил милости, но только, чтобы его тело было сохранено от подлецов, и чтобы его похоронили в одной могиле с сыном. Роковой удар он принял с готовностью, и излил свою жизнь вместе с кровью.

Паллант, Камилла, Турн

Когда такие события происходили на одной части поля, на другой Турн столкнулся с юным Паллантом. Исход битвы между воинами, столь не равными, не вызывал сомнений. Паллант держал себя храбро, но пал от копья Турна. Победитель почти сдался, когда увидел храброго юношу, лежащего мертвым у своих ног, и воздержался от привилегии победителя забрать его доспехи. Он взял только пояс, украшенный золотыми запонками и резьбой, и надел его сам. Остальное он отдал друзьям убитого.

После битвы была передышка на несколько дней, чтобы позволить обеим армиям похоронить своих мертвецов. Эней вызвал Турна, чтобы решить спор поединком, но Турн избегал вызова. Произошла другая битва, в которой Камилла, девушка-воин, была самой заметной. Ее подвиги мужества превосходили подвиги храбрых воинов, и многие троянцы и этруски пали, пронзенные ее копьями и зарубленные ее боевым топором. Наконец, этруск по имени Арунс, который долго ее высматривал в поисках некоторого преимущества, увидел ее преследующей бегущего врага, чье великолепное оружие было заманчивой наградой. Увлеченная погоней, она не следила за опасностью, и копье Арунса поразило ее и причинило роковую рану. Она упала и испустила дух на руках своих спутниц.

Смерть Камиллы. С картины Федора Бруни. 1824 г.

Но Диана, которая видела ее судьбу, не позволила ее убийце остаться не отмщенным. Арунса, когда он крался прочь, радостный, но испуганный, поразила таинственная стрела, пущенная одной из нимф из свиты Дианы, и он умер постыдно и безвестно.

Наконец, имела место последняя битва между Энеем и Турном.

Турн избегал поединка так долго, как только мог, но, в конце концов, побужденный ложным успехом его армии и ропотом своих последователей, он ввязался в битву. Исход ее не вызывал сомнений. На стороне Энея были явное решение судьбы, помощь его богини-матери в любом случае и непроницаемые доспехи, сделанные Вулканом по ее просьбе для сына. С другой стороны, Турна покинули его божественные союзники, т. к. Юпитер строго запретил Юноне впредь помогать ему. Турн бросил свое копье, но оно отскочило, не причинив вреда, от щита Энея. Тогда троянец бросил свое, которое пронзило щит Турна и вонзилось ему в бедро. Затем сила духа оставила Турна и он просил милости; и Эней оставил бы ему жизнь, но тут его взгляд пал на пояс Палланта, который Турн снял с убитого юноши. Сразу же ярость ожила и, воскликнув: «Паллант сокрушает тебя этим ударом», Эней разрубил его мечом.

Эней, поражающий Турна. Шлейбхейм Нью Ралас. Деталь потолочной фрески работы Джакопо Амигони

На этом поэма «Энеида» завершается, и нам осталось заключить, что Эней, восторжествовав над своим врагом, получил Лавинию в жены. Легенда добавляет, что он основал свой город и назвал его по ее имени Лавиниумом, Его сын Юл основал Альбу Лонга, которая стала местом рождения Ромула и Рема и колыбелью самого Рима.

Аллюзия к Камилле содержится в следующих знаменитых строчках Попа, в которых, иллюстрируя правило: «звук должен быть эхом к чувству», он говорит:

Вздымаясь, волны бьют о берега –Взревет и стих, как бурная река;Аякс изнемогает под скалой –Слова с трудом ворочают строкой;Летит Камилла вдоль полей и нив –И зазвучал уже другой мотив.

Глава IV. Боги лесные и сельские

За несколько глав до этой мы рассказывали о гамадриадах – это были лесные нимфы. Помона была одной из них, и никто не любил так, как она, сады и выращивание плодов.

Она не заботилась о лесах и реках, но любила возделанную землю и деревья, которые приносили восхитительные яблоки. Не копье, а садовый нож был орудием в ее правой руке. Вооруженная им она то уменьшала слишком бурную растительность, обрезая ветки, которые боролись за место; то расщепляла ветви и вставляла в них привой, делая так, чтобы на ветви прижился чужой отросток. Она также заботилась о том, чтобы ее любимчики не страдали от засухи, и направляла к ним струи воды, чтобы жаждущие корни могли напиться. Такие занятия были делом ее жизни, ее главной страстью; и она была свободна от влияний Венеры. Помона побаивалась сельчан и держала свой фруктовый сад закрытым, не позволяла людям входить в него. Фавны и сатиры отдали бы все, что имели, чтобы завоевать ее, в том числе старый Сильван, который выглядит моложе своих лет, и Пан, у которого на голове сосновый венок. Но Вертумн любил ее сильнее всех, хотя преуспел не больше других. О, как часто, выполняя обязанности жнеца, он приносил ее зерно в корзине и был похож на настоящего жнеца! Обмотанный связкой сена он, казалось, только что катался по траве. С прутом в руке он, казалось, только что распряг своих усталых быков. То он нес серп и играл роль винодела; а то с лестницей на плече он словно готовился собирать яблоки. Иногда он устало и одиноко тащился, как уволенный солдат, то снова нес удочку, словно собирался рыбачить. Таким способом он пытался подступиться к ней снова и снова, и питал свою страсть ее созерцанием.

Вертумн и Помона. С картины датского художника Хендрика Гольциуса

Однажды он пришел в образе старухи; ее седые волосы была накрыты чепцом, а в руке была палка. Она вошла в сад и восхищалась фруктами.

– Это принесет тебе славу, моя дорогая, – сказала она нимфе и поцеловала ее поцелуем, не совсем таким, каков мог быть поцелуй старой женщины.

Затем мнимая старуха села на насыпь и посмотрела на ветви, отяжеленные фруктами, которые висели над ней. Напротив рос вяз, овитый виноградной лозой, нагруженной ароматными плодами. Она похвалила равно и дерево, и связанный с ним виноград.

– Но, – сказала старуха, – если дерево стоит одиноко, и нет винограда, прильнувшего к нему, дереву нечем привлечь нас, нечего нам предложить, кроме бесполезных листьев. Так же и виноград, если он не обвит вокруг вяза, то будет лежать, стелясь по земле. Почему ты не учишься у дерева и винограда и не согласишься соединиться с кем-нибудь? Надеюсь, это вскоре случится. У самой Елены было меньше поклонников, и у Пенелопы, жены прозорливого Одиссея. Даже когда ты отвергаешь их, они ухаживают за тобой – божества сельские и прочие, которые бывают в этих горах – прогони всех их и выбери по моему совету Вертумна. Я знаю его, как саму себя. Он – не странствующий бог, но относится к этим горам. И он не такой, как многие нынешние любовники, которые любят всякую, которую случится увидеть; он любит тебя и только тебя одну. К тому же он молодой и хорошенький, и умеет принимать любую форму, которую пожелает, и может сделаться именно тем, чем ты прикажешь.

Более того, он любит то же, что и ты: обожает садоводство и дотрагивается до твоих яблок с восторгом. Но СЕЙЧАС он нисколько не думает о фруктах, цветах и т. п., но только о тебе. Сжалься над ним и представь, что это он говорит, а не я. Вспомни, что боги наказывают безжалостность, и Венера ненавидит жестокие сердца и рано или поздно покарает за такие обиды. Чтобы подтвердить это, позволь мне рассказать тебе историю, которая хорошо известна на Кипре как правдивая; и я надеюсь, от нее ты станешь более милостивой.

«Ифис был юношей скромного происхождения, который увидел и полюбил Анаксарет, благородную девушку из древнего рода Тевкров. Он долго боролся со своей страстью, но когда понял, что не может ее подавить, пришел как проситель к ее дому. Сначала он рассказал о своей страсти ее няне и просил, если она любит свою воспитанницу, быть благосклонной к нему. Потом он старался склонить на свою сторону ее домашних. Иногда он вверял свои мольбы запискам и часто вешал на ее дверь венки, которые были смочены его слезами. Он падал на ее порог и произносил свои жалобы жестоким задвижкам и засовам. Она же была глуше, чем волны, которые поднимаются в ноябрьскую бурю; тверже стали из немецких кузниц или скалы, которая прилегает к своему естественному обрыву. Она издевалась и смеялась над ним, дополняя свое неласковое поведение жестокими словами, и не оставляла ни малейшего проблеска надежды. Ифис не мог больше терпеть пытки несчастной любви и, стоя перед ее дверями, сказал жестокой красавице такие последние слова:

– Анаксарет, ты победила, и больше не будешь терпеть мою назойливость. Торжествуй! Пой песни радости и укрась свою голову лавром – ты победила! Я умираю, каменное сердце, радуйся! Наконец-то я могу вознаградить тебя и удостоиться твоей похвалы; и так я проверю, что любовь к тебе покинет меня, но только с жизнью. Не по слухам ты узнаешь о моей смерти. Я приду сам, и ты увидишь меня мертвым и потешишь свои глаза зрелищем. И вы, о, боги, которые смотрят вниз на мольбы смертных, приметьте мою судьбу! Я прошу только об одном: пусть меня помнят в наступающих временах, и добавьте годы, которые вычеркнуты из моей жизни, к моей славе.

Сказав так и повернул свое бледное лицо и влажные глаза к ее дому, он привязал веревку к перекладине ворот, на которую часто вешал венки, и, сунув голову в петлю, прошептал: «Этот венок, наконец-то, порадует тебя, жестокая девица!», – и упал, повиснув с передавленной шеей. Когда он почувствовал, что ударился о ворота, раздался звук, подобный стону. Слуги открыли дверь и нашли его мертвого, и с возгласами жалости подняли его и принесли в дом его матери, потому что отца у него не было в живых. Та приняла мертвое тело сына и прижала его к своей груди, изливая грустные слова, которые произносит любая мать, лишившаяся ребенка. Скорбные похороны прошли в городе, и бледный труп был положен в гробу на погребальный костер. Дом Анаксарет как раз был на улице, где прошла процессия, и причитания плакальщиц достигли ушей той, которую бог мщения уже пометил для наказания.

«Посмотрим на грустную процессию», – сказала она, поднялась на башенку и через открытое окно взглянула на похороны.

Едва ее глаза остановились на фигуре Ифиса, простертой в гробе, как они начали увеличиваться, и теплая кровь в ее теле стала холодной. Пытаясь спуститься обратно, она обнаружила, что не может передвигать ногами; ее старания отвернуться были напрасны; и постепенно все ее члены стали каменными, как и ее жестокое сердце. Чтобы ты не сомневалась, до сих пор осталась статуя, и она стоит в храме Венеры в Саламине – это та самая фигура девушки. Теперь подумай об этом, моя дорогая, и отбрось свое презрение, не медли и прими любимого. И весенние заморозки не смогут повредить твои молодые плоды, а жестокие ветры – развеять твои лепестки!»

Сказав это, Вертумн сбросил личину старухи и встал перед нимфой в своем подлинном виде – как миловидный юноша. Это было для Помоны как гром среди ясного неба. Он вновь возобновил свои мольбы, но в этом не было необходимости; его аргументы и его настоящий вид одержали победу, и нимфа больше не сопротивлялась, но загорелась взаимностью.

Помона особенно покровительствовала яблоневым садам, и в таком качестве ее прославлял Филипс, автор «Поэмы на Сидр» в своих белых стихах. Томсон во «Временах года» обращается к нему:

Филипс, бард Помоны, второй – ты,Осмелившийся благородно в стихах, свободных от рифмыС британской свободою петь британскую песню.

Но Помона также почиталась как покровительница и других плодов, и в таком качестве упоминается поэтом Александром Поупом в поэме «Виндзорский лес»:

Ты посмотри: здесь Пан – хранитель стад,Плодам Помоны радуется сад;Румяной Флоре все цветы к лицу,Церера урожай сулит жнецу…

Пик и Цирцея

Латинский царь Пик, сын Сатурна, был красивый, юный герой, любимый всеми нимфами гор и вод Лациума. Сам же он любил только молодую супругу свою, дочь Януса и Венилии, прелестную нимфу Каненту, т. е. певицу. Это имя было дано ей было за чарующее ее пение. Бывало, идет она по полям, распевая, а скалы, деревья, лесные звери, прислушиваясь, идут вслед за нею; реки задерживают свое течение, птицы, летя в воздухе останавливаются в своем полете. Однажды тешилась она своим искусством, а супруг ее Пик в лесах лаврентских охотился на вепря. Бодро сидел он на борзом коне, держа в девой руке два копья; пурпурное одеяние его было стянуто золотой пряжкой.

В тех самых лесах пребывала тогда дочь солнца, Цирцея, известная чародейка; она прибыла с своего острова собрать на плодородных холмах новых трав для колдовства. Притаившись в кустах, увидела она прекрасного юношу и так поражена была его внешностью, что уронила собранные травы. Страсть загорелась в ее крови. Лишь только оправилась она от первого волнения, как решилась признаться юноше в любви; но быстрота коня и окружавшая его толпа спутников помешали ей.

– Не уйти тебе от меня, даже если б ураган унес тебя с собою, – сказала она, и волшебством своим создала призрачного вепря, который как будто пробежал мимо царя и скрылся в чащу леса – туда, где сросшийся кустарник преграждал коню путь.

Пик быстро спрыгивает с усталого коня и пешком устремляется в лес за призраком. В это самое время Кирка произносит волшебные изречения и мольбы, таинственными заклинаниями призывая таинственные силы. Вслед за этим поднявшийся с земли туман застилает небо, и спутники царя теряют след его на перекрещивающихся тропинках. Волшебница, пользуясь местом и временем, подходит к молодому царю.

– Светлыми твоими очами, очаровавшими меня, – сказала она, – прелестным твоим видом, меня покорившим, заклинаю тебя, юноша, сжалься над моей любовью, не презирай жестоко Кирку; всевидящий бог солнца будет тебе тестем.

Но дерзко отверг Пик ее мольбу.

– Кто бы ты ни была, – воскликнул он, – твоим я не буду; другая уже владеет мной – Канента, дочь Януса, и ей одной буду я принадлежать всю мою жизнь, если только боги будут милостивы ко мне.

Пик и Кирка. С картины Луки Джордано

Несколько раз возобновляла Кирка свои мольбы, но все тщетно.

– Даром это тебе не пройдет, – в гневе сказала она, наконец, – уж не видать тебе более Каненты. Увидишь, что может сделать оскорбленная, любящая женщина.

Тут обратилась она два раза к востоку, два раза к западу и три раза дотронулась до юноши жезлом, проговорив волшебные заклинания.

Пик убегает и удивляется, что бежит скорее прежнего; он замечает на своем теле перья и, досадуя, что ему так внезапно приходится увеличить собой число птиц в лаврентских лесах. Он втыкает твердый свой клюв в древесные стволы и, разъяренный, пронизает высокие ветви их. Пурпурное одеяние его превратилось в пурпурные перья; там же, где прежде золотая запонка стягивала платье, растет пух, а на затылке свивается золотое кольцо – увы, от прежнего Пика осталось одно только имя; латины и стали звать дятла picas.

Между тем спутники Пика тщетно искали повсюду своего господина. Встречают они наконец волшебницу, – ветер и солнце разогнали туман, – и, осыпая ее укорами, требуют от нее вернуть им своего царя, угрожают ей насилием и уже поднимают оружие.

Но Цирцея распространяет и на них свой яд и волшебными криками призывает богов ночи и тьмы, Вдруг – о страшное чудо! – лес задрожал и пришел в движение, ближайшие деревья поблекли, растения вокруг окропились каплями крови, и как будто ревут камни, лают собаки, шипят в траве черные ехидны и в воздухе царят легкие тени умерших. Юноши стоят в оцепенении. Цирцея касается их своим ядовитым волшебным жезлом и превращает в разных диких зверей. Никто из них не сохранил своего прежнего вида.

Солнце уж начинало заходить, а Канента все еще ждала любимого супруга. Слуги и народ бродят с факелами по лесам, но не находят царя. Нимфа рыдает, рвет на себе волосы, бьет себя в грудь, спешить вон из дому и, бесчувственная, бродить по полям. Шесть ночей и шесть дней видели ее блуждавшую без пищи и сна по горам и долинам; наконец утомленная дорогой и горем, пала она на свежий берег реки Тибр. В тихих жалобах, проливая слезы, воспела она там свои страдания, подобно тому, как лебедь поет предсмертную песнь перед близкой кончиной. Наконец, горе проникло ее до самой глубины души и, испустив последнее дыхание, она исчезла, как легкое дуновение ветра.

От редактора. У Карамзина читаем:

Как резвый ветерок, рука моя игралаСо флером на груди прелестнейших цирцей;Армиды Тассовы, Лаисы наших днейУлыбкою любви меня к себе манилиИ сердце юноши быть ветреным учили…

Глава V. Основы наук и философии

Пифагор

Наставления Анхиса Энею относительно природы человеческой души были сходны с доктринами великого философа древности Пифагора. Пифагор (родился в 540‑х гг. до н. э.) был уроженцем острова Самос, но большую часть жизни провел в Кротоне в Италии. Поэтому его иногда называли «самианцем», а иногда «философом Кротоны». Когда он был молодым, то много путешествовал и, как говорят, посетил Египет, где был обучен жрецами всем их учениям, а потом ездил на Восток и посетил персидских и халдейских магов, а также браминов в Индии.

В Кротоне, где он окончательно обосновался, его экстраординарные качества собрали вокруг него большое число учеников. Местные жители славились своим развратом и распутством, но его хорошее влияние вскоре стало заметным. Распространились воздержанность и умеренность. Шестьсот жителей стали его учениками и вступили в сообщество взаимопомощи в стремлении к мудрости, объединив свою собственность в одну копилку для общей пользы. От них требовалось практиковаться в величайшей чистоте и простоте манер. Первым уроком, которому они учились, было молчание; некоторое время от них требовалось быть только слушателями. Двух слов: ipse dixit – «он сам это сказал» – и этого было достаточно, чтобы ученики слушались своего учителя без обиняков. Только продвинутым ученикам после нескольких лет терпеливого послушания разрешалось задавать вопросы и возражать.

Пифагор рассматривал ЧИСЛА как суть и основание всех вещей и приписывал им действительное и явное существование; так что, по его мнению, они были элементами, из которых построен мир. Как он полагал, этот процесс никогда не был удовлетворительно объяснен. Он приводит различные формы и феномены мира к числам как к их основанию и сути. «Монаду» или единицу он считал источником всех чисел. Число Два было несовершенным и причиной роста и разделения.

Тройка была названа числом цельности, потому что в ней были начало, середина и конец. Четверка, представленная квадратом, – в высшей степени совершенна; а Десять, как сумма четырех первых чисел, содержит в себе все музыкальные и арифметические пропорции и символизирует устройство мира.

Как числа происходят из монады, так он считал чистую и простую суть Божества источником всех форм природы. Боги, демоны и герои – это эманации Высшего, а четвертая эманация – человеческая душа. Она бессмертна, и, когда освободится от пут тела, переходит в обитель смерти, где остается, пока не вернется в мир, чтобы поселиться в другом теле человека или животного и, наконец, когда достаточно очистится, возвращается к источнику, из которого произошла. Это учение о переселении душ (метемпсихоз), которое происходило из Египта и связано с учением о вознаграждении и наказании людей за дела, было главной причиной того, что пифагорейцы не убивали животных. Овидий изображает Пифагора, обращающегося к своим ученикам со следующими словами:

«Души никогда не умирают, но всегда, покидая одно жилище, переходят в другое. Я сам могу помнить, что во времена троянской войны я был Эвфорбусом, сыном Панфуса и пал от копья Менелая. Позднее, будучи в храме Юноны в Аргосе, я узнал свой щит, висящий среди трофеев. Все изменяется, ничто не погибает. Душа переходит туда и сюда, занимая то одно тело, то другое, переходя из тела животного в человеческое и оттуда снова в тело животного. Как воск, запечатлевающий некие фигуры, потом плавится, потом принимает новую форму, но остается все тем же воском, так и душа, будучи всегда той же, носит в разное время разные обличья. Поэтому, если любовь к близким не потухла в ваших сердцах, опасайтесь, заклинаю вас, лишать жизни тех, кто могут случайно оказаться вашими родственниками».

Пифагор (в центре с книгой) на фрагменте картины Рафаэля Санти «Афинская школа» (1509 г.).

У Шекспира в «Венецианском купце» Грациано упоминает метемпсихоз, когда говорит Шейлоку следующее:

Во мне почти поколебал ты веру;И я почти поверить с ПифагоромГотов в переселенье душ животныхВ тела людей. Твой гнусный дух жил в волке,Повешенном за то, что грыз людей:Свирепый дух, освободясь из петли,В утробе подлой матери твоейВ тебя вселился; да, таков твой дух:Несытый, волчий, кровожадный, хищный!Перевод Т. Щепкиной-Куперник

Связь нот музыкальной гаммы с числами, в соответствие с которой гармония рождается из вибрации в равных интервалах, и дисгармония – из обратного, привела Пифагора к применению слова «гармония» к видимым творениям, обозначая им саму соразмерность частей. Это та идея, которую Драйден выражает в начале своей «Песни на день св. Цецилии»:

Из звездных сфер, с гармонии небеснойВся вечная структура началась;Итак она бежит от ноты к нотеЧерез весь диапазон звучаний вечныхИ к кульминации приходит в Человеке.

В центре мира (учил он) был главный огонь, основа жизни. Центральный огонь был окружен землей, луной, солнцем и пятью планетами. Расстояния между различными небесными телами считались соответствующими пропорциям музыкальной гаммы. Небесные тела с богами, которые их населяли, как предполагалось, водили хоровод вокруг центрального огня, «не беззвучно». Это то самое учение, которое упоминает Шекспир, когда его Лоренцо в «Венецианском купце» учит астрономии Джессику:

Сядь, Джессика. Взгляни, как небосводВесь выложен кружками золотыми;И самый малый, если посмотреть,Поет в своем движенье, точно ангел,И вторит юнооким херувимам.Гармония подобная живетВ бессмертных душах; но пока онаЗемною, грязной оболочкой прахаПрикрыта грубо, мы ее не слышим.Перевод: Т. Щепкиной-Куперник

Сферы были, как считалось, из хрусталя или из стекла и были расставлены одна над другой, как ряд перевернутых чаш. В основании каждой сферы, как предполагалось, были закреплены одно или несколько небесных тел, которые они вмещали и несли по кругу вместе с собой. Но так как эти сферы не могут двигаться без трения одной об другую, то из этого происходит звук, который является совершеннейшей гармонией, слишком прекрасной, чтобы слух смертных мог их распознать. Мильтон в своем «Гимне на Рождество» так обращается к музыке сфер:

Звучите ж вы, сферы кристальные!И слух осчастливьте людской(Коль силы исполнены вы чарованья);И пусть набат серебряных колоколовПронзит и времена, и расстоянья,Пусть воспоют басы небесного органа;Соединившись с ангельским хоралом.

Говорят, что Пифагор изобрел лиру. Американский поэт Лонгфелло в «Стихах для Ребенка» так пересказывает эту историю:

Великий Пифагор давным-давно,Стоял у двери кузницы и слушалКак молоты стучат по наковальнеИ в их тонах, в их бойком перезвонеНашел секрет он лиры семиструнной.

Смотри также «Дело Ориона» того же поэта, где он пишет:

Великого самосца эолийская лира.

Сибарис и Кротона

Соседний с Кротоной город Сибарис был известен своей порочностью и изнеженностью в противовес Кротоне. Название города стало нарицательным. Между двумя городами началась война, и Сибарис был побежден и разрушен. Милон Кротонский, знаменитый атлет, любимый ученик Пифагора и многократный чемпион Олимпийских игр со львиной шукурой на плечах и с огромной дубиной в руках вел армию кротонцев, но даже это не помогло кротонцам.

Есть много рассказов об огромной силе Милона, например о том, что как-то раз он четырежды обнес четырехлетнюю телку на своих плечах вокруг стадиона, и потом съел ее целиком за один день[1].

Его смерть описывают так: «Когда он проходил через лес, то увидел ствол дерева, который был частично расщеплен лесорубами, и попытался разодрать его дальше, но дерево защемило его руки и крепко зажало его, и в таком состоянии он был атакован волками и съеден ими.