За гранью

Офицер Эрвин понимающе ухмыльнулся и направился в сторону регистрационной стойки. А Грейс осталась сидеть, потягивая холодный кофе. И хотя момент был явно неподходящий, ей вдруг стало смешно. Но улыбка на ее губах исчезла почти так же быстро, как появилась. Привычное покалывание заставило зашевелиться волоски у нее на шее. Грейс вскинула голову.

Ей понадобилось всего несколько секунд, чтобы вычислить его. Он стоял, прислонившись к стене в небрежной, раскованно-элегантной позе близ входа в один из коридоров, ведущих из приемного отделения, и незаметно наблюдал за ней. Темный костюм, темные волосы. Ничего примечательного. Как долго он здесь торчит? Лишь на краткий миг взгляд его глубоко посаженных глаз скрестился с ее взором, но Грейс успела уловить в них огонек жадного интереса. Этому человеку определенно что-то было от нее нужно.

Движимая — или, лучше сказать, подталкиваемая — любопытством, Грейс привстала из кресла, но в этот момент мимо нее продребезжала каталка, на секунду перекрыв обзор. Каталка скрылась за поворотом, но когда Грейс снова посмотрела в направлении холла, там уже никого не было. Темноволосый незнакомец исчез. Она опустилась обратно в кресло, судорожно сжимая чашку. Быть может, этот тип вовсе не следил за ней, а просто поджидал кого-то?

Быть может. Только Грейс в этом почему-то сильно сомневалась.

12

Леону Арлингтону нравилась его работа.

Более того, он ее обожал. Будучи «совой», от природы, Леон никогда не возражал против ночных дежурств. В морге с его толстыми бетонными стенами ему было хорошо и уютно. Кроме того, здесь ничто не отвлекало его от философских размышлений. А пофилософствовать Леон очень любил, особенно когда обстановка располагала. А где, скажите, лучше всего предаваться размышлениям на самые разнообразные темы, если не в тишине и прохладе залитого искусственным светом морга? Прозектора Арлингтона занимали порой самые неожиданные вопросы. Сколько времени, к примеру, займет прогулка пешком до Луны, если вдруг представится такая возможность? Какое дерево самое ценное? Или какой напиток он предпочтет выпить в свой смертный час: воду или «Мелло Йелло»? Гм, отличный вопросец! Пожалуй, имеет смысл основательно им заняться.

Но основная причина любовного отношения Леона Арлингтона к своей работе была гораздо проще: мертвецы никогда и никому не доставляют хлопот. Никаких. За свою довольно долгую жизнь он сменил немало мест службы, где ему приходилось по большей части иметь дело с живыми людьми, которые либо требовали от него чего-то такого, что он не мог им предоставить, либо принимались учить тому, что он сам знал гораздо лучше них. Но самыми обидными для него были моменты, когда его принимали за тупицу только потому, что он привык делать свое дело неторопливо и обстоятельно. И еще потому, что его было почти невозможно вывести из себя. Что поделаешь, так уж устроен этот мир, в котором количество часто подменяет качество, горлопанство заменяет авторитет, а гнев и зависть воспринимаются как проявление принципиальности. Сам-то Леон давно научился разбираться в подобных тонкостях. А обитателям морга было глубоко плевать, быстро или медленно выполняет прозектор свои профессиональные обязанности.

Что-то немелодично насвистывая сквозь зубы, он тщательно проверил герметичность пластикового кокона, в который был упакован очередной мертвец. Владельцы похоронных бюро всегда поднимали жуткий хай, когда обнаруживали «пересушенный», по их мнению, труп. Леон так до сих пор и не разобрался, что их не устраивало. Возможно, пониженная влажность мертвого тела как-то влияла на качество косметической обработки для похоронной церемонии. Вот и еще одна тема для размышлений, которой можно будет заняться на досуге. Арлингтон на минутку прервался, всматриваясь в лицо пожилой женщины, покоящейся в выдвинутом стальном ящике. Старушка с посиневшим, землистым лицом, обрамленным кудельно-белыми прядями волос, казалась заключенной не в прозрачный пластик, а в цельную глыбу льда. Леону вспомнилась прочитанная в детстве сказка о Снежной Королеве. Она была жестокой и злой и заточила маленького мальчика в своем ледяном замке.

Он задвинул ящик и поежился. В помещении морга иногда бывало ужасно холодно — единственный существенный недостаток, связанный с его службой. От ячеек хранилища ощутимо тянуло морозом. Потоки холодного воздуха стелились по стенам и полу, оседая на них налетом легкой изморози. Раньше Леон не обращал на это внимания, но в последние год-два все чаще стал ощущать, как холод незаметно проникает в его кости, сковывает суставы и гложет их втихомолку, словно хищный зверь. Возможно, довольно скоро наступит день, когда ему придется всерьез задуматься о том, чтобы подыскать себе другое местечко. Где-нибудь потеплее.

Он потер руки, согревая окоченевшие пальцы, и перешел к следующему «пациенту». Полностью обнаженный труп лежал на спине на прозекторском столе из нержавеющей стали. Белый мужчина, около тридцати лет, в хорошей физической форме. Леон взял журнал и еще раз сверился с сопроводительной записью. Все правильно: неопознанный подозреваемый, которого доставил в госпиталь полицейский наряд, предварительно всадив в него несколько пуль. В ходе операции ему вскрыли грудную клетку, хотя сейчас разрез был аккуратно зашит частыми ровными стежками. По шву, стягивающему края рассеченной плоти, Леон с первого взгляда опознал наложившую его руку. Даже после летального исхода она привыкла заботиться о тех, кто попадал к ней на операционный стол. Это был пациент Грейс Беккетт.

Сняв колпачок с ручки, Арлингтон занес в журнал предварительные данные о состоянии трупа: рост, вес, внешность и расположение двух входных пулевых отверстий. Затем перевернул тело на живот и только тогда заметил маленькую татуировку на внутренней стороне предплечья. Он наклонился ниже и с удивлением обнаружил, что это вовсе не татуировка, а выжженное на коже клеймо, о чем свидетельствовали характерные особенности еще не успевшей толком зарубцеваться ткани по краям странного значка:

ШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШШ

Леон не знал, что он обозначает, и мог только предположить, что это какой-то религиозный символ. С другой стороны, если он прав, то что же это за безумная религия, приверженцев которой клеймят, как скот, раскаленным железом? Он покачал головой, сокрушаясь о прискорбном состоянии человечества, снова перевернул тело на спину и открыл журнал, чтобы внести дополнения. Мгновение спустя он выпрямился и нахмурил брови.

— Эй, парень, разве я уже не закрыл тебе гляделки?

Мертвец лежал, вперив в потолок открытые невидящие глаза.

Леон натянул пару стерильных резиновых перчаток и закрыл трупу глаза. К своим подопечным прозектор Арлингтон относился в общем-то либерально, но не выносил, когда они за ним подглядывали. Покончив с этим, он вернулся к журналу и закончил запись, вслед за чем принялся подготавливать тело для хранения. Так, сначала бирку на ногу, потом пластиковый мешок — и пожалуйте в заморозку, молодой человек.

— При жизни ты, должно быть, был не слабым парнем, а, приятель? — прокряхтел Леон, перемещая тяжелое тело со стола в ячейку. Иногда казалось, что трупы сознательно противятся его усилиям, словно не желая покидать залитый светом зал и отправляться в холодный мрак морозильника. Хотя на самом деле виновны в этом были, конечно же, трупное окоченение и скользкий пластик упаковочных коконов. Но в конце концов он все-таки справился и на минутку облокотился на выдвинутый ящик, чтобы перевести дыхание. Неужели он и вправду становится слишком стар для этой работенки? Что ж, в крайнем случае он всегда может рассчитывать на место обойщика в драпировочной мастерской своего двоюродного братца Бенни. Там ему уж точно будет теплее и не придется общаться с клиентами, если он сам этого не захочет. Сиди себе в задней комнате да тюкай потихоньку молоточком. Благодать! К тому же Бенни ему многим обязан и не посмеет отказать. Решено, завтра утром он позвонит кузену и прощупает почву. Леон вздохнул и начал задвигать ящик в ячейку.

Широко раскрытые глаза мертвеца уставились на него сквозь прозрачную пленку.

Леон замер.

— Какого черта… — прошептал он изменившимся голосом. Он был на сто процентов уверен, что закрыл ему веки не далее чем пять минут назад. Но теперь они снова были открыты! Арлингтон содрогнулся и вновь ощутил ледяное дыхание холода. Он склонился над изголовьем, чтобы получше разглядеть непонятный феномен, но пар от его дыхания затуманил пластик, и он так и не успел заметить сверкнувшую в глазах мертвеца искру.

В следующее мгновение мускулистая рука кадавра, прорвав тонкий слой пленки, мертвой хваткой вцепилась в горло прозектору. Леон пытался сопротивляться, кричать, звать на помощь, но у него не хватало сил, чтобы освободиться от этих стальных пальцев. В то время как его мозг еще не успел толком осознать и проанализировать случившееся, легкие уже начали сигнализировать о катастрофической нехватке кислорода. Невыносимое жжение в груди Арлингтона усиливалось с каждой секундой. Перед глазами завертелись разноцветные круги, беспрепятственно проникая в голову и взрываясь внутри радужным фейерверком. Сам не зная как, он умудрился еще раз наклонить голову и встретиться взглядом со ставшими вдруг живыми и осмысленными глазами трупа. И в глубинах его зрачков старый прозектор увидел… Зло. Исходившая из них эманация злобы и ненависти обладала всеохватывающим могуществом и была невероятно древней, уходящей далеко за пределы самой ранней античности. В отчаянном всплеске уходящего сознания Леон Арлингтон наконец-то понял, что происходит. Тьма надвигается! Последним, что он почувствовал, стало ощущение мертвящего, невыразимого холода, охватывающего все его существо. Пальцы на горле сжались крепче…

Хруст сломанных шейных позвонков громким эхом прокатился по залитым безжизненным люминесцентным сиянием залам морга.

13

Грейс допила остатки остывшего кофе и задумчиво уставилась в донышко опустевшей чашки. Несмотря на испытанное ею сегодня чувство отстраненности, в голове все же мелькнула мысль вернуться домой. Она заберется под теплое одеяло и сладко уснет под неразборчивое бормотание старого телевизора. А когда проснется наутро, сможет снова трезво смотреть на вещи, забудет, как плохой сон, все свои мрачные предчувствия и перестанет ощущать себя чужой и никому не нужной.

Грейс поднялась и направилась в комнату отдыха, чтобы сполоснуть чашку. Проходя мимо процедурной, она кивнула офицеру Эрвину, разговаривающему с тем самым интерном, который ассистировал ей во время операции. Эрвин приветливо кивнул в ответ.

Ошивающийся поблизости с кислой физиономией Морти  Андервуд метнул на нее злобный взгляд и тут же отвернулся. Проходя мимо него, Грейс не смогла сдержать теплой волны удовлетворения, нахлынувшей, как всегда, в минуту торжества от одержанной победы.

Она наполовину пересекла холл, когда ближайший лифт предупредительно зазвенел. Позже она так и не сумела точно определить, что именно побудило ее остановиться, обернуться и посмотреть на открывающиеся двери. Быть может, она поступила так, потому что звонок в ее подсознании как-то ассоциировался с похоронным перезвоном колоколов? Как бы то ни было, Грейс Беккетт застыла на месте посреди холла, завороженно глядя, как раздвигаются, словно веки повернутого на девяносто градусов глаза, створки лифта. На пороге освещенной кабины обрисовался темный на ее фоне силуэт человеческой фигуры. Стерильное сияние ламп дневного освещения заставило глаза Грейс несколько раз моргнуть. Внезапно она почувствовала, как тускнеют и отодвигаются прочь привычные больничные звуки, а биение ее собственного сердца, наоборот, тысячекратно усиливается, отдаваясь в ушах громовым рокотом прибоя. И как присоединяются к нему биения сотен других сердец — словно сам воздух соткался вдруг в мембрану гигантского стетоскопа, передавая ей одной ответственность за всех окружающих, пораженных необъяснимым ужасом.

Зловещая фигура в лифте вышла из кабины.

Это был он! Тот самый человек, смерть которого она констатировала три часа назад. Он был полностью обнажен. Кожа его отдавала синюшной бледностью, а из-под швов, стягивающих страшную рану на груди, сочилась черная кровь. Взгляд широко раскрытых глаз с нечеловеческой сосредоточенностью был устремлен прямо вперед. Двигаясь с бездумной решительностью зомби, человек с железным сердцем зашагал вперед, мягко шлепая босыми ногами по мраморному полу.

Грейс вышла из оцепенения. Вокруг нее снова была привычная атмосфера приемного отделения экстренной помощи. Люди кричали в ужасе, разбегаясь во все стороны, лишь бы не оказаться на пути приближающегося монстра. Одному из санитаров не повезло. Он слишком долго медлил. Проходящий мимо него мертвец выбросил руку, и несчастный санитар взлетел в воздух. Пролетев дюжину футов, он врезался в пирамиду запасных стульев и замер на полу, слабо подергиваясь. Морти Андервуд находился в двух шагах от пострадавшего, но не предпринял ничего, чтобы прийти ему на помощь. Панический страх исказил его мясистую физиономию. Отшвырнув пачку разлетевшихся разноцветных бумаг, заведующий отделением ударился в бегство, вереща, как недорезанный поросенок. Мертвец продолжал неуклонно  продвигаться вперед по направлению к главному выходу. Грейс прижалась к стене. Она знала, что должна спасаться, но это было абстрактное знание, никак не действующее на ставшие вдруг ватными и неуправляемыми конечности. Кофейная чашка выскользнула из непослушных пальцев и разлетелась вдребезги.

Чья-то фигура в темно-синей форменной куртке стремительно рванулась мимо нее, преградив путь кадавру. Эрвин! Полицейский шагнул навстречу человеку с железным сердцем и вытянул вперед левую руку с раскрытой ладонью, держа правую на кобуре.

— А ну-ка стой где стоишь… — начал Эрвин, но закончить так и не успел. Мертвец нанес ему молниеносный удар в лоб, со страшной силой отбросивший полицейского назад. Он врезался затылком в стену на расстоянии вытянутой руки от Грейс. Послышался громкий треск, как от запущенной петарды. Тело Эрвина обмякло, словно студень, и медленно сползло на пол, оставляя за собой широкую кровяную полосу.

Ходячий труп даже не замедлил шаг. Глядя прямо перед собой остановившимся взором, он неуклонно продвигался к автоматическим дверям выхода, не обращая внимания на застывшую в пяти шагах от него Грейс. От него исходило омерзительное зловоние, создаваемое формальдегидом, свернувшейся кровью и приторным запахом начинающегося гниения.

Так пахнет смерть.

В помещении приемного отделения не осталось к этому моменту практически никого. Большинство разбежались, но некоторые остались и выглядывали теперь из смежных коридоров, наблюдая за монстром со смесью любопытства и ужаса. Даже санитар успел оклематься и куда-то уполз. И теперь в холле, помимо кадавра и неподвижного тела Эрвина, находилась одна только Грейс. Но тут к равномерному шлепанью босых ног мертвеца присоединился другой звук: металлический скрежет, сопровождаемый невнятным бормотанием. Грейс бросила взгляд в направлении звука и похолодела от страха.

Прямо перед автоматическими дверями крутилась инвалидная коляска, в которой сидела полная седая женщина в махровом купальном халате. Правое колесо коляски заклинило, и женщина безуспешно пыталась его освободить, дергая за рычаг. В результате коляска медленно вращалась, упорно отказываясь двигаться по прямой. Поскольку вся эта свистопляска происходила в непосредственной близости от дверей, фотоэлемент реагировал на нее, то открывая, то закрывая створки. Женщина подняла голову и увидела монстра. Ее выцветшие водянистые глаза наполнились  ужасом.

Коляска преграждала кадавру путь к цели. Он не мог ни свернуть с пути, ни обойти преграду. Он мог ее только уничтожить. Такая уж природа была у этого… создания. И Грейс знала об этом — знала с твердой уверенностью, даже не задумываясь о том, откуда у нее это знание. С другой стороны, доктору Беккетт уже не раз приходилось противостоять злу.

И в этот краткий миг прозрения Грейс сделала выбор. Она не могла позволить этому существу выполнить то, ради чего оно было создано. Обнаженный мертвец был всего в нескольких шагах от коляски. Женщина прекратила наконец свои бесплодные усилия и просто сидела и смотрела. Подобно многим старым людям, она умела заранее распознать приближение Ангела Смерти и теперь бестрепетно ожидала конца.

Хладнокровно, будто во сне, Грейс опустилась на колени рядом с Эрвином, отстегнула клапан кожаной кобуры у него на поясе и вытянула из нее револьвер. Потом поднялась на ноги, повернулась и прицелилась. Оружие казалось продолжением ее руки.

Кадавр вплотную приблизился к коляске. Дальше медлить она не имела права. Указательный палец Грейс плавно нажал на курок. Оглушительный грохот потряс больничные стены. Мертвец дернулся и выгнул спину, словно пораженный сзади невидимым бревном. На его правом виске расцвел кровавый цветок. Шатаясь, он шагнул вперед. Грейс выстрелила еще раз. Вспышка и звук от выстрела вновь раскололи атмосферу, как хрустальный бокал. Руки трупа нелепо взметнулись в воздух, словно крылья пытающейся взлететь диковинной птицы. Она выстрелила еще дважды. Последним выстрелом монстру разнесло всю правую половину черепа. Капли темной жидкости обильно оросили лицо и одежду старушки в инвалидном кресле, а Грейс стояла и смотрела в немом изумлении, как умирает Смерть, пораженная ее собственной рукой.

Человек с железным сердцем лежал на полу. Где-то с минуту он еще конвульсивно дергался, сучил ногами, скреб ногтями по мрамору. Потом из раны в груди вытекла последняя струйка крови, и монстр затих. Все кончилось. Очевидно, даже столь жизнестойкое существо не могло функционировать без мозга.

Не отрываясь от стены, Грейс медленно соскользнула на пол и опустилась на корточки рядом с мертвым полицейским. Нет, она не права: еще ничего не кончилось. Все только начинается. Она прислонилась щекой к прохладной облицовке, прижала к груди револьвер и заглянула в широко раскрытые остекленевшие глаза Эрвина. В ушах вновь зазвучали слова встреченной в  парке девочки с фиолетовыми глазами, и в тот же миг ею овладело странное волнующее чувство прозрения.

Да, девочка сказала правду: надвигается Тьма!

Вокруг нее раздавались возбужденные голоса. Теперь, когда опасность миновала, в приемное отделение сбежалась куча народу. Двое полицейских осмотрели тело офицера Эрвина и выругались. Грейс не удостоила их вниманием. Она сосредоточенно смотрела на осколки разбитой чашки. Внезапно губы ее дрогнули в едва заметной улыбке: оказывается, можно просто разбить барьер и выпустить на свободу разбегающиеся круги.

14

Только увидев возвышающийся вдали купол шапито, Трэвис понял, куда его занесло.

Он понятия не имел, как долго бежал в ночи, не разбирая дороги, после того как покинул пылающую «Обитель Мага». Может, несколько минут, может, несколько часов. Какое-то время до его ушей доносился вой пожарных сирен, потом городские кварталы остались за спиной, а под ногами оказалось асфальтовое покрытие шоссе. И ни души вокруг — только темень и разбойничий посвист ветра.

Шагая, он несколько раз машинально принимался тереть правую руку, которую так странно сжимал Джек за минуту до начала всего этого бедлама. Рука все еще давала о себе знать, хотя первоначальная режущая боль давно сменилась легким покалыванием — как после удара током. Трэвис вспомнил горящий свирепым огнем взгляд обычно спокойных и добрых голубых глаз Джека. «Ты теперь наша единственная надежда!» Загадочные слова. А что он имел в виду, когда сказал: «Прости меня, мой друг»? Трэвис то и дело воскрешал в памяти обе эти фразы, но никак, хоть убей, не мог докопаться до смысла. Одно только он знал твердо: его лучший и единственный на свете друг, вероятнее всего, уже мертв.

Локтем он ощущал оттягивающую внутренний карман дубленки железную шкатулку. Интересно, что в ней? Хотя, что бы там ни было, ценность ее содержимого все равно не в состоянии окупить принесенной жертвы. Или в состоянии? Не зря же Джек поручил ему хранить и беречь шкатулочку. И наверняка от тех самых людей, которые за ним охотились, выследили, вломились в  антикварную лавку и сожгли ее — по всей видимости, вместе с владельцем. Только теперь, вспоминая обо всем этом, Трэвис испытывал серьезные сомнения по поводу того, были ли вообще напавшие на «Обитель Мага» людьми. Во всяком случае, таких людей он никогда раньше не встречал. Взять хотя бы тот странный силуэт, который он мельком успел увидеть в дверном проеме. Слишком высокий и худой для обычного человека, да и двигался он слишком быстро и с какой-то нечеловеческой грацией. Конечно, такой эффект можно объяснить игрой света, но ведь они и свет применили какой-то неестественный — чересчур яркий, режущий, проникающий внутрь чуть ли не до самых печенок. Трэвис уныло покачал головой. Да, вопросов накопилось немало, а вот куда обращаться за ответами, он до сих пор не представлял.

Шаркая сапогами по асфальту, он замедлил шаг и остановился. Надо было решать, куда податься. С минуту он обдумывал перспективу возвращения в уютное тепло залитого светом салуна. Но разве мог он позволить себе вернуться туда, где эти светоносные твари станут искать его в первую очередь? Не дай Бог, если им вздумается атаковать полный посетителей «Шахтный ствол»!

Трэвис поежился. Время, по его прикидкам, приближалось к полуночи. Далеко внизу, прекрасные, как звезды, и столь же недосягаемые, рассеивали мрак горного ущелья огоньки Кастл-Сити. Глаза его скользнули по пустынному участку шоссе. На миг подумалось, что эта дорога ведет к его хижине со сложенными из бревен стенами и протекающей крышей — то есть тому месту, которое он привык считать своим домом. Но каким бы заманчивым ни казалось возвращение домой, Трэвис решительно отверг и этот соблазн. Дело было в том, что он больше не ощущал свою причастность ни к одинокой хижине в лесу, ни к скопищу городских огней в долине. Каким-то непостижимым образом в течение этой ночи он расколол невидимые грани окружающего его узкий мирок пространства и шагнул за горизонт, откуда к прошлому уже нет возврата. Никогда прежде Трэвис Уайлдер не испытывал такого острого чувства тоски и одиночества.

— Я боюсь, Джек! — прошептал он, но слова его, обратившиеся в облачко пара, тут же унесло ветром.

Он повернулся, чтобы продолжить путь, и увидел купол. Неподалеку и совсем рядом с обочиной. Старый, залатанный цирковой шатер. Золотистое сияние сочилось из полуоткрытого входа в шапито и выбивалось из прорех в парусиновой оболочке, придавая всему сооружению облик гигантского волшебного фонаря. Трэвис долго и неотрывно смотрел на купол, а потом направился прямо к нему, толком не отдавая себе отчет, зачем и почему он так поступает. Но человек в черном знал о приближающейся Тьме, когда вглядывался в горизонт. Трэвис прочел это в его глазах. К тому же ему все равно некуда было больше идти.

На подходе к шатру он миновал грязно-белый школьный автобус, который уже видел днем. Рядом с ним была припаркована пестрая коллекция разнообразных автомобилей — от грузовиков и рефрижераторов до юрких городских минивэнов и сияющих глянцем дорогих спортивных моделей. Перед входом в шапито Трэвис помедлил. Неужели он и впрямь рассчитывает найти здесь ответы?

Что ж, у него имелся только один способ проверить. Сделав глубокий вдох, он с головой окунулся в приветливое золотое сияние.

15

Несмотря на поздний час, Апокалиптическое странствующее шоу спасения брата Сая было в полном разгаре.

Первым, что бросилось в глаза Трэвису, был источник освещения. Не электрические лампочки, как можно было ожидать, а жестяные масляные светильники, во множестве развешенные под куполом. Все они немилосердно коптили, и черный дым, поднимаясь вверх и рассеиваясь по сторонам, придавал царящей внутри атмосфере оттенок загадочности. По обе стороны от входа тянулись в несколько рядов складные деревянные трибуны, места на которых занимали, в общей сложности, дюжины две слушателей. Аудитория выглядела не менее пестрой, чем сборище экипажей снаружи. Водитель-дальнобойщик с остановившимся взглядом в линялой фланелевой куртке привольно развалился с сигаретой в зубах, бесцеремонно задрав ноги в потертых сапогах на спинку сиденья в нижнем ряду. По соседству с ним притулилась похожая на нахохлившуюся птицу женщина в изящном синем деловом костюме. За ее спиной, напряженно вслушиваясь в каждое слово оратора, сидел, склонив голову и опираясь подбородком на ротанговую трость, слепой старик в сильно поношенной одежде, скорее всего с чужого плеча. Одно из мест в первом ряду занимала совсем молодая женщина, почти девочка, в грязно-голубой нейлоновой куртке с воротником из свалявшегося искусственного меха. На коленях у нее лежал спеленутый младенец. На худом, осунувшемся лице юной матери явственно читались следы усталости и тревоги. Зато ее малыш с пухлым ангельским личиком был, по-видимому, вполне доволен жизнью и с любопытством озирался вокруг  широко раскрытыми глазенками.

Чувствуя себя неуютно в проходе, Трэвис поспешил занять ближайшее свободное место. Уселся, поднял голову и увидел его.

Это был человек в черном.

Или брат Сай, поскольку именно ему, как несложно было догадаться, принадлежал весь этот странствующий балаган. Проповедник расхаживал взад-вперед по подиуму, установленному напротив трибун, облаченный в свой неизменный черный похоронный сюртук. Время от времени он останавливался, чтобы обрушить в подтверждение очередного тезиса костлявый кулак на кафедру, в своей последней реинкарнации служившую, судя по ее внешнему виду, поилкой для скота на деревенской ферме. Свою широкополую пасторскую шляпу брат Сай не счел нужным надеть и теперь демонстрировал окружающим абсолютно голый череп столь необычной конфигурации, что любой френолог с радостью отдал бы полжизни за право его исследовать. Пораженный этим невероятным зрелищем, Трэвис не сразу сообразил, что звучащая под задымленным куполом величественная музыка есть не что иное, как мощный, великолепно поставленный, то угрожающий, то медоточивый голос самого оратора, предупреждающего свою случайную паству о приближении готовой разразиться над их головами бури:

— …и вы, друзья мои, безмятежно разъезжающие в своих домах-прицепах, — разносился над сценой могучий бас брата Сая, — и считающие себя в полной безопасности, вы, развалившиеся в удобных креслах, поглощающие пиво из жестянок и приносящие жертвы на алтарь телевидения — единственного бога, которого вы знаете, — трепещите! Ибо всех вас ждет очень большой сюрприз, друзья мои. — Кафедра вздрогнула под обрушившимся на нее ударом кулака проповедника, чьи брови грозно встопорщились, словно две черные мохнатые гусеницы. — И не уберегутся от беды ни те, кто обитает в роскошных апартаментах, ни те, кто влачит существование в жалких лачугах. Она с легкостью найдет каждого и постучится в любую дверь. И я повторяю снова, друзья: надвигается Тьма!

— Аминь, аминь, — послышалось с трибун, а кто-то даже робко выкрикнул: — Аллилуйя!

Брат Сай осклабился, глаза его удовлетворенно сверкнули, как будто он только что услышал не жалкую горстку голосов, а тысячеустый одобрительный рев огромной толпы. Но проповедь на этом еще не закончилась.

— С каждым днем, с каждым часом, с каждой минутой Тьма подступает все ближе к вашим домам и вашим сердцам, — снова загремел под куполом обличающий глас. — Но кто из вас видит ее приближение? Кто чувствует ее тень, омрачающую души черным крылом? — Брат Сай покачал головой, то ли сокрушаясь, то ли презирая за слепоту своих слушателей. — Ни один! Ни один не видит и не чувствует! Вы отвратили взоры и заткнули уши, погрязнув в уютном благополучии материального достатка. — Он раскинул руки и повысил голос. — Я спрашиваю, есть ли среди вас хоть кто-нибудь, осмелившийся заглянуть в сердце Тьмы?

Две дюжины пар глаз уставились на проповедника в сомнении и страхе. Наконец из первого ряда послышался неуверенный девичий голосок:

— Я… мне кажется…

Это была молодая женщина с ребенком.

Брат Сай устремил на нее проникновенный взгляд своих черных, словно бусины, глаз и долго не отводил его, словно оценивая степень ее искренности. Затем тяжело сошел со сцены и направился к ней неуклюжей походкой ожившего пугала. Он подошел вплотную, посмотрел прямо в глаза.

— Да, дитя мое, ты сделала это, — мягко произнес он.

Несколько томительных мгновений брат Сай продолжал неотрывно глядеть в глубины ее зрачков, как будто вел с нею неслышный диалог. Потом вернулся на сцену и принялся лупить кулаком кафедру.

— Неужели вам не стыдно, братья мои? — вопросил он обманчиво вкрадчивым тоном. — Здесь, среди вас, находится юная мать, которая сама совсем еще ребенок. Она познала страх и страдание, она нуждается в жалости и помощи, но она нашла в себе силы сделать то, чего не сделал ни один из вас: поднять глаза и заглянуть в самую сердцевину наступающей Тьмы.

Слушатели смущенно заерзали на деревянных сиденьях.

— Вот теперь я прозреваю истину, — с укором сказал проповедник. — Среди собравшихся здесь в эту ночь есть неверующие, не так ли, друзья? И они сами знают об этом. — Он поднял длинный костлявый палец и обвел им аудиторию. Когда указующий перст на мгновение остановился на Трэвисе, тот почувствовал себя абсолютно голым. Это было ужасно неприятное ощущение, но палец, по счастью, не задержался на нем, а скользнул дальше.

— Похоже, мне недостает силы убеждения, дабы обратить сомневающихся, — скорбно констатировал брат Сай. — Но вам повезло, друзья мои, ибо сегодня здесь присутствует та, что видит Тьму яснее всех других. А с ней другая, та, что понимает в ее природе больше моего. — Он театральным жестом простер руку в сторону изъеденного молью черного бархатного занавеса и согнулся в поклоне, словно пародируя ведущего какого-нибудь популярного телешоу. —  Позвольте представить вам сестру Миррим и Малышку Саманту!

Занавес раздвинулся, и на сцену выступила женщина в сопровождении маленькой девочки. Они приблизились к брату Саю, держась за руки, как мать с дочкой, но у Трэвиса при этом возникло удивительное ощущение, будто это не женщина ведет за собой ребенка, а наоборот. Обе они были одеты в одинаковые черные платья из плотной шерсти, странно контрастирующие с матовой серебристо-лунной белизной их кожи. На этом, однако, сходство заканчивалось. Голову женщины венчала копна распущенных огненно-рыжих волос, а взгляд ее изумрудного цвета глаз, казалось, был устремлен куда-то вдаль, в то время как волосы девочки были иссиня-черными, как вороново крыло, а глаза имели отчетливо выраженную фиолетовую окраску. Их не по-детски мудрый и проницательный взор казался неуместным на точеном ангельском личике, напоминающем камеи эпохи Возрождения.

Брат Сай остановился перед женщиной и девочкой и развел руки в символическом объятии, не коснувшись при этом ни одной из них.

— Сестра Миррим обладает великим и необыкновенным даром внутреннего зрения, — сообщил он аудитории громким театральным шепотом. — Скажи, сестра, готова ли ты заглянуть за завесу и поведать собравшимся здесь, что ты увидела? — спросил проповедник и тут же поднял ладонь в упреждающем жесте. — Нет, погоди, не отвечай пока! Сначала должен я поведать, братья, о том, что видения Миррим порой содержат как добрые, так и зловещие предзнаменования. Грядут тяжкие времена, и я боюсь, что вероятнее всего худыми покажутся вам принесенные ею вести. С другой стороны, знания о зле могут иногда обернуться добром в руках тех, кто не устрашится ими воспользоваться. А вы не устрашитесь, друзья?

Слушатели на трибунах в согласном хоре выразили свою готовность бестрепетно выслушать самые паршивые новости.

— Да будет так, — изрек брат Сай и наклонился к Миррим. — Посмотри же для нас, сестра, — негромко скомандовал он и отступил назад.

Миррим несколько секунд стояла на краю сцены, положив хрупкие и белые, как две голубки, кисти рук на плечи Малышки Саманты. Когда она наконец заговорила, взгляд ее сделался полностью отсутствующим.

— Беда идет издалека, — начала Миррим звучным, напевным голосом, — но расстояние для нее не преграда, а для вас — не защита. Я вижу, как она растет и крепнет, выбрасывая  во все стороны свои черные побеги-щупальца, и как тянутся к пылающему сердцу мира ее ненасытные корни, дабы выпить его сияние и насытить необоримой силой свою мрачную сущность. Когда же достигнет Тьма своей цели, высосав все жизненные соки и оставив за собой только пепел и кости, но не утолив до конца своей жажды, взор ее неизбежно обратится на этот мир, беспечный и не подозревающий об уготованной ему участи. — Голос ее изменился, едва не срываясь на крик. — Ужель никто из вас не видит, как расправляют крылья кошмарные порождения Ночи?! Как пробуждается ото сна Бледный Властелин, их повелитель? Облик его ужасен, а сердце холоднее зимней стужи! Но где же герои? Где Сокрушитель Тверди, где Целительница Мечей? Увы, пока я их не вижу. Чу, что это? За Тенью вижу Тень, темнее первой и вдвойне страшнее! — Она запнулась и устало покачала головой. — Нет, не могу… не вижу более… — Панические нотки зазвучали в голосе женщины, в зеленых глазах заметался ужас. — Увы! Увы! Опять прозрело Око, чей взор испепеляет все живое и превращает в прах и головешки!

Сестра Миррим покачнулась, но Малышка Саманта вовремя схватила ее за руку и удержала от падения. Брат Сай двумя гигантскими прыжками преодолел разделяющую их дистанцию и поддержал ясновидящую за плечи.

С трибун послышался надтреснутый старческий голос:

— Я тоже их видел.

Голос принадлежал слепому. Он поднял голову, устремив в сторону подиума невидящий взгляд из-под морщинистых век.

— Что вы видели? — Брат Сай задал свой вопрос достаточно тихим голосом, но слова его словно взорвали напряженную тишину внутри купола.

— Крылатых черных тварей. — Слепой покрепче сжал рукоять трости. — Я не вижу с детства, но в последнее время стал замечать, как они проносятся перед глазами — сгустки мрака, еще более беспросветного, чем тот, которым я наказан. И еще… — Голос старика понизился до хриплого шепота: — Его я тоже видел!

Проповедник посмотрел на него с нескрываемым любопытством. Будто почувствовав на себе его изучающий взгляд, слепец неловко заелозил на шершавом деревянном сиденье.

— Кого вы видели, друг мой? — мягко, почти нежно, спросил брат Сай.

— Его, — испуганно прошептал старик, сжимая трость с такой силой, что костяшки его пальцев побелели. — Бледного Властелина. Я видел его только раз, и эти ночные нетопыри кружили вокруг него. Он был белым, как снег… Ну, мне так показалось, потому что снега-то я уж годков шестьдесят как не видал… Так вот, он сиял во тьме, огромный, свирепый и в ледяной короне. И он смеялся. Надо мной смеялся! — Слепой уронил голову на грудь. — Это было ужасно, ужасно…

— Скажите, неужели уже слишком поздно? — воскликнула вскочившая с места женщина средних лет в жакете и юбке и повторила упавшим голосом, заламывая руки: — Неужели уже слишком поздно сделать что-то, чтобы остановить Тьму?

— Нет, не поздно, — кротко ответил проповедник. — Пока не наступил конец, никогда не поздно что-то сделать. И даже тогда… Да и кто может взять на себя смелость судить, когда он наступит? Бесспорно, Тьма приближается. Но она пока лишь краем затронула этот мир, и если каждый из нас выполнит свой долг, кто знает, удастся ли ей продвинуться дальше.

— А что это вообще за штука такая? — перебил оратора чей-то резкий, раздраженный голос. — Вот вы — все твердите: Тьма надвигается, а что за Тьма, лично мне непонятно!

Трэвис вдруг в ужасе обнаружил, что голос принадлежит ему, а сам он стоит и с вызывающим видом смотрит на проповедника. Надо же так сорваться! Должно быть, это на него атмосфера так подействовала. И вся эта бредятина насчет всеобщей гибели и прочего.

— Я давно ожидала именно этого вопроса.

К удивлению Трэвиса, ответ взял на себя не брат Сай, а маленькая девочка, которую вроде бы звали Самантой. Голос ее звучал мягко, нежно, чуточку картаво, но в нем угадывалась скрытая сила. Она подошла к краю подмостков, стуча по доскам, словно олененок копытцами, подошвами грубых башмаков с застежками на пуговицах. Хотя речь девочки была обращена ко всей аудитории, Трэвис постоянно ощущал на себе ее не по-детски серьезный и проницательный взгляд.

— Главная особенность надвигающейся Тьмы состоит в том, что она единообразна и одновременно многогранна по своей структуре, — начала Саманта под одобрительные кивки присутствующих, едва ли отчетливо понимающих смысл употребляемых восьмилетним ребенком терминов. — Сингулярность Тьме обеспечивает конкретный и единственный источник ее возникновения, а многогранна она в том плане, что любой человек, вступающий с нею в контакт, воспринимает ее воздействие в чисто индивидуальном порядке. — Она обвела аудиторию маленькой ручонкой. — Каждому из вас предстоит своя битва. Поэтому, собственно, вы все здесь и собрались сегодня. Но вы не одни — таких, как вы, много, очень много! Вам придется драться в одиночку, и те сражения, в  которых вам доведется участвовать, кому-то, может быть, покажутся мелкими и незначительными на фоне общей беды. Но это не так, поверьте! Каждая маленькая победа, каждое индивидуальное усилие необыкновенно важны, ибо только таким путем можно выиграть эту войну — одержав верх над темными силами в тысячах и тысячах разрозненных поединков. И только от самого человека будет зависеть, сдержит он натиск Тьмы или покорно сдастся на ее милость.