Убийства на улице Морг. Сапфировый крест (сборник)

Давайте теперь разберемся со «следами борьбы» и позвольте задать вопрос: на что должны были указать подобные следы? На банду. Но разве они не указывают на обратное, на то, что никакой банды не было? О какой борьбе идет речь? Какой яростной и долгой должна быть борьба, после которой осталось бы столько «следов»? Речь ведь идет о слабой беззащитной девушке и «банде» отчаянных головорезов. Да пары взмахов грубых рук хватило бы, чтобы решить все дело. Им ничего не стоило сделать так, чтобы жертва оказалась совершенно лишена воли. Но здесь нужно помнить, что доводы против того, что местом преступления была эта чаща, преимущественно справедливы только в том случае, если считать, что преступников было несколько. Если мы представим себе преступника, действующего в одиночку, тогда и только тогда борьба могла быть достаточно ожесточенной и упорной, чтобы оставить столь видимые «следы».

И кроме того, я уже упоминал, насколько подозрительным кажется тот факт, что все эти предметы вообще были оставлены на том месте в чаще, где их обнаружили сыновья мадам Делюк. Кажется почти невероятным, что эти улики остались там случайно. Тому, кто совершил убийство, как предполагается, хватило ума избавиться от тела, и в то же время улики более веские, чем само тело (вид которого очень скоро под воздействием гниения изменился бы до неузнаваемости), были спокойно оставлены на месте! Я имею в виду платок с именем убитой. Если это произошло случайно, то эту случайность нельзя приписать банде, такую случайность мог допустить лишь тот, кто действовал один. Вот смотрите. Преступник-одиночка совершает убийство. Он остается один на один с бездыханным телом жертвы. То, что лежит неподвижно перед ним, приводит его в смятение. Безумство страсти развеялось, и его, совершенно естественно, охватывает ужас содеянного. Он не испытывает той уверенности в себе, которую неминуемо придает присутствие соучастников. Рядом с ним только труп. Его начинает бить дрожь, он не знает, что делать. Наконец убийца тащит тело к реке, но оставляет за собой улики, поскольку очень тяжело (если это вообще возможно) унести все сразу. Ему проще потом вернуться и все собрать. Однако пока он тратит силы на поход к реке, его страх удваивается. Звуки жизни окружают его со всех сторон. Десять раз он слышит или представляет, что слышит шаги приближающегося свидетеля. Его смущают даже огни города. Все же, выбившись из сил, после нескольких остановок он достигает наконец воды и избавляется от своей жуткой ноши… Возможно, воспользовавшись для этого лодкой. Но что дальше? Существуют ли в мире такие сокровища, которые могли бы заставить его вернуться? Есть ли наказание столь ужасное, что страх перед ним мог бы заставить одинокого убийцу пройти еще раз этот трудный и опасный путь обратно в густые заросли к таящимся там леденящим кровь воспоминаниям? И он решает не возвращаться, чем бы это ни грозило. Он просто не мог вернуться. Единственное, о чем он сейчас думает, – как скорее убраться отсюда. И убийца навсегда покидает эти жуткие заросли, спасается бегством так, словно рука возмездия уже занесена над ним.

Но если бы это была банда? Их многочисленность дала бы им уверенность в себе, если вообще бывает так, что отъявленным негодяям не хватает самоуверенности (а подобные банды всегда и состоят из отъявленных негодяев). Их многочисленность наверняка не позволила бы появиться тому безотчетному страху и растерянности, которые охватывают одиночку. То, на что не обратил внимания один член банды, или два, пусть даже три, наверняка заметил бы четвертый. Они бы ничего не оставили за собой, поскольку их число позволило бы унести все сразу. Возвращаться не было нужды.

Теперь: «из подола платья от нижнего края до пояса была выдрана полоса примерно в фут шириной; но она была не оторвана, а трижды обернута одним концом вокруг талии и закреплена на спине довольно необычным узлом». Наверняка, это было сделано для того, чтобы соорудить что-то вроде ручки, за которую можно было бы тащить тело. Но если злоумышленников было несколько, стали бы они тратить силы на подобные ухищрения? Трем-четырем нести труп удобнее всего, взявшись за его конечности. Данное приспособление рассчитано на одного человека, и это подводит нас к тому факту, что «в оградах между этими зарослями и рекой обнаружены проломы, а на земле имелся четкий след, указывающий на то, что к реке волокли что-то тяжелое». Но стала бы группа людей тратить время на то, чтобы ломать или разбирать ограды, если им намного проще за секунду просто перебросить тело? Стала бы группа мужчин тащить мертвое тело, оставляя такой заметный след на земле?

И тут мы должны обратиться к наблюдению «Коммерсьель», тому, о котором я уже упоминал. «Лоскут, – пишут в этой газете, – вырванный из юбки несчастной девушки, был завязан вокруг ее шеи и закреплен узлом под затылком, вероятно, для того чтобы заглушить крики. Это было сделано людьми, у которых не водится носовых платков».

Я уже говорил, что у настоящих преступников всегда имеются носовые платки. Но сейчас речь не об этом. В зарослях остался платок Мари, и это явно указывает, что подобная повязка, необходимая для цели, которую представляет себе «Коммерсьель», появилась из-за того, что у убийцы не оказалось под рукой платка, к тому же само наличие повязки свидетельствует о том, что целью этого было вовсе не «заглушить крики». Но в отчете говорится, что эта лента «была свободно наброшена на шею и накрепко связана концами». Достаточно размытое описание, но оно существенно отличается от того, что пишет «Коммерсьель». Эта полоса ткани имела восемнадцать дюймов в ширину, так что, если ее сложить или смять в длину, из нее получилась бы достаточно прочная повязка, пусть даже материалом служил муслин. В таком смятом виде она и была обнаружена. Из всего этого я делаю такой вывод: убийца-одиночка, перенеся труп на какое-то расстояние (неважно, где это происходило, в чаще или в каком-либо ином месте) за ручку, сделанную из обрывка платья и прикрепленную к середине тела, понял, что для него это слишком тяжелая ноша, и решил дальше тащить жертву волоком. Улики указывают на то, что тело именно тащили по земле. Для этого необходимо было приделать к одному из концов тела что-то вроде веревки. Проще всего ее было замотать вокруг шеи, где голова не дала бы ей соскользнуть. Далее, убийца, несомненно, подумал использовать для этого повязку, завязанную вокруг талии. Он бы наверняка воспользовался ею, но она была крепко обмотана вокруг тела, связана прочным узлом, да еще и не оторвана от платья. Ему проще было вырвать из юбки новый кусок, что он и сделал. Завязал его вокруг шеи и уже за него дотащил свою жертву до воды. То, что «повязка» эта, сделанная наспех и не сразу, да еще и не совсем подходящая для данной цели, вообще появилась, доказывает, что необходимость в ней возникла уже после того, как носовой платок жертвы оказался вне пределов досягаемости, то есть уже после того, как убийца, как мы решили, вышел из чащи (если это происходило именно там), где-то между зарослями и рекой.

Но ведь мадам Делюк, возразите вы, в своих показаниях ясно говорит, что видела рядом с чащей банду, причем в то же или примерно в то же время, когда было совершено убийство. Допускаю, что так и было. Но я ручаюсь, что, когда случилась эта трагедия, рядом с заставой дю Руль находился еще добрый десяток других банд. Однако только эта группа, привлекшая к себе внимание запоздалыми и очень ненадежными показаниями мадам Делюк, по словам этой честнейшей и внимательнейшей женщины, наелась ее пирогов и напилась ее бренди, но не удосужилась заплатить. Et hinc illae irae?[52]

Что мы знаем из показаний мадам Делюк? «В трактире появилась группа мерзавцев, которые вели себя совершенно разнузданно и не заплатили ни за еду, ни за выпивку. Они удалились в том же направлении, что и молодой человек с девушкой, в трактир вернулись на закате и как будто в большой спешке уплыли обратно на противоположный берег».

Вполне вероятно, что эта «большая спешка» показалась мадам Делюк особенно большой, потому что она все еще горевала по поводу пирогов и пива, за которые, возможно, в глубине души еще надеялась получить оплату. Зачем еще ей было заострять внимание на спешке? Ведь нет ничего необычного в том, что люди, пусть даже банда отъявленных негодяев, спешат домой, если приближается ночь, погода портится, а им предстоит переплывать большую реку на маленькой лодке.

Я сказал «приближается», потому что тогда было еще не совсем поздно. Только начинало смеркаться, когда поспешное бегство этих «мерзавцев» окончательно расстроило мадам Делюк. Однако нам говорят, что именно в этот вечер мадам Делюк и ее старший сын слышали неподалеку от трактира женские крики. И какими словами мадам Делюк обозначает тот отрезок вечера, когда эти крики раздались? «Вскоре после того, как стемнело», – говорит она. Но «после того, как стемнело», по крайней мере, обозначает, что было уже темно. А выражение «на закате» подразумевает, что было еще светло. Таким образом, становится совершенно очевидно, что банда покинула заставу дю Руль до того, как женские крики были услышаны (услышаны ли?) мадам Делюк. И хоть во всех отчетах, повторивших ее показания, используются выражения, однозначно совпадающие по смыслу с теми, которые в разговоре с вами употребил я, никому, ни газетчикам, ни мирмидонцам из полиции, не пришло в голову обратить внимание на это несоответствие.

Я добавлю еще лишь один довод в доказательство того, что убийство было совершено не бандой. Но довод этот, на мой взгляд, сам по себе перевешивает все остальные, вместе взятые. Когда предлагается большое вознаграждение и полное помилование за показания против сообщников, можно ни на минуту не сомневаться, что хотя бы кто-то один из банды подонков или любой группы людей давно бы уже донес на дружков. Любой участник банды при таких обстоятельствах не столько хочет заполучить обещанную награду или помилование, сколько боится быть преданным. Он предпочтет сам предать и сделает это как можно раньше, чтобы самому не стать жертвой предательства. То, что тайна до сих пор еще не раскрыта, является лучшим доказательством тому, что это – действительно тайна. Все ужасы этого страшного преступления известны только одному или двум живым людям и Богу.

Давайте же теперь обобщим небогатые, но истинные выводы нашего долгого разбора. Итак, у нас есть два варианта: первый – это какой-то несчастный случай, произошедший под крышей мадам Делюк, и второй – это убийство, совершенное в чаще рядом с заставой дю Руль любовником, или, по крайней мере, тайным близким знакомым жертвы. Знакомый этот имеет смуглую кожу. Смуглость, «довольно необычный» узел на талии и морской узел на лентах шляпки – все это указывает на моряка. Его знакомство с убитой, беспечной, но вполне достойной молодой девушкой, указывает на то, что это не обычный матрос. Это подтверждают и умело составленные письма в газету. Обстоятельства первого побега Мари из дома, о которых упоминает «Меркюри», наводят на мысль о том, что этот моряк и есть тот самый «морской офицер», который вывел несчастную на путь, закончившийся убийством.

И тут самое время задуматься, почему об этом смуглом молодом человеке все еще ничего не слышно. Позвольте заметить, что кожа у этого человека смуглая, но вряд ли обычная смуглость обратила бы на себя внимание и Валанса, и мадам Делюк. Почему же этот человек до сих пор никак себя не проявил? Может быть, он убит бандой? Если это так, то почему найдены только следы девушки? Естественно предположить, что убить их должны были в одном месте. И где его труп? Убийцы ведь, скорее всего, избавились бы от тел одним и тем же образом. Можно смело утверждать, что этот человек жив, но скрывается, потому что боится обвинения в убийстве. Это соображение становится возможным сейчас, когда прошло время, и после того как нашлись свидетели, которые видели его с Мари. Сразу после убийства оно не имело бы силы. Человек невиновный первым делом должен был объявить о совершенном злодеянии и попытаться помочь найти преступников. Именно такое поведение выглядело бы разумным. Его видели с девушкой, они вместе пересекли реку на открытом пароме. Любому, даже идиоту, ясно, что самый верный и единственный способ снять с себя подозрение – обличить убийц. Не может быть, чтобы в ту роковую ночь воскресенья он, во-первых, сам не был виновен и, во-вторых, ничего не знал о случившемся. И в то же время только такими обстоятельствами можно объяснить, почему он, если жив, не донес на убийц.

Итак, как же нам установить окончательную истину? Какими средствами воспользоваться? По мере нашего продвижения вперед средства эти будут множиться и приобретать все более четкую форму. Нужно изучить обстоятельства первого побега Мари из дома. Следует узнать всю подноготную об этом «офицере», выяснить, чем он сейчас занимается и где находился во время совершения убийства. Надо внимательно сравнить между собой все присланные в вечернюю газету письма, в которых вина возлагается на банду. После того как это будет сделано, необходимо сличить эти письма, их стиль и почерк, с теми, которые приходили в утреннюю газету в прошлый раз и в которых с такой горячностью доказывалась вина Менэ. Когда это будет сделано, нужно будет опять же сличить все эти послания с почерком офицера, а также еще раз допросить мадам Делюк, ее сыновей и кучера омнибуса, Валанса, вдруг они еще что-нибудь запомнили о том спутнике Мари, кроме его смуглости. Если разговор построить умело, из них наверняка можно будет выудить какие-то новые сведения по интересующему нас вопросу (или, по крайней мере, что-нибудь имеющее отношение к делу). Они могут даже сами не догадываться, что знают нечто такое, что для нас очень важно. Наконец нужно найти лодку, которую утром в понедельник двадцать третьего июня подобрал матрос-таможенник и которая без руля исчезла с пристани без ведома дежурного офицера за какое-то время до того, как был обнаружен труп. При должной осторожности и настойчивости мы наверняка сумеем разыскать ее, поскольку, кроме того что обнаруживший лодку матрос сумеет опознать ее, в нашем распоряжении находится ее руль. Если лодку забрал человек с чистой совестью, он не мог не поинтересоваться рулем. И тут позвольте отвлечься на один вопрос. О том, что найдена лодка, никто объявлений не давал. Ее без лишнего шума доставили к пристани и увели оттуда точно так же без лишнего шума. Но, если объявлений не давалось, каким образом ее хозяин, или тот, кто взял ее напрокат, так быстро узнал, где находится его лодка, если уже на следующий день (во вторник) утром забрал ее? Остается только предположить, что он как-то связан с таможенным флотом, связан настолько тесно, что знает изнутри жизнь этой службы, в курсе всех подробностей и даже мелких местных новостей.

Говоря о том, как убийца-одиночка тащил свою ношу по берегу, я упомянул, что он мог воспользоваться лодкой. Нужно иметь в виду, что тело Мари Роже было брошено в воду из лодки. Этот вывод напрашивается сам по себе, потому что никто, желающий избавиться от трупа, не стал бы оставлять его на мелководье рядом с берегом. Отметины на спине и плечах убитой были оставлены поперечными брусьями, идущими по дну лодки. То, что к телу жертвы не привязали никакого груза, тоже говорит в пользу этого предположения. Если бы его сбрасывали с берега, к нему наверняка привязали бы что-то тяжелое. Единственное, что может объяснить его отсутствие, – это то, что убийца просто не подумал запастись тяжелым предметом заранее, отчаливая от берега. Когда настало время сбрасывать тело в воду, он, несомненно, вспомнил об этом, но ничего подходящего под рукой не оказалось, и он решил рискнуть, лишь бы не возвращаться на тот проклятый берег. Избавившись от жуткого груза, убийца, скорее всего, поспешил в город. Там на какой-нибудь неприметной пристани он сошел на берег, но лодка… Привязал ли он лодку? Может быть, он был слишком взволнован, чтобы в ту минуту думать о ней, а может быть, посчитал, что, закрепляя лодку у причала, оставляет лишнюю улику против себя. Самым естественным желанием для него тогда было как можно скорее избавиться от всего, что связывало его с совершенным преступлением. Он не просто пустился бы наутек, высадившись на той пристани, но и не позволил бы своей лодке остаться там. Наверняка он просто оттолкнул ее подальше от берега. Давайте попытаемся представить, что было дальше. Утром он с ужасом узнает, что лодку нашли и доставили в то место, где он бывает ежедневно. Возможно, в то место, где он обязан бывать ежедневно по долгу службы. Ближайшей ночью, не осмелившись забрать руль, он угоняет лодку. Итак, где может сейчас находиться эта неуправляемая лодка? Это первое, что нам нужно выяснить. Как только мы это узнаем, можно будет говорить, что наш успех не за горами. Эта лодка неминуемо выведет нас к тому человеку, который пользовался ею в роковую ночь воскресенья, настолько быстро, что мы сами удивимся. Первое подтверждение нашей версии станет основой для второго, второе – для третьего и так далее, пока мы не доберемся до убийцы.

[По причинам, указывать которые мы не будем, но которые многим читателям покажутся очевидными, мы взяли на себя смелость опустить из переданной нам рукописи с заметками об этом деле ту ее часть, в которой обстоятельно рассказывается о событиях, последовавших за тем, как Дюпен обнаружил эти не всегда очевидные улики. Думаем, будет не лишним коротко указать, что ожидаемый результат был полностью достигнут, и префект полностью, хотя и неохотно исполнил все условия договора с шевалье. Далее приведено окончание статьи мистера По. – Ред.][53]

Понятно, что я имею в виду лишь совпадения и не больше. Того, что я говорил об этом выше, должно быть вполне достаточно. В моем сердце вера в сверхъестественное не укоренилась. То, что Природа и ее Создатель – не одно и то же, ни один мыслящий человек не станет отрицать. То, что последний, создавая первую, может по своему желанию управлять ею или изменять ее, также не подлежит сомнению. Я говорю «по своему желанию», потому что речь идет о волеизъявлении, а не о власти, несмотря на те выводы, к которым в безумстве своем приходит логика. Я не утверждаю, что Создатель не может изменять законы, которые сам же создал, но мы оскорбляем его, когда представляем себе, что может возникнуть необходимость в подобных изменениях. Законы эти изначально были созданы так, чтобы включать в себя все случайности, которые могут произойти когда-либо. Для Бога не существует прошлого или будущего, для него все – настоящее.

Повторяю: говоря об этих вещах, я подразумеваю, что они являются всего лишь чередой совпадений. И далее: из того, что я говорю, станет понятно, что между судьбой несчастной Мэри Сесилии Роджерс (исходя из того, что известно о ее судьбе) и судьбой некой Мари Роже, вплоть до определенного момента в ее жизни, существует такая параллель, что разум, созерцая ее удивительную точность, приходит в замешательство. Я говорю «станет понятно», но ни в коем случае не стоит думать, что, продолжая свой печальный рассказ о Мари с вышеупомянутого момента и приводя к dénouement[54] окружавшую ее тайну, я исподволь собирался продолжить эту параллель или подсказать мысль о том, что меры, предпринятые в Париже для поиска убийцы гризетки, или меры, порождаемые любыми подобными рассуждениями, обязательно приведут к одинаковым результатам.

Поскольку относительно второго нужно учитывать, что малейшая вариация в фактах двух этих дел могла вызвать важнейшие просчеты, породив отклонение в сторону от правильной линии. Это очень похоже на арифметику, где ошибка, которая сама по себе ничтожно мала, в конечном итоге, оставляя след на каждом уровне расчетов, приводит к тому, что результат совершенно не сходится с истинным. А что касается первого, тут необходимо помнить, что исчисление вероятностей, на которое я ссылался, запрещает какое бы то ни было продление параллели, запрещает с категоричностью, которая пропорциональна тому, насколько длинна и точна эта параллель. Это одно из тех аномальных суждений, которые кажутся вполне понятными людям далеким от математики, но на самом деле является таким суждением, которое полностью понять может только математик. Например, нет ничего сложней, чем убедить обычного читателя в том, что, если игрок в кости два раза подряд выбрасывает две шестерки, шансы, что он в третий раз выбросит две шестерки, уменьшаются. В обычной голове, как правило, подобное суждении сразу вызывает возражение. В этой голове не возникает мысли о том, что два свершившихся броска, которые теперь относятся исключительно к прошлому, могут каким-то образом повлиять на бросок, который существует только в будущем. Шанс выбросить две шестерки точно такой же, как в любое другое время, то есть подвержен исключительно влиянию других бросков. И суждение это настолько очевидно, что попытки опровергнуть его чаще вызывают насмешливую улыбку, чем почтительное внимание или что-то в этом роде. Сейчас я не в силах установить, где в моих рассуждениях скрывается ошибка, серьезная ошибка, наталкивающая на мысль о подтасовке, да философски настроенному разуму это и не требуется. Достаточно лишь сказать, что это – одна из того бесчисленного количества ошибок, которые возникают на пути Разума, ищущего истину в частностях, Разума, стремящегося к совершенной истине.

Похищенное письмо

Nil sapientiae odiosius acumine nimio[55].

Сенека

Осенью 18… года одним ветреным вечером, когда наступили сумерки, я предавался двойному удовольствию – размышлял и курил пенковую трубку в обществе своего друга Ш. Огюста Дюпена в его небольшой библиотеке, вернее сказать, в хранилище для книг, au troisième дома № 33 на улице Дюно, что в Сен-Жерменском предместье Парижа. Не меньше часа мы хранили полнейшее молчание, и, какой-нибудь сторонний наблюдатель, увидев нас, решил бы, что мы оба заняты созерцанием вьющихся клубов дыма, заполняющих комнату. Но на самом деле я про себя обдумывал те вопросы, которые мы обсуждали чуть раньше вечером – случай на улице Морг и тайна убийства Мари Роже. Поэтому я посчитал совпадением, когда дверь распахнулась и в комнату вошел наш старый знакомый, месье Г., префект парижской полиции.

Мы сердечно его приветствовали, поскольку в человеке этом любопытного не меньше, чем отвратительного, и не виделись мы уже несколько лет. Сидели мы в потемках, поэтому Дюпен поднялся, чтобы зажечь лампу, но, так и не сделав этого, сел, когда Г. сообщил, что пришел посоветоваться с нами, или, точнее, просить совета у моего друга по поводу какого-то официального дела, которое уже доставило ему массу хлопот.

– Если ваше дело требует умственного напряжения, – заметил Дюпен, отнимая руку от фитиля лампы, – лучше выслушать его в темноте.

– Еще одна из ваших странных привычек? – спросил префект, который «странным» называл все, что не было доступно его пониманию, и потому жил в окружении сплошных «странностей».

– Совершенно верно, – согласился Дюпен, предлагая гостю трубку и выкатывая перед ним удобное кресло.

– Что случилось на этот раз? – поинтересовался я. – Опять какая-то загадка? Надеюсь, не очередное убийство?

– Нет-нет, никаких убийств. Дело-то как раз очень простое, и я не сомневаюсь, что мы справимся с ним своими силами… Просто я подумал, Дюпену будет любопытно узнать подробности, уж очень оно, знаете ли, странное.

– Простое и странное, – заметил Дюпен.

– Ну да… Хотя и не совсем так. Понимаете, мы все в недоумении, именно потому, что дело совершенно простое и тем не менее оно поставило нас в тупик.

– Возможно, именно его простота и сбила вас с толку, – предположил мой друг.

– Да ну, что за глупости! – рассмеялся префект. – Как это так?

– Возможно, тайна раскрывается слишком просто, – пояснил Дюпен.

– Господи Боже, откуда такие идеи?

– Отгадка несколько слишком очевидна.

– Ха-ха-ха! А-ха-ха!.. О-хо-хо! – от хохота нашего гостя затряслись стены. – Дюпен, ну вы меня просто уморили.

– Так что, в конце концов, случилось? – спросил я.

– Сейчас расскажу, – успокоив себя долгой затяжкой, ответил префект и опустился в кресло. – В двух словах, но, прежде чем я начну, позвольте предупредить вас, что это дело требует соблюдения строжайшей тайны, и я могу лишиться должности, если станет известно, что я кому-то о нем рассказал.

– Продолжайте, – произнес я.

– Или нет, – сказал Дюпен.

– Ну что ж… Мне из самых высоких кругов частным образом сообщили, что из королевской резиденции похищен определенный документ первостепенной важности. Известно, кто его похитил. В этом нет сомнения, потому что видели, как этот человек его брал. Кроме того, известно, что документ все еще находится у него в руках.

– Откуда это известно? – спросил Дюпен.

– Это вытекает из самой природы документа, – ответил префект. – Если бы он сменил владельца, это наверняка привело бы к определенным последствиям, но ничего подобного до сих пор не произошло. Я имею в виду, если бы похититель использовал его в тех целях, для которых выкрал.

– Вы не могли бы выражаться яснее, – попросил я.

– Я могу лишь добавить, что бумага эта дает ее владельцу некоторую власть в определенных кругах, где эта власть имеет огромное значение. – Префект считал себя великим дипломатом.

– Все же мне еще не все понятно, – сказал Дюпен.

– Да? Ну, если раскрыть содержание этого документа третьей стороне (имен называть я не буду), это бросит тень на одного очень высокопоставленного человека, и это дает его владельцу власть над той знатной особой, чьи честь и спокойствие оказались под угрозой.

– Но чтобы иметь такую власть, – вставил я, – вор должен знать, что той особе известно, кто вор. Кто же осмелится…

– Вор, – сказал Г., – это министр Д., который осмелится на все что угодно, и неподобающее, и подобающее мужчине. Кража была совершена дерзко и изобретательно. Документ, о котором идет речь – будем откровенны, это письмо, – попал в руки жертве кражи, когда та находилась одна в королевском будуаре. Как раз тогда, когда она стала его читать, там же неожиданно появилось другое высокопоставленное лицо, от которого она хотела его утаить. Особа эта попыталась сунуть письмо в ящик, но, когда это не получилось, была вынуждена оставить его открытым, прямо на столе. Но бумага легла так, что наверху оказался адрес, самого текста видно не было, так что письмо осталось незамеченным. И тут появился министр Д. Его рысьи глаза сразу заметили бумагу, он мгновенно узнал почерк, которым написан адрес, сопоставил его со смущением той особы, которой оно адресовалось, и понял, в каком положении та находится. Как обычно торопливо обговорив кое-какие дела, министр достает другое письмо, чем-то похожее на первое, раскрывает его, делает вид, что читает, и кладет на стол рядом с первым. Затем еще минут пятнадцать разговаривает об общественных делах, после чего берет со стола чужое письмо. Истинная владелица письма это прекрасно видит, но в присутствии третьей стороны, разумеется, не осмеливается привлечь к этому факту внимание. Министр, оставив на столе свое письмо, не имеющее никакой ценности, прощается и уходит.

– Вот вам и основание для власти, – повернулся ко мне Дюпен. – Вор знает, что жертва знает, кто вор.

– Да, – кивнул префект. – И в течение последних нескольких месяцев вор стал пользоваться полученной таким образом властью, не зная меры. Ограбленная персона все больше и больше склоняется к тому, что письмо нужно во что бы то ни стало вернуть. Но этого, конечно, нельзя сделать открыто. Словом, в отчаянии она обратилась за помощью ко мне.

– И более проницательного помощника, – заметил Дюпен, окутав себя густым облаком дыма, – я полагаю, не только найти, но и вообразить невозможно.

– Вы мне льстите, – ответил префект. – Хотя, возможно, такие соображения и приходили ей в голову.

– Из того, что мы услышали, – сказал я, – следует, что письмо по-прежнему находится в руках министра, поскольку именно обладание этим письмом, а не его использование, дает эту власть. Как только он пустит его в ход, власти он лишится.

– Совершенно верно, – подтвердил Г., – и именно на основании этого убеждения я и действую. Первым делом мне следовало тщательно обыскать особняк министра, и тут передо мной возникло главное затруднение: это нужно было сделать так, чтобы он об этом не узнал. Помимо прочего, меня предупредили о той опасности, которая может угрожать мне, если он заподозрит о наших намерениях.

– Но вы же au fait[56] в делах такого рода, – воскликнул я. – Парижской полиции тысячу раз приходилось таким заниматься.

– О да, и именно поэтому я не терял надежды. К тому же привычки министра были мне на руку. Его часто не бывает дома всю ночь. Слуг у него совсем мало, спят они далеко от комнат хозяина, и, поскольку в основном это неаполитанцы, их очень легко напоить. Вы знаете, у меня есть ключи, которые открывают любые двери любых домов в Париже. За три месяца не было и ночи, чтобы я лично большую часть ее не провел в особняке Д., роясь в его вещах. На карту поставлена моя честь, и (только между нами, господа) награда обещана огромная. Поэтому я не прекращал обыски до тех пор, пока не убедился, что вор оказался хитрее меня. Я обследовал каждый уголок, каждый закоулок его дома, где только можно было спрятать бумагу.

– Но разве не может быть, – предположил я, – что, хоть письмо и у министра, он хранит его не у себя дома, а в каком-нибудь другом месте?

– Такое вряд ли возможно, – возразил Дюпен. – Нынешнее состояние дел при дворе, да и та игра, которую затеял Д., говорят о том, что документ этот ему необходимо всегда держать под рукой. Он должен иметь возможность в любую секунду им воспользоваться… Это почти так же важно, как и само обладание письмом.

– Воспользоваться в любую секунду? – переспросил я.

– Другими словами, уничтожить, – пояснил Дюпен.

– Действительно, – заметил я. – Значит, в самом деле, письмо должно храниться где-то в доме. Ну а возможность того, что министр всегда носит этот документ с собой, я думаю, можно исключить.

– Полностью, – поддержал меня префект. – Его уже дважды под видом грабителей останавливали и тщательнейшим образом обыскивали наши люди. Я сам за всем следил.

– Могли не беспокоиться, – сказал Дюпен. – Д., насколько я понимаю, не дурак, и должен был предвидеть подобные «встречи».

– Не дурак, – согласился Г., – но он поэт, а это почти то же самое.

– Вы правы, – задумчиво попыхтев трубкой, произнес Дюпен. – Хотя, к стыду своему, я и сам пописываю.

– Может быть, расскажете, как проходили поиски? – обратился я к нашему гостю.

– Ну, времени у нас было предостаточно, поэтому мы обыскали там все. У меня в таких делах опыт богатый. Я обошел все здание, комната за комнатой, тратя на каждую неделю. Работали мы, конечно же, по ночам. Сначала в каждом помещении мы обследовали мебель. Открыли каждый ящичек, осмотрели каждую полочку, и, знаете, я полагаю, что для опытного полицейского инспектора такое понятие как «потайной ящик» просто не существует. Только глупец может рассчитывать, что инспектор его не найдет, если ведется такой внимательный обыск. Ведь все так очевидно. Каждый шкаф и ящик имеет определенный размер, или объем. Линейки у нас точнейшие. Мы заметим разницу даже в одну пятидесятую линии[57]. После ящиков мы взялись за стулья. Подушки мы проткнули длинными тонкими иглами, вы видели, как я ими орудую. Со столов сняли крышки.

– Зачем?

– Иногда люди, которые хотят что-то спрятать, снимают крышки со столов или каких-нибудь других предметов мебели сходного устройства, просверливают в ножке отверстие, засовывают туда свой предмет и сверху снова кладут крышку. То же можно сделать и со столбиками кровати.

– А разве нельзя обнаружить отверстие простукиванием? – спросил я.

– Нет, если, спрятав предмет, заложить его достаточным количеством ваты. Кроме того, мы должны были работать тихо.

– Но вы же не могли снять… Вы же не могли разобрать всю мебель, в которой можно было сделать подобный тайник! Письмо можно свернуть в трубочку не намного толще вязальной спицы и в таком виде упрятать да хоть в перекладину стула, например. Вы что, разобрали на части каждый стул?

– Конечно же, нет, мы сделали лучше: осмотрели все перекладины всех стульев и вообще всей мебели в особняке через очень мощную лупу. Если бы на них имелись следы того, что они недавно разбирались, мы бы это сразу же заметили. Даже зернышко древесины, оставшееся после сверления, просматривалось бы, как яблоко. Любое нарушение слоя клея, любое необычное отверстие в местах соединения тут же вызвало бы подозрение.

– Я полагаю, вы проверили зеркала между рамами и стеклами? Кровати и постельное белье, портьеры, ковры?

– Само собой. Осмотрев таким образом каждый предмет мебели, мы взялись за сам дом. Разделили всю его поверхность на квадраты, пронумеровали их, чтобы не пропустить ни одного, и опять же с лупой изучили каждый квадратный дюйм во всем здании и в двух примыкающих домах.

– В двух примыкающих! – воскликнул я. – Вот уж, наверное, пришлось вам повозиться.

– Это точно, но обещанное вознаграждение того стоит.

– Двор вокруг зданий осмотрели?

– Весь двор там выложен брусчаткой. Но тут ничего сложного не было. Мы осмотрели мох между камнями, он нигде не потревожен.

– Бумаги Д., книги в библиотеке вы, несомненно, тоже просмотрели.

– Разумеется. Вскрыли каждый конверт и каждый пакет. Книги не просто перетрясли, как это делают некоторые офицеры из полиции, а в каждом отдельном томе перевернули каждую страницу. Кроме того, мы измерили толщину каждой обложки и каждую внимательно осмотрели с лупой. Если бы с каким-то из переплетов недавно что-то делали, мы бы это обнаружили. Обложки пяти или шести томов, недавно побывавших у переплетчика, мы аккуратно проверили иглами.

– Пол под коврами осматривали?

– Несомненно. Сняли каждый ковер, половицы осматривали через лупу.

– Обои?

– Проверили.

– В подвалы заглянули?

– Да.

– Что ж, – констатировал я, – значит, вы просчитались, и письмо хранится не в доме, как вы предполагаете.

– Боюсь, что вы правы, – вздохнул префект. – Итак, Дюпен, что же вы мне посоветуете?

– Еще раз внимательно обыскать дом.

– Это совершенно бессмысленно, – ответил Г. – Даю голову на отсечение, что письма в особняке нет.

– Лучшего совета я вам дать не могу, – сказал Дюпен. – У вас, конечно, есть подробное описание письма?

– О да! – Префект достал записную книжку и зачитал нам обстоятельное описание внутреннего и в особенности внешнего вида пропавшего документа. Вскоре после этого он нас покинул, и никогда еще я не видел этого славного господина в таком подавленном настроении. Примерно через месяц он снова зашел к нам и застал нас примерно за тем же занятием, что и в предыдущий раз. Взяв трубку и усевшись в кресло, он заговорил о каких-то пустяках, пока наконец я не спросил:

– Но Г., а что с тем похищенным письмом? Министр, судя по всему, все-таки перехитрил вас?

– Черт бы его побрал!.. Да, я снова обыскал дом, как посоветовал Дюпен… Напрасный труд, как я и думал.

– Какое, вы говорили, вознаграждение, вам пообещали? – полюбопытствовал Дюпен.

– О, очень большое… Очень щедрое вознаграждение. Не хочу называть точную сумму, но со своей сторону я могу выписать личный чек на пятьдесят тысяч франков тому, кто сможет достать мне это письмо. Видите ли, с каждым днем дело приобретает все большую важность, и недавно награда была удвоена. Но, хоть бы она была утроена, больше того, что уже сделано, я сделать не могу.