Песни драконов. Любовь и приключения в мире крокодилов и прочих динозавровых родственников

Мягкотелая черепаха. Флорида

На юге Флориды аллигаторы почти не шлепали головами. В Южной Каролине шлепки составляли почти половину “песен”. Это соответствовало моим предсказаниям, причем с неплохим P-значением. Но я также подверг данные другому анализу, подсчитав количество “ревущих песен” у каждого аллигатора в первые два дня наблюдений, и оказалось, что оно было одинаковым в обеих популяциях.

Стив обратил мое внимание на еще одну проблему. Я не мог быть точно уверен, что разница в количестве шлепков была вызвана различием в размере водоемов, где жили аллигаторы. Существовало множество других возможных причин. Животные часто реагируют на вещи, которые нам и в голову не придут. Это может быть климат, протяженность светового дня, плотность популяции…

Принимать корреляцию за причинно-следственную связь – еще одна типичная ошибка исследователей. Часто приходится слышать новости вроде “ученые обнаружили, что подростки, чаще играющие в компьютерные игры, совершают больше преступлений”. Но ведь такое совпадение не означает, что одно является причиной другого. Может быть, эти подростки изначально с жестоким нравом, или у них пьющие родители, или их в детстве заставляли есть манную кашу.

– Как же мне исключить другие возможные причины? – спросил я.

– Это самое трудное, – ответил Стив. – Исключить все практически невозможно, но надо постараться исключить как можно больше. У тебя четыре месяца до защиты проекта диссертации. Вполне достаточно времени, чтобы что-нибудь придумать.

Придумал я всего за неделю, но метод, который пришел мне в голову, был очень сложным. Мне надо было найти много новых мест с одним типом местообитаний – либо только с маленькими прудами, либо только с большими реками и озерами. Причем они должны были быть разбросаны по области распространения миссисипского аллигатора таким образом, что, если разделить ее на четыре квадранта, в каждом из них оказалось бы по одному месту с прудами и одному – с большими водоемами. Таким образом я мог исключить влияние климата и длины светового дня. Кроме того, я должен был наблюдать только за аллигаторами из маленьких групп и избегать мест, где их особенно много, – это позволяло исключить плотность популяции.

Идея была замечательная, но она означала, что, кроме двух мест, где я только что провел исследования, надо было найти еще шесть. Два места я едва успел “проработать” за один брачный сезон. Еще три года…

Кроме того, я понятия не имел, существуют ли в природе эти шесть мест. Найти район, где аллигаторы живут только в маленьких водоемах или только в больших, не так просто, как кажется. Ведь они – “универсалы”, способные жить где угодно. Попробуйте отыскать место, где много маленьких прудов, но нет рек, или где есть большие озера, но нет маленьких.

По правилам университета после защиты проекта диссертации я совершенно не обязан был ему следовать. Можно было сколько угодно изменять программу исследований и даже вообще сменить тему и начать с нуля, но это в случае, если вас не смущала перспектива провести в аспирантуре много лет. По крайней мере, было приятно знать, что в самом худшем случае у меня остается еще один шанс.

Я решил обсудить свои результаты с Джоном Торбьярнарсоном. Он знал про крокодиловых больше, чем кто-либо еще, и всегда был готов помочь. Я приехал к нему и показал собранные данные. Мой план ему не очень понравился.

– Слишком много работы, – сказал он. – Может, тебе просто переселить несколько животных из одного водоема в другой и посмотреть, изменятся ли их “песни”? У меня есть знакомые, которые занимаются перевозкой слишком крупных или агрессивных аллигаторов из окрестностей городов в заповедники.

Я обдумывал такую возможность, но из литературы узнал, что перевозка вызывает у крокодилов и аллигаторов сильный стресс. Мне пришлось бы потом ждать минимум год, прежде чем их поведение можно было бы снова считать естественным. А для этого надо было бы каким-то образом их помечать, чтобы через год узнать. Чтобы ставить метки на диких животных, требовалось специальное разрешение, которое у меня не было времени получить.

Я был уверен, что все сложности можно как-то преодолеть, но в тот момент мне некогда было всерьез заняться проработкой этого варианта исследований. Мне пора было лететь в места, отличавшиеся от болот американского Юга всем, кроме количества гнуса.

Юг любят за климат, за краски, за разнообразие. Север любят просто так.

Валерий Янковский

Череп Leptosuchus gregorii, крокодила триасового периода

Глава 10

Tagarosuchus kulemzini: крокодилы в мерзлоте

Двумя годами раньше орнитологическое общество одной европейской страны попросило меня помочь организовать экспедицию на Чукотку. Это самая удаленная часть России, и история у нее колоритная даже по российским стандартам. Воинственные чукчи пришли туда много столетий назад и постепенно истребили прочие народы, хотя осталось несколько эскимосских деревень на крайнем востоке и небольшое число юкагиров, ламутов, кереков, коряков и эвенов на юге и западе. Первыми русскими, нанесшими Чукотку на карту, были сибирские казаки. В результате многих карательных экспедиций им так и не удалось полностью подчинить чукчей, которые до 1917 года оставались единственными коренными жителями Сибири, не платившими дань царю. К концу XIX века Чукотка была намного теснее связана с Соединенными Штатами, чем с Россией. Когда я первый раз побывал там в начале 1990-х, в деревнях еще попадались старики, помнившие несколько слов по-английски и оплакивавшие трагическую судьбу Чукотки, оставшейся (в отличие от Аляски) в России и пережившей сталинский геноцид. В советское время шаманов, вождей и всех, у кого было много оленей, расстреляли, а детей стали забирать в интернаты. Тем не менее чукчи – один из последних народов России, в значительной степени сохранивших свои культуру и образ жизни. Некоторые деревни даже сумели уберечься от пьянства (правда, в остальных ситуация с этим хуже некуда). За чукчами надзирает целая армия чиновников, которых там на душу населения даже больше, чем в других частях страны, а также погранвойска.

В районных центрах с советских времен осталось несколько тысяч русских, которые в основном работают шоферами, моряками, шахтерами или врачами. Некоторые из них по-настоящему полюбили Чукотку и отчаянно пытаются сохранить природу края, но большинство ведут себя как захватчики на оккупированной территории, стреляя и ловя капканами все, что движется. Есть там и две казацких деревни, маленьких и всеми забытых.

Москва мало интересуется чукотскими делами, но это не спасает край от непрерывного потока идиотских законов и инструкций, направленных на обеспечение тотальной коррупции, от которой зависит существование правящего режима.

Мы были, кажется, первыми западными орнитологами на Чукотке за десять лет. В середине 1990-х группа туристов из другой европейской страны арендовала там вертолет. На полпути пилот посадил машину посреди тундры и заявил, что оставит всех там, если ему не заплатят еще по три тысячи долларов с человека. Я не знаю, чем закончилась эта история, но с экотуризмом на Чукотке было покончено надолго.

Нашей главной задачей было найти маленькую птичку под названием кулик-лопатень. Она гнездится только на самых глухих дальневосточных побережьях, а сейчас оказалась на грани вымирания из-за осушения прибрежных отмелей в Китае, где птичка останавливается по пути на зимовку. В год, когда мы были на Чукотке, лопатней оставалось около двухсот. Сейчас их, вероятно, еще меньше, несмотря на начатую в последние годы программу по искусственному разведению.

Подготовка экспедиции заняла два года. Организационными вопросами занималась лучшая в России компания, специализирующаяся на экотуризме. Мы заручились поддержкой местных властей на всех уровнях, нам удивительно повезло с погодой и транспортом (и то и другое на Чукотке – лотерея). И все равно провести поездку так, как было запланировано, не получилось и в помине. Даже в самых коррумпированных странах Африки не найти такого фантастического бардака. Феодальная советская бюрократия стала совсем уж неэффективной, когда на нее навели дешевый лоск государственного капитализма. Чтобы съездить в гости к родственникам в соседнюю деревню за сорок километров, чукотский рыбак должен заполнить десять страниц анкет и уплатить три тысячи долларов за билеты на вертолет. Сгонять к ним на своей моторке он не может, потому что там другой погранрайон (погранзона в России простирается вдоль почти всего побережья, а во многих местах еще и на сотни километров вглубь суши). Причем даже уплатив за билеты, рыбак может ждать рейса месяцами, а в последний момент оказаться вычеркнутым из очереди, потому что зятю начальника налоговой инспекции приспичило слетать пострелять из автомата моржей.

В экспедиции, кроме меня, участвовал еще российский гид, молодой орнитолог Ваня. Нам пришлось оформить двенадцать разных разрешений, но этого оказалось недостаточно. Местные чиновники ловили нас прямо на улице всякий раз, как мы проезжали через какой-нибудь поселок, и требовали денег. В конце концов Ваня потерял терпение и заявил какой-то тетке из Сельхознадзора, требовавшей заплатить за пребывание в водосборном бассейне местной речки: “Мы ничего вам не должны! У нас свободная страна, и каждый может ходить где угодно!” Она посмотрела на него, как на идиота, и дрожащим от гнева голосом спросила: “Кто вам сказал такую глупость?”

Несмотря ни на что, экспедиция оказалась удачной. Всего за три недели нам удалось отыскать почти все виды птиц, про которые было известно, что они гнездятся на Чукотке, плюс несколько таких, которые там раньше не водились. В основном эти новоселы проникают туда с юга в результате потепления климата, результаты которого на Севере особенно бросаются в глаза: огромные пространства тундры быстро зарастают кустарником, а граница леса движется на север со скоростью до восьми километров в год. Я не узнавал места, где бывал пятнадцатью годами раньше.

Арктика, постепенно оживавшая после десятилетий советской колонизации, была даже прекрасней, чем мы ожидали. На протяжении сотен километров июльская тундра выглядела как огромная клумба с бескрайними полями алых, синих и желтых цветов, тянувшимися от предгорий до самого побережья. Снежно-белые льдины медленно плыли по глади моря, словно паря между небом и водой. В полночь солнце стояло так низко над горизонтом, что земля оказывалась в тени, но венчики цветов все еще были ярко освещены и казались маленькими фонариками.

Европейцы были опытными орнитологами; все они много путешествовали и были готовы преодолеть любые трудности, чтобы увидеть редкую птичку. Но даже их непредсказуемость нашего путешествия по неземной красоты краям сводила с ума. Убогие полузаброшенные поселки, затерянные среди сотен мелководных заливов и петляющих рек, разбитые ящики с радиоактивным топливом, оставленные десятилетия назад возле сломанных автоматических маяков, ржавые бочки из-под солярки, тысячами разбросанные везде от дальних островов до горных вершин, холмики на месте деревень в глубине скалистых фьордов, которые просуществовали тысячи лет и исчезли в результате советского “укрупнения поселков”…

Для меня эта поездка была, конечно, большим удовольствием, но вспоминаю я ее с грустью. Не только потому, что мне было больно видеть, как мою родную страну высасывает досуха банда паразитов, но и потому, что гнездо куликов-лопатней мы в итоге нашли. Нам пришлось обойти много песчаных кос, где они водились всего несколько лет назад, но только на одной косе они еще не исчезли. Я несколько секунд держал на ладони трех крошечных, разукрашенных маскировочными пятнами пуховичков, пока Иван готовился надеть им кольца на лапки. Они были почти невесомые, как головки одуванчика, с блестящими черными глазами, мягкими клювиками лопаткой и теплыми животиками, и тихонько попискивали. Трудно было поверить, что эти крошки способны выжить, несмотря на ледяные арктические шторма, внезапные летние снегопады и вездесущих хищников. Через четыре недели им предстояло одним отправиться в путешествие общей протяженностью в шестнадцать тысяч километров. И я знал, что эти чудесные бесстрашные птички почти наверняка вымрут через несколько лет.

Я надеялся, что за этот месяц у меня будет время подумать о моих исследованиях. Но я был слишком занят. Мне приходилось постоянно бороться с местной бюрократией, искать транспорт, бегать по тундре в поисках птиц и следить, чтобы наше продовольствие – копченый лосось и оленина – не оказалось забытым во время одной из бесчисленных пересадок с лодки на вертолет и с машины на гусеничный вездеход. Только когда мы вернулись в Анадырь, столицу области, мне наконец удалось выкроить время для крокодилов.

Анадырь стоит на холме над большим заливом. Аэропорт находится на другом берегу, в нескольких километрах. Летом залив можно пересечь на барже, зимой – на автобусе по льду, а весной и осенью – только на вертолете, причем вертолет может стоить дороже, чем рейс до Москвы. Город состоит из уродливых зданий советских времен, раскрашенных в кислотные цвета к приезду пахана всея Руси в 2007 году. По вторникам связи с аэропортом нет вообще, потому что как-то раз ржавая баржа с пассажирами затонула, случилось это во вторник, и суеверный городничий приказал по вторникам не плавать. Приходится платить двести долларов за гостиницу или ночевать в одном из заброшенных домов, которых там десятки. Но район аэропорта – не худшее место, чтобы застрять, по крайней мере летом: недалеко от терминала находится колония редких камчатских крачек, а у пирса собираются целые стада китов-белух.

В самом Анадыре достопримечательностей две: циклопический православный собор, построенный за сумасшедшие деньги из привезенных за десять тысяч километров бревен, и областной музей с совершенно поразительной коллекцией чукотского искусства, в основном резьбы по моржовым клыкам, мамонтовым бивням и китовым позвонкам. Есть там и палеонтологический раздел со множеством костей млекопитающих ледникового периода и одной скромной динозавровой костью.

На всем протяжении мезозойской эры Сибирь была достаточно теплой, чтобы там могли жить динозавры и иногда крокодилы. Самый известный из древних сибирских крокодиловых, тагарозух, был небольшим, длинноногим, шустрым наземным хищником, несколько напоминавшим грейхаунда.

В те времена крокодиловые не уступали своим родственникам-динозаврам по части разнообразия. Некоторые из них были морскими, с раздвоенным хвостом и лапами, превратившимися в ласты, другие – полностью наземными. Кое-кто даже перешел на растительную пищу. Самые мелкие были всего сантиметров тридцать длиной, а самые крупные достигали пятнадцати метров. Крокодил заурозух, живший там, где сейчас Сахара, в молодости питался рыбой, а когда вырастал, переходил на динозавров. Он весил около восьми тонн и мог затащить под воду почти любого динозавра. Следы зубов дейнозуха, гигантского аллигатора, жившего в Северной Америке, найдены на окаменевших костях тираннозавров.

Когда в конце мезозоя (65 миллионов лет назад) в землю врезался астероид, вызвавший массовое вымирание, произошло нечто странное. Динозавры погибли все, кроме одной ветви, которую мы называем птицами. Крокодиловые пережили катастрофу лучше: уцелело несколько разных групп. Морские гавиалы и сухопутные крокодилы дожили на островах Меланезии до прихода человека двадцать – сорок тысяч лет назад, но потом все-таки вымерли, видимо, из-за разорения людьми гнезд. Пресноводные тоже понесли потери (например, люди истребили рогатых крокодилов Мадагаскара), но многие все-таки дожили до наших дней.

Почему крокодилы сумели выжить, а большинство динозавров – нет? На этот счет есть несколько теорий, но ни одна из них полностью не объясняет, почему одни животные выжили, а другие вымерли. Вероятно, сыграла роль поразительная способность крокодиловых обходиться без пищи. Крупные особи могут голодать больше года и в среднем едят примерно в десять раз меньше, чем такие же по весу млекопитающие. Однако у мелких птиц и зверушек потребность в пище наверняка была выше, чем у большинства динозавров, тем не менее они тоже выжили. Так что одной только способности голодать для объяснения недостаточно.

Единственное, что объяснить легко, – это вымирание самых крупных крокодилов. Они просто остались без добычи: все динозавры, кроме птиц, вымерли, а млекопитающие в то время были не больше сурка и достигли сколько-нибудь солидных размеров только через миллионы лет.

Но что произошло с самыми мелкими крокодильчиками? Ныне живущие крокодиловые уникальны в мире животных тем, что среди них нет ни одного вида, длина которого во взрослом состоянии не превышала бы 125 см. На свете есть копытные размером с кролика, китообразные размером с большой арбуз и акулы размером с уклейку, но нет ни одного по-настоящему маленького крокодила. Почему?

Объяснить эту загадку физиологическими или экологическими причинами нельзя. Свежевылупившиеся детеныши карликовых кайманов длиной всего пятнадцать сантиметров, но они вполне способны выжить в кишмя кишащих хищниками амазонских болотах. Как писал Геродот про нильского крокодила, “ни одно животное не начинает жизнь таким маленьким, чтобы вырасти таким большим”. Тем не менее у всех современных крокодиловых половое созревание наступает у самок при длине как минимум в метр, а у самцов – в метр с четвертью.

У меня возникла интересная идея, и мне не терпелось обсудить ее со специалистами. Вернувшись в Москву, я наконец-то нашел нормальный интернет и написал Дэррену Нэйшу, знаменитому английскому палеонтологу. Дэррен объяснил мне, что все нынешние крокодилы, аллигаторы, кайманы и гавиалы принадлежат к одной ветви обширного ‘‘эволюционного дерева” крокодиловых. Эта ветвь обособилась от прочих примерно сто миллионов лет назад и оказалась единственной, пережившей падение астероида. В других ветвях были “карликовые” виды, а в этой – никогда. Узнать наверняка, в чем причина такой разницы, вряд ли когда-нибудь удастся, но мне кажется, что я нашел вероятное объяснение.

Все ныне живущие крокодиловые пользуются инфразвуком в качестве “честного сигнала”, чтобы произвести впечатление на самок. Это требует большой физической силы, и необходимо достичь определенного размера. Может быть, когда общий предок всех нынешних крокодиловых начал использовать инфразвук, от него уже нельзя было отказаться? Самки научились игнорировать самцов, неспособных производить инфразвук, и тем самым навсегда перекрыли эволюционные пути, ведущие к уменьшению размера?

Если моя теория верна, то это первый известный случай, когда строгость женского пола ограничила эволюционные возможности целой ветви животного мира. Но доказать такую теорию практически невозможно. Мы ничего не знаем о “языках” вымерших видов. У гигантского заурозуха, охотившегося на динозавров, был на носу странный нарост, возможно игравший какую-то роль в звуковом общении, но даже это всего лишь предположение.

Чтобы теория выглядела хотя бы правдоподобной, мне надо было убедиться, что самые мелкие из ныне живущих крокодиловых способны производить инфразвук. Аллигаторы приобретают эту способность, когда вырастают до 125 см. Самцы самых мелких крокодилов и кайманов становятся взрослыми при такой же длине, но об их поведении в брачный сезон практически ничего не было известно.

Мне предстояло много работы.

Путешествие длиной в тысячу миль начинается с денежного аванса.

Джеральд Даррелл

Черный кайман

Глава 11

Caiman niger: мир рек

Лето еще не кончилось, и приключения тоже.

Крокодиловые, у которых брачный сезон предположительно был в июле-августе, включали гребнистого крокодила в Австралии, филиппинского крокодила, а также три вида кайманов в Центральной и Восточной Амазонии. Денег, полученных за чукотскую экспедицию, хватало только на кайманов.

Самые дешевые авиабилеты в Южную Америку из Майами были в Каракас. Там я нашел автобус, идущий в Санта-Елена-де-Уайрен, городок на крайнем юго-востоке Венесуэлы. Ехать туда шестнадцать часов. Я легкомысленно позволил убрать мой рюкзак в багажный отсек и чуть насмерть не замерз по дороге. Государство искусственно поддерживало низкие цены на бензин, продавая его по нескольку центов за литр. В результате водители не экономили и включали кондиционер на полную мощность, считая, что полярный холод поможет им не заснуть за рулем.

Санта-Елена расположена на бразильской границе, и, как вы уже наверняка догадались, по улицам городка вились длинные очереди бразильских машин, приехавших за бензином. Некоторые из них были переоборудованы в настоящие бензобаки на колесах. Новенькое шоссе вело отсюда через лес прямо в Манаус, столицу бразильской Амазонии. Там дорога кончалась. На картах было показано несколько автострад, расходящихся из Манауса во все стороны: на восток, к дельте Амазонки, на запад, к границам Перу, Боливии и Колумбии, и на юг, в более цивилизованные штаты Бразилии. Но в действительности эти дороги не существовали либо представляли собой глубокие колеи в жидкой грязи, проходимые в лучшем случае для тракторов в сухой сезон. Правительство отменило программу дорожного строительства в Амазонии, потому что выяснилось, что каждая новая дорога мгновенно становится причиной вырубки всех окрестных лесов.

Так что путешествовать в этих краях надо по воде. Водный транспорт прекрасно развит и работает очень эффективно. Люди приходят на теплоход со своими гамаками и развешивают их рядами на палубе. Путь к дальним портам в верховьях занимает до двух недель. Он может быть довольно скучным, несмотря на колоритную публику, роскошные закаты и приятный климат. Фауны попадается мало, не считая двух видов дельфинов и нескольких птиц, потому что река слишком широкая, а по берегам охотники давно истребили все съедобное. Обидно день за днем глядеть на мутную воду и узкую полоску зарослей, зная, что в глубинах реки и леса скрывается множество чудес, но ничего из них не видя.

Я направился вверх по реке, стараясь по пути выучить португальский. У меня была устная договоренность с администрацией Мамирауа, большого заповедника в месте слияния рек Солимойс (как бразильцы называют Амазонку выше Манауса) и Жапура, о том, что мне будет разрешено изучать там черных кайманов.

До городка Тефе, где находится контора заповедника, я добрался вечером пятницы, так что пришлось два дня болтаться по узким знойным улочкам. Когда контора наконец открылась, мне сообщили, что я должен платить “туристскую” цену за пребывание в Мамирауа – пятьсот долларов в день. Денег, заработанных мной за месяц на Чукотке, хватило бы на два дня.

Разумеется, я не мог так просто сдаться. Мне нужны были данные по черным кайманам, а в Южной Америке осталось не так много мест, где их можно увидеть. Когда-то черный кайман был самым многочисленным из пяти видов, живущих в Амазонии. Но у него также самая ценная кожа из этих пяти. (В брюшных чешуях крокодиловых есть маленькие костяные пластинки, из-за которых шкуры труднее обрабатывать. Степень развития костяных пластинок у разных видов разная, и от нее зависит стоимость кож.) Поэтому его в первую очередь добывали охотники, и к концу прошлого века он стал очень редким даже в самых глухих уголках континента.

Тогда все страны, в которых он водится, объявили его охраняемым видом и запретили экспорт шкур. Крокодиловые – на редкость стойкие существа, и если им дать хоть малейший шанс, могут быстро восстановить численность после почти полного истребления. В отличие от нескольких видов, у которых осталось мало подходящих мест обитания, черный кайман пока не лишился бескрайних амазонских лесов, так что охранные меры сработали, по крайней мере в труднодоступных частях Амазонии. Сейчас Бразилия разрабатывает программу регулируемой охоты, чтобы и шкуры добывать, и кайманов сохранить.

Я добрался на попутной лодке до свайной деревни, расположенной на другом берегу реки напротив заповедника, и взял напрокат каноэ у старого кабокло (так называют в Северной Бразилии речных жителей; в других частях страны этим словом обозначают метисов). Теперь я мог, не нарушая закон, плавать вдоль границы заповедника и наблюдать за кайманами.

В июне, когда уровень воды в Амазонке самый высокий, почти весь Мамирауа оказывается затопленным до глубины около трех метров. К августу паводок уже заканчивался, но огромные пространства леса все еще были под водой. Я никогда не упускаю случая поплавать с маской в тропических реках и озерах, если вода не совсем мутная. В Мамирауа оказалось особенно интересно: в отличие от реки, в лесу вода была прозрачной, и в полумраке между стволами деревьев сновали удивительные существа: розовые дельфины, огромные черепахи и маленькие черные ламантины. Рыбы там водились восхитительные: крошечные неоны, сказочно красивые дискусы, смертоносные электрические угри размером с бревно, роскошные ярко-голубые скаты-хвостоколы. Огромные панцирные сомы оставляли глубокие борозды в илистом дне. Они выглядели устрашающе из-за грозных усатых морд, колючих пластин “брони” и широченных ртов, но были вполне безобидными. Один раз мне довелось увидеть величественный танец двух арапаим, самых больших рыб Амазонии. Над водой живности тоже хватало, и один раз я даже встретил стайку самых редких и причудливых южноамериканских обезьян (а в Южной Америке много причудливых обезьян): белых уакари с длинной лохматой шерстью и лысой ярко-красной головой.

Кайманов, однако, мне удавалось отыскать с большим трудом. Видимо, они скрывались в глубине леса, подальше от больших рек с их теплоходами, шумом и браконьерами. В конце концов мне встретилась самка с выводком крошечных, глазастых, ангельского вида кайманят. Стало понятно, что брачный сезон я пропустил. Надо было срочно двигаться на восток, к атлантическому побережью, где сезон дождей кончается на месяц-два позже.

Я вернулся в Тефе и сел на теплоход до Макапы, последнего большого города на северном берегу Амазонки перед ее впадением в океан. Добрался я туда только через неделю. Лето подходило к концу. За всю дорогу я не видел ничего интересного, кроме Встречи вод – знаменитого места чуть ниже Манауса, где Риу-Негру впадает в Амазонку и ее черная вода течет бок о бок со светлой амазонской, не смешиваясь, на протяжении почти сотни миль. Реки в Амазонии бывают трех цветов: “белые” (точнее, светло-бежевые), которые берут начало на склонах Анд и несут много ила, “черные” (цвета крепкого чая), которые текут из густых лесов и окрашены таннинами из гниющих листьев, и редкие “чистые”, с прозрачной водой, стекающие со скалистых плато. Найти “чистую” реку – всегда большая удача, потому что только в таких можно плавать с маской. Рыба и прочие водные обитатели в реках трех типов совершенно разные, да и в лесах по их берегам флора с фауной различаются, хотя и не так заметно.

Никакого запасного плана на случай неудачи в Мамирауа у меня не было, так что пришлось импровизировать. Черные кайманы водятся во Французской Гвиане и Суринаме, но только в удаленных от побережья местах, куда без собственного транспорта не доберешься. К тому же в то время я почти не знал французского и совсем не знал голландского. Поэтому я пересек обе страны и добрался до Гайаны, где говорят по-английски. Там я отыскал Питера Тэйлора, известного специалиста по черным кайманам, который случайно оказался в Джорджтауне. У Питера несколько нетрадиционный подход к полевым исследованиям: он умудрился нанять целую индейскую деревню, обучил всех ее жителей работать гидами или ассистентами и построил большой туристический центр, по совместительству являющийся биостанцией.

От Питера я с радостью узнал, что попал в Гайану как раз вовремя. Брачный сезон приходится на август у трех видов кайманов из четырех, обитающих в стране. Питер посоветовал добраться до ранчо Каранамбу, где сохранилось много черных кайманов. Проведя почти месяц в Южной Америке, я наконец-то мог надеяться собрать какие-то данные. Но времени оставалось совсем мало: мне надо было вернуться в Майами через неделю, и добираться туда предстояло долго. Обратный билет у меня был из Каракаса, но попасть туда из Гайаны напрямую не представлялось возможным: не было ни дорог, ни авиарейсов. Венесуэла претендует на две трети территории Гайаны, поэтому отношения между двумя странами весьма прохладные.

В 1995 году, когда я впервые попал в Южную Америку, почти каждая страна там вела территориальные споры с кем-то из соседей. Кровавые войны за территорию в истории континента случались нередко; в одной из них Парагвай потерял почти все мужское население. У каждой страны была своя версия географических карт, и спорные территории методично упоминались в ежедневных прогнозах погоды как свои. Но к началу нашего века большинство этих споров было так или иначе улажено. До всех наконец-то дошло, что в наше время воевать за чужую землю глупо и бессмысленно. К тому же диктатур и фиктивных демократий, которым конфликты нужны, чтобы отвлекать население от созданных некомпетентностью правительства проблем, на континенте почти не осталось. Устояли только два оплота тупого упрямства: Аргентина с ее абсолютно высосанными из пальца претензиями на Фолклендские острова и пол-Антарктики и Венесуэла со столь же идиотскими утверждениями, что ей принадлежит большая часть Гайаны.

Так что вернуться я мог только автобусами через Бразилию либо самолетом через Тринидад. В любом случае на Гайану оставалось всего три дня.

И тут я получил отсрочку. Мне пришло сообщение, что руководство факультета присудило мне стипендию по тропической биологии. Эту стипендию давали только одному аспиранту каждый год. Она равнялась моей обычной стипендии, но преподавать было необязательно. Я подумал, что если буду очень жестко экономить, то смогу растянуть ее на два года.

Награда также означала, что жюри из опытных биологов считало мой проект перспективным. Сам я в этом совершенно не был уверен, так что моральная поддержка пришлась очень кстати.

Я все равно должен был вернуться в Майами, чтобы защитить проект диссертации, но только через месяц, а месяц сейчас казался очень долгим временем. Я позвонил на ранчо Каранамбу и сел на самолет до поселка Летем на бразильской границе. Оттуда почтовый самолет подбросил меня до посадочной полосы у реки Рупунуни. К моему удивлению, оба раза мне удалось уговорить пилотов дать мне порулить, хотя в первом самолете было двадцать с чем-то пассажиров, а второй пришлось сажать на грунтовую полосу. Прежде мне не приходилось управлять самолетом больше пятиместного.

Бассейн Рупунуни лежит на границе амазонских лесов и саванн Гвианского нагорья. С воздуха он выглядит как клубок анаконд: петляющие рукава рек обрамлены полосками леса, а между ними равнина покрыта высокой травой.

Сейчас, в сезон дождей, почти все было затоплено. Мне удалось совершить довольно мягкую посадку, самолет улетел, и я остался один в море мокрой травы. Найдя узкую, топкую тропинку, я подхватил рюкзак и зашагал к видневшемуся вдали лесу. Как только я добрался до деревьев, тропа повернула и превратилась в узкую протоку, явно скрывавшую дорогу, проезжую только в сухой сезон. В начале протоки меня ждала пирога-долбленка с подвесным мотором, а в ней сидела Диана Мак-Турк, человек-легенда.

Если ваше детство прошло в Советском Союзе и вас интересовала биология, Джеральд Даррелл (на самом деле Дюрелл) наверняка был одним из ваших любимых писателей. Самые лучшие из его книг были написаны в 1950-70-х годах, до присоединения СССР к Женевской конвенции по авторскому праву, так что они были переведены на русский и пользовались бешеной популярностью, которая не принесла их автору ни копейки. После присоединения к конвенции новые книги зарубежных авторов практически перестали переводить, так что последние вещи Даррелла я смог прочесть, только переехав в США. А самой первой его книгой, попавшей мне в руки, когда мне было пять или шесть лет, была “Три билета до Эдвенчер”, в которой действие происходило как раз в Гайане. Одним из самых запоминающихся персонажей книги была Диана Мак-Турк, отчаянная черноволосая красавица, умевшая объезжать полудиких буйволов и ловить гигантских муравьедов голыми руками.

Ее отец, один из первых скотоводов в Гайане, основал ранчо Каранамбу в 1927 году. Ко времени моего приезда Диане было уже за восемьдесят, но она по-прежнему управляла ранчо (в основном превратившимся в частный заповедник), природоохранным трестом и центром по возвращению в природу раненых и конфискованных у браконьеров гигантских выдр. Она также водила группы туристов – на моторке, на джипе и верхом. За неделю до нашей встречи она поехала в Летем (сто тридцать километров разбитой грунтовки по непролазной грязи), один из мостов обвалился прямо под джипом, и она упала в реку. Диана сломала бедро и получила множество ушибов, но это не помешало ей показать мне окрестности ранчо, а окрестности в ее понимании означали все в радиусе двух часов пути. Она знала каждую птицу, летучую мышь и обезьяну чуть ли не в лицо. Гулять по лесу в ее компании было большим удовольствием.

Впервые за все лето я мог расслабиться и погрузиться в работу. Никаких больше препирательств с тупыми бюрократами, никакого многодневного ожидания лодок и вертолетов, никаких бесконечных переездов на автобусах. И я находился в одном из самых красивых мест во всей Амазонии.

Благодаря паводку везде можно было легко добраться на лодке. Озера-старицы, обычно скрытые в глубине леса, теперь были связаны с рекой узкими протоками. Непроходимые болота превратились в прозрачные заводи. И в каждом озере непременно жил хотя бы один здоровенный черный кайман, иногда в четыре метра длиной. Кайманы помельче прятались в затопленных лесах и почти мне не попадались, лишь изредка я видел красные искорки их глаз в луче фонарика.

Старичные озера были сказочно хороши. Их покрывали огромные круглые листья виктории регии. Цветки у этих гигантских кувшинок были величиной с футбольный мяч. Каждый вечер они бесшумно раскрывались, причем так быстро, что движение лепестков было отлично видно. В первую ночь цветения они были белыми, а во вторую розовыми. Я объездил всю Южную Америку, но нигде не видел их в таком количестве. На закате на озерах становилось абсолютно тихо, без единого комариного писка, лишь гигантские арапаимы иногда плескали хвостами, прокладывая путь между стеблями кувшинок. Я лежал в каноэ, потихоньку привыкая к ритму окружающего мира. Наблюдения за кайманами требуют терпения и способности часами неподвижно медитировать, впитывая каждый шорох.

Черные кайманы – одни из самых красивых крокодиловых. Они покрыты резной чешуей с яркими черными пятнами, а глаза у них большие и умные. Хотя они не вырастают такими большими, как некоторые крокодилы, это самые крупные представители семейства аллигаторовых, к которому относятся аллигаторы и кайманы. Это также единственные кайманы, иногда убивающие людей (по нескольку человек в год), хотя большинство нападений, по-видимому, связаны с защитой территории, а не с охотой. Один самец, размером чуть длиннее моей лодки, невзлюбил ее с первого взгляда – может быть, потому, что она сидела очень низко в воде, а меня, лежащего внутри, почти не было видно. Подняв тяжелую голову, словно кобра, кайман глухо зарычал и несколько раз взмахнул из стороны в сторону хвостом, вспенивая воду. Но вскоре он успокоился и перед рассветом вознаградил меня за хорошее поведение, исполнив “ревущую песню” с инфразвуком такой силы, что я чувствовал вибрацию лодки, находясь в сотне метров от него. Позже я выяснил, что шлепки головой у черных кайманов тоже в ходу. И что, подобно аллигаторам, они иногда выползают по ночам из воды и поджидают прохожих зверей у лесных троп.

Я бы с удовольствием остался в Каранамбу на несколько месяцев. Там было так здорово! Беседы с Дианой и ее славной семьей за обедом, игры с ручными выдрами, прогулки на лодке по затопленным лесам в поисках редких обезьян и верхом по саванне в поисках гигантских муравьедов, плавание в компании рыбок скалярий среди колючих стеблей виктории и, конечно, тихие вечера на озерах, среди раскрывающихся кувшинок и мигающих разными цветами светлячков. Но мне пора было двигаться дальше. Про черных кайманов я узнал все, что можно было узнать без многолетних исследований. А оставшиеся три вида водились в других частях страны.

Чем меньше кайман, тем острее зубы.

Гвианская пословица

Карликовый кайман Кювье

Глава 12

Paleosuchus palpebrosus: вибрирующая игрушка

Джорджтаун – самая скромная из южноамериканских столиц. И город, и остальная страна больше похожи на Карибские острова: расслабушные, сонные, практически не затронутые лихорадочным развитием экономики, охватившим другие страны континента.

Разумеется, и в Гайане без развития не обходится. Летя над джунглями, то и дело видишь плеши вырубок и здоровенные пятна мертвой земли, отравленной ртутными стоками с золотых приисков. Однако стремительного роста уровня жизни, который так бросается в глаза в Бразилии, Перу или Эквадоре, тут пока не наблюдается. На улицах столицы я видел несколько прокаженных, просивших милостыню, – в наше время такое редко увидишь где-либо, кроме Индии.

В маленькой Гайане много интересных мест, куда стоит заглянуть, но из сентиментальных соображений мне очень хотелось попасть в Эдвенчер (“Приключение”) – поселок, где большей частью происходит действие первой прочитанной мною книги Даррелла. С тех пор там, конечно, многое изменилось, но я легко отыскал несколько очковых кайманов в болотах и осушительных каналах вокруг.

Очковый кайман назван так за похожий на дужку очков костный гребешок между глаз (название неудачное, потому что у многих других кайманов такой гребешок тоже есть). Он распространен от Амазонии до крайнего юга Мексики. Там, где водятся и очковый, и черный кайманы, они встречаются в разных типах водоемов. В Перу черные живут в основном в старичных озерах, а очковые – в реках; в Бразилии черные предпочитают большие реки, а очковые – их притоки; в Гайане черные живут в лесных реках и озерах, а очковые – в реках саванны, прибрежных болотах и мангровых лагунах. Почему у них все так хитро, никто не знает. Для меня самым важным было то, что оба вида – “универсалы” и могут жить в водоемах любого размера, так что, согласно моей теории, они должны включать в свои “песни” и рев, и шлепки головой. Для черного каймана предсказание оказалось правильным, но про очковых мне пока ничего не удалось узнать, потому что до их брачного сезона оставалось шесть месяцев.

В Гайане водятся еще два вида кайманов, так называемые карликовые. В длину они не превышают двух метров. Один из них даже до полутора метров дорастает нечасто – это самый мелкий из ныне живущих крокодиловых. Два кайманчика тоже по-разному делят между собой места обитания в разных частях Амазонии, но в общем населяют быстрые реки в предгорьях, лесные ручьи, болота и затопленные леса, причем в каждой области один вид предпочитает бассейны “белых” рек, а другой – “черных”. Для меня было важно, что оба они могут жить и в реках, и в небольших прудах.

Карликовые кайманы не особенно редки, но их очень трудно найти. Самый надежный способ – плавать с маской и трубкой вниз по течению небольших речек, заглядывая под нависающие берега, корни деревьев и коряги, где эти скрытные, робкие существа прячутся днем. По ночам они иногда охотятся на суше, и порой их можно увидеть разгуливающими поздней ночью по улицам Манауса.

Питер Тэйлор рассказал мне о популяции карликовых кайманов в заповеднике Ивокрама-Форест. Это одно из немногих мест в глубине страны, к которому даже в сезон дождей можно доехать по нормальной дороге. Для меня было приятным сюрпризом существование заповедника, расположенного всего в двадцати часах пути от столицы, где можно проводить исследования практически бесплатно. Я нашел автобус, идущий в ту сторону. Отъехав всего километров на семьдесят от города, мы остановились у полицейского блокпоста. Перед нами стояла длинная очередь грузовиков и автобусов. Каждый водитель или пассажир должен был медленно, по буквам продиктовать свои имя, адрес и место работы в доску пьяному капитану полиции, который едва был в состоянии держать карандаш. Весь багаж (а его было немало) подвергался обыску.

Моя очередь подошла часа через два. Алкаш-капитан стал обыскивать мой рюкзак лично. Он добрался до аптечки (путешествуя в подобных местах, приходится возить с собой приличную аптечку, потому что вас постоянно просят о медицинской помощи) и выудил оттуда крошечный пузырек с таблетками нитроглицерина.

– Ага! – закричал он. – Это взрывчатка! Ты террорист, братан! Ты арестован! Завтра отправлю тебя в Джорджтаун в тюрьму!

Было совершенно очевидно, что он нагло вымогает взятку при нескольких сотнях свидетелей. Я не мог себе позволить раздавать взятки, поэтому пришлось начать оправдываться, чтобы потянуть время. Я надеялся, что он хотя бы на секунду отвернется и я сумею смахнуть пузырек в одну из бездонных щелей в дощатом полу. Все, включая остальных полицейских, смотрели на капитана с нескрываемой ненавистью. Главное шоссе страны оставалось парализованным. Наконец из толпы вышел гладковыбритый джентльмен в очках и галстуке и громко заявил:

– Я врач! В чем проблема?