Демография регионов Земли. События новейшей демографической истории

В нелегальной иммиграции заинтересованы влиятельные силы в обеих странах. Для работодателей приграничных штатов США – Техаса, Аризоны, Нью-Мехико, Калифорнии – это источник дешевой рабочей силы. Для Мексики нелегальная иммиграция в США – способ снизить предложение рабочей силы на внутреннем рынке труда и переложить часть социальных расходов на богатого соседа. Кроме того, мексиканские рабочие ежегодно переводят на родину значительную часть своих заработков – Мексика входит в тройку мировых лидеров по суммам, получаемым в виде переводов из-за границы.[161]

В то же время нелегальная иммиграция связана с рядом системных рисков для самих США. Соблюдать закон становится невыгодно: законопослушные работодатели оказываются в заведомо невыгодном положении по сравнению с теми, кто идет на нарушение закона, принимая «нелегалов» к себе на работу. По мере нарастания численности нелегальных иммигрантов в США возникает «эффект снежного кома»: процесс выходит из-под контроля, и его становится все труднее поставить в легальные рамки. Наличие неконтролируемой миграции не прибавляет авторитета властям и вызывает, особенно после событий 11 сентября 2001 г., серьезное беспокойство населения. Не удивительно, что столь сложное и задевающее интересы многих сторон явление, как нелегальная миграция, вызывает ожесточенные политические споры.

Ряд консерваторов полагает, что недостаточно жесткая позиция правительства США по отношению к нелегальным мигрантам внушает последним неоправданные надежды и, в сущности, провоцирует их на рискованное пересечение границы. Д. Паттон в статье, размещенной на веб-сайте с красноречивым названием «Консервативная правда. Противоядие либеральным СМИ», описывает мотивацию нелегальных иммигрантов в весьма простых выражениях: «Когда ты беден, твои дети голодны, а богатый сосед водит морковкой у тебя перед носом, человеческая природа требует поскорее схватить ее».[162] Обсуждая трагическую гибель одиннадцати нелегальных иммигрантов, задохнувшихся по дороге из Мексики в США в наглухо закрытом грузовике для перевозки зерна, Паттон приходит к выводу, что нелегальная миграция не может быть оправдана. «Столетие назад, – пишет он, – иммигранты прибывали к нам легально. Они выстраивались в очередь и плыли сюда на переполненных кораблях со всех концов Земли. Они старательно изучали английский язык и становились американцами. У меня нет возражений против тех, кто соблюдает эти правила и становится моим соседом».[163]

Совсем иначе видят ту же проблему активисты движения в защиту прав мексиканских иммигрантов. «Вопреки тому, что иммигранты трудятся, платят налоги и вносят свой вклад в развитие всех секторов экономики Калифорнии, – пишет, например, Р. Мартинес, – политики и группы ненависти без устали трудятся над разработкой законов, направленных на то, чтобы ограничить доступ иммигрантов к образованию, медицинскому обслуживанию и другим социальным услугам».[164] В том, что американцы теряют рабочие места, считает Мартинес, виноваты не мексиканские иммигранты, а алчные корпорации, перемещающие производство в азиатские страны с дешевой рабочей силой. В конечном счете, полагает он, решение проблем иммиграции заключается в экономическом развитии стран третьего мира и проведении экономической политики, позволяющей людям зарабатывать себе на жизнь дома, а не за границей.

Другой взгляд на проблему выражают мексиканские радикалы, которые, проводя аналогию с ближневосточным кризисом, называют себя «американскими палестинцами». В росте мексиканского населения юго-западных штатов США (по некоторым прогнозам, выходцы из Латинской Америки всего через 2–3 десятилетия будут составлять половину жителей Калифорнии) они видят путь к возвращению территорий, утерянных Мексикой в 1848 г., после поражения в войне с США. Подобные высказывания, в свою очередь, усиливают опасения тех американцев, которые видят в быстром росте испаноязычного населения США угрозу для американской культурной идентичности и безопасности страны.[165]

Социологические опросы показывают: очень многие американцы испытывают опасения по поводу того, что слишком значительная по масштабам и плохо регулируемая иммиграция нанесет вред Соединенным Штатам. Опросы, проводившиеся в период с 1965 по 1993 г., постоянно свидетельствовали, что большинство американцев хотели бы уменьшить масштабы миграции в США (как легальной, так и нелегальной), и только около 10 % выступали за ее увеличение.

В конце 1990-х гг., в период экономического подъема и снижения безработицы, толерантность к мигрантам повысилась, и доля американцев, выступавших за уменьшение иммиграции, упала ниже отметки 50 %. В Калифорнии 52 % опрошенных отметили, что мексиканские иммигранты – благо для калифорнийской экономики, и только 36 % назвали их бременем для экономики штата. При этом сторонники первой точки зрения считали, что мексиканцы упорно трудятся, второй – выражали опасения, что приток мексиканских иммигрантов повлечет за собой рост нагрузки на социальные услуги, финансируемые из бюджета, а следовательно, и рост налоговой нагрузки. Террористические акты 11 сентября 2001 г. вновь усилили настороженное отношение американцев к иммиграции. Если в январе 2001 г. за снижение масштабов иммиграции выступали 45 % американцев, то в январе 2002 г. – уже 58 %.[166]

Представители американской элиты в целом демонстрируют более позитивное отношение к иммиграции, чем рядовые американцы. Опрос лидеров общественного мнения показал, что только 18 % из них полагают, что масштабы легальной эмиграции в Америку следует уменьшить. Известный американский историк С. Хантингтон, автор «Столкновения цивилизаций», видит причину этого в различии интересов рядовых граждан и элиты.

Большинство населения, по его мнению, стремится к социальной безопасности и устойчивому развитию общества, при котором изменения языка, культуры, религии и национальной идентичности останутся в определенных рамках. Для многих представителей элиты все это имеет второстепенное значение. Для них важнее всего участие в глобальной экономике и международной торговле, международные миграции, усиление международных институтов, внедрение американских ценностей за границей и поощрение культурного своеобразия меньшинств в самих США. Противоречие элиты и масс в современных США, считает Хантингтон, – это противоречие между космополитизмом первых и национализмом вторых.[167]

Официальная иммиграционная политика США так или иначе реагирует на все названные тенденции. На протяжении последних десятилетий она включает меры, направленные как на силовое противодействие нелегальной миграции, так и на легализацию статуса части нелегальных иммигрантов.

Принятый после террористических актов 11 сентября 2001 г. «Патриотический акт» (USA PATRIOT – Uniting and Strengthening America by Providing Appropriate Tools Required to Intercept and Obstruct Terrorism) и ряд других законодательных актов расширили права властей по задержанию иностранцев, увеличили объемы финансирования и штаты органов, контролирующих миграцию. Были ужесточены требования к учебным заведениям, принимающим иностранных студентов, создана информационная система, предназначенная для того, чтобы отслеживать их пребывание в США. Служба иммиграции и натурализации была упразднена, а ее функции переданы новому силовому ведомству – Министерству национальной безопасности (Department of Homeland Security).[168]

В то же время в январе 2004 г. президент США Дж. Буш выступил с предложениями по легализации положения части нелегальных иммигрантов, находящихся в США.[169] Они предусматривают, в частности, предоставление нелегальным иммигрантам, принятым на работу американскими работодателями, временного легального статуса. Дж. Буш мотивировал свои предложения соображениями гуманности, а также необходимостью заполнить рабочие места, не пользующиеся спросом у американцев.

Некоторые правые республиканцы назвали эти предложения неуклюжей предвыборной попыткой задобрить выходцев из Латинской Америки.[170] Следует отметить, что в 1986 г. в США уже был принят законодательный акт, позволивший легализовать положение 2,7 млн нелегальных иммигрантов. По мнению представителей правого крыла республиканцев, подобные меры, по существу, амнистируют нелегальных мигрантов и тем самым поощряют новые нарушения законов. В целом, однако, предложения Буша встретили поддержку как со стороны умеренных демократов, так и со стороны умеренных республиканцев.[171]

В декабре 2005 г. палата представителей американского конгресса приняла весьма жесткий законопроект, в котором незаконный въезд на территорию США предлагается считать преступлением. Альтернативный законопроект, принятый в мае 2006 г. верхней палатой конгресса США – сенатом, считается более умеренным, однако в целом также направлен на ужесточение иммиграционной политики. Осенью 2006 г. американский конгресс выделил $1,2 млрд на постройку пограничной стены, отделяющей США от Мексики. Это сооружение предполагается оснастить по последнему слову техники, используя камеры наблюдения, спутники и беспилотные самолеты. Однако многие как в США, так и за ее пределами относятся к этой идее весьма скептически, вспоминая, что ни валы римского императора Адриана, ни Великая китайская стена не спасли создававшие их древние цивилизации. Недавно избранный президент Мексики Ф. Кальдерон заявил, что, предпринимая этот шаг, США повторяют «ошибку берлинской стены».[172]

Опросы населения США, проведенные в конце 2005 – первой половине 2006 г., показали, что в отношении иммиграции общественное мнение Америки по-прежнему расколото надвое. Так, при общенациональном опросе сторонников республиканской партии США в ноябре 2005 г. выяснилось, что 41 % из них считают иммиграцию экономически полезной, тогда как 54 % рассматривают ее как угрозу экономике. Чуть более половины (56 %) полагают, что нелегальных иммигрантов следует заставить покинуть страну, 42 % – что им следует разрешить остаться. При этом наиболее негативное отношение к нелегальным иммигрантам высказывают мужчины старше 55 лет, сельские жители, а также убежденные сторонники республиканской партии, придерживающиеся крайне консервативных убеждений.[173]

По данным общенационального опроса, проведенного журналом «Тайм» весной 2006 г., около 80 % американцев поддерживают программы, позволяющие иммигрантам временно работать в США на легальной основе, а 78 % полагают, что иммигрантам, которые знают английский язык, работают и платят налоги, следует предоставлять американское гражданство. С другой стороны, 62 % опрошенных считают, что следует предпринять все необходимые шаги, чтобы оградить США от нелегальных мигрантов, а 47 % опрошенных заявили, что всех нелегальных иммигрантов следует выслать из США.[174]

Подведем итоги сказанного. Некоторые особенности демографического развития США в последние десятилетия явно не вписываются в схемы демографического универсализма. Еще не так давно казалось, что неприятие населением институционального контроля над сферой репродуктивного поведения и сексуальности принимает по обе стороны Атлантики необратимый характер. Лейтмотивом молодежных бунтов второй половины 60-х гг. ХХ в. был протест против такого контроля, а тезис о его нарастающем неприятии лег в основу теории второго демографического перехода. Другим ее ключевым тезисом стал вывод о нарастающем доминировании в постиндустриальном мире системы ценностей, в которой религии отведено более скромное, чем прежде, место. События последних лет в США ставят оба названных тезиса под сомнение. Инициативы республиканской партии США в сфере репродуктивных прав и сексуальности обосновываются христианскими ценностями, они явно направлены на усиление институционального контроля над репродуктивным поведением и сексуальностью. Эти инициативы, тем не менее, пользуются поддержкой примерно половины населения США.

Теория второго демографического перехода, по-видимому, далеко не случайно не приобрела в США такой популярности, как в Западной Европе. Годы президентства Дж. Буша-младшего проходят под знаком наступления совсем не тех идей, триумф которых предсказывала данная теория. Развитие событий в США, похоже, свидетельствует, что переход экономики в постиндустриальную стадию не обязательно превращает большую часть населения в либералов западноевропейского образца, а понимание свободы в университетских центрах Западной Европы и американской глубинке остается весьма различным.

Динамика рождаемости в США в последние десятилетия ставит под сомнение еще одну из якобы бесспорных демографических истин: в богатых странах всегда низкая рождаемость. Число рождений в США продолжает заметно превышать число смертей, а уровень рождаемости даже у белых американцев близок к уровню простого замещения поколений. Увеличение численности населения США по-прежнему обусловлено естественным приростом в большей степени, чем миграционным. Такой ход событий явно не укладывается в теорию второго демографического перехода, в соответствии с которой естественный прирост населения наиболее «продвинутых» на переходной шкале обществ прекращается и их население увеличивается главным образом за счет миграции. Возникает своего рода «американский парадокс», противоречащий духу всех теорий перехода: страна, наиболее «продвинутая» в экономическом, а по мнению ряда авторов, и в социальном отношении, не входит в число государств, идущих в авангарде «второго демографического перехода».

Принципиально отличным от западноевропейского выглядит сегодня и прогноз демографического развития США и Европы. Численность населения западно– и североевропейских стран в течение ближайшего полувека будет, по мнению прогнозистов, оставаться стабильной, а их доля в общей численности населения Земли заметно снизится. В США ожидается прирост численности населения почти в полтора раза, доля этой страны в населении мира практически не изменится, а сами Соединенные Штаты останутся к 2050 г. на третьем (после Индии и Китая) месте в мире по численности населения. Сбудутся ли эти прогнозы, покажет время, однако трудно предположить, что они не учитываются политиками по обе стороны Атлантического океана.

Демографическое развитие США плохо укладывается в универсалистские схемы еще и потому, что по сей день важную роль играет фактор географической специфики страны. Наличие огромной по протяженности сухопутной границы с Мексикой не сбросишь со счетов: переход к более жесткому силовому сдерживанию незаконных иммигрантов с юга чреват в таких условиях не только политическими, но и огромными финансовыми издержками.

Есть, впрочем, одна область проблем, в которую США и Западная Европа будут погружаться «в порядке очередности», друг за другом. Это проблемы, связанные с интеграцией иммигрантов из стран третьего мира в общества западного типа. США, по всей видимости, первыми из западных обществ столкнутся с ситуацией, при которой совокупная численность национальных меньшинств – выходцев из Латинской Америки, Азии, других стран и континентов – достигнет половины всего населения. Прогнозисты считают, что это произойдет в середине нынешнего столетия.

Дело, однако, не в символических и пока что весьма условных значениях показателей и дат, а в том, как изменится в этой ситуации само американское общество. Останется ли оно по-прежнему гигантским «плавильным котлом», превращающим иммигрантов из разных стран в единый американский этнос? Возобладает ли все более популярная схема «салатницы» – мультикультурного общества, в котором различные этносы сохраняют значительную языковую и культурную обособленность? Сохранит ли этот новый Вавилон свою прежнюю культурную идентичность, захотят ли иммигранты из стран Азии и Латинской Америки принять и разделить те ценности, которыми когда-то руководствовались «отцы-основатели» США? Будущие ответы Америки на эти вопросы, несомненно, окажут существенное влияние на Западную Европу, да и на все человечество.

Глава 5

Индия, Китай и другие

Индия и Китай, две самые населенные страны мира, столкнулись во второй половине ХХ столетия с проблемой демографического взрыва – лавинообразным ростом численности населения, вызванным быстрым снижением смертности при сохранении высокой рождаемости. В обеих странах правительства проводили демографическую политику, направленную на снижение рождаемости. Тем не менее, итоги демографического развития азиатских гигантов оказались различными.

В Китае, самой многонаселенной стране мира (1311,4 млн человек на середину 2006 г.), рождаемость упала до уровня 1,7 рождения в среднем на женщину – заметно ниже уровня, обеспечивающего простое замещение родительского поколения поколением детей. В Индии, занимающей второе место в мире по численности населения (1121,8 млн человек на середину 2006 г.), рождаемость снижается гораздо медленнее, и среднее число рождений, приходящихся на одну женщину, составляет примерно 2,9.

В результате Индия, численность населения которой в середине ХХ в. была на треть меньше, чем в КНР, во второй четверти XXI столетия имеет все шансы стать самой населенной страной мира. По одной из прогнозных оценок (заметим, всегда довольно условных), это может произойти в 2034 г., когда численность населения Индии достигнет 1464 млн человек, а численность Китая – 1461 млн человек (рис. 5.1).[175]

Сравнение демографического развития Индии и Китая за последние полвека дает богатую пищу для размышлений о движущих силах демографических процессов, возможностях, ограничениях и последствиях управления ими «сверху», политико-административными методами. Рассмотрим хронологию событий, а затем попытаемся оценить их уроки и последствия.

Рис. 5.1. Численность населения Индии и Китая в 1950–2050 гг. (после 2005 г. – прогнозная оценка)

5.1. Стартовые условия

В новый период своей истории Индия и Китай вступили почти одновременно. Важнейшие законодательные акты, положившие конец колониальной зависимости Индии от Великобритании, были приняты в 1947–1950 гг.: 15 августа 1947 г. Индия стала независимой, а 26 января 1950 г. вступила в силу ее Конституция. Летом 1949 г. силы китайских коммунистов под предводительством Мао Цзэдуна (1893–1976) взяли верх в многолетней гражданской войне с режимом партии Гоминдан, которую возглавлял Чан Кайши (1887–1975). Длительному периоду гражданских войн и иностранных оккупаций пришел конец. Власть сосредоточилась в одних руках, и 1 октября 1949 г. была образована Китайская Народная Республика.

Одной из наиболее серьезных проблем, которые предстояло решать двум новым государствам, был стремительный рост численности населения, вызванный быстрым снижением смертности при сохранении высокой рождаемости. В Китае эта проблема усугублялась тем, что в силу географических особенностей ее население распределялось по территории страны крайне неравномерно. Основная часть населения сосредоточена на юго-востоке, поскольку обширные горные и пустынные пространства Западного Китая малопригодны для ведения сельского хозяйства. В настоящее время 94 % жителей КНР проживает на 43 % ее территории. В результате средняя величина пахотных земель, приходящихся на одного жителя КНР, оказывается, по расчетам китайских статистиков, в четыре раза меньше среднемировой.[176]

В 1950-е гг. очертания проблемы демографического взрыва только начали вырисовываться. Прежде всего, была не вполне понятна структура взаимосвязей между темпами роста населения и социально-экономическим развитием стран третьего мира. В более конкретной постановке вопрос выглядел следующим образом: является ли быстрый рост населения развивающихся стран «тормозом» их социального и экономического развития, и если да, то необходима ли специальная политика, направленная на ограничение рождаемости?

Группа вопросов была связана с самой демографической политикой. Любые мероприятия, осуществляемые на государственном уровне, предполагают определенные финансовые затраты, производимые в надежде на достижение желаемого результата. Однако было неясно, сколько финансовых средств необходимо потратить, чтобы получить такой результат, или, выражаясь экономическим языком, какова ресурсоемкость демографической политики. Ответ на этот вопрос, в свою очередь, требовал понимания социальных, экономических и психологических механизмов высокой рождаемости в развивающихся странах. Иначе говоря, необходимо было понять, почему жители развивающихся стран имеют так много детей и, главное, насколько они готовы изменить свое поведение «в ответ» те или иные стимулы. Научные исследования, посвященные данной проблеме, в рассматриваемый период только начинались, а практического опыта не могло быть просто «по определению».

Возникало также множество вопросов, относящихся к области менеджмента. Каким образом (количественно или качественно) задавать цели демографической политики? Каким должно быть распределение полномочий и ответственности между различными уровнями управления (например, между центральными, провинциальными и местными властями)? Как создать инфраструктуру, способную оказывать влияние на поведение сотен миллионов людей, рассредоточенных по сельской местности? Как должна быть налажена подготовка кадров для проведения демографической политики? Ответы на эти вопросы только предстояло отыскать.

Наконец, не были до конца определены истинные масштабы проблемы темпов роста населения. Оценка темпов естественного прироста населения предполагает, как минимум, достаточно хорошо налаженные регистрацию рождений и смертей и их последующее статистическое обобщение либо наличие достоверных данных хотя бы двух последовательных переписей населения. К моменту получения независимости Индия располагала во многом уникальным опытом переписей населения, которые в годы британского колониального управления проводились регулярно, каждые десять лет, начиная с 1881 г. Регистрация же демографических событий в Индии никогда не была полной. По официальной оценке на 1951–1961 гг., недоучет рождений в сельской местности составлял 47,0 %, смертей – 50,4 %, к 1966 г., соответственно, 47,5 % и 41,5 %, а в таких штатах, как Уттар-Прадеш и Орисса, превышал 85 %.[177]

Деколонизация британской Индии и образование на ее территории двух независимых государств – Индии и Пакистана – сопровождались кровавыми столкновениями на религиозной почве, в результате которых сотни тысяч человек были убиты, миллионы приверженцев индуистской религии бежали из Пакистана в Индию, а мусульманской – из Индии в Пакистан. Практически это означало, что оценить реальные темпы роста населения Индии до подведения итогов переписи 1951 г. можно было лишь приблизительно, а для достоверной оценки тенденции (ускорения или замедления темпов роста) необходимо было дожидаться результатов переписи 1961 г. Поэтому решение о необходимости проведения мероприятий демографической политики принималось на основе самых общих оценок.

Еще более сложным было положение статистики в КНР. В годы, предшествовавшие образованию КНР, власть в различных районах страны находилась в руках противоборствующих друг с другом политических и военных сил; часть территории страны до поражения Японии во Второй мировой войне находилась под японской оккупацией. История учета населения в Китае уходит во времена глубокой древности, однако, в отличие от Индии, опыта проведения переписи современного типа в стране не было. Первая современная перепись населения была проведена в КНР в 1953–1954 гг. Судить о темпах роста населения и их изменениях в этих условиях было трудно. Таким образом, как это часто бывает при решении сложных социальных проблем, формирование демографической политики Индии и Китая начиналось в ситуации, когда не были достаточно ясны ни «условия» задачи, ни способы ее решения.

На формирование демографической политики Индии и Китая, несомненно, оказывали влияние и внешние факторы. Разрабатывая и реализуя ее, политическое руководство этих стран принимало во внимание как трактовку проблем различными идеологическими доктринами, так и их практическое (в том числе финансовое) воплощение в жизнь в политике ведущих государств мира.

Идеологическими полюсами дебатов по проблемам народонаселения были в тот период советский марксизм и западное неомальтузианство, широко распространенное в основном в англоязычных странах. Марксизм постоянно подчеркивал значение социально-экономического развития стран третьего мира, считая демографический фактор второстепенным, если не третьестепенным по значимости. В 1954 г. в изложении «Большой советской энциклопедии» эта трактовка выглядела следующим образом: «Для капиталистического строя К. Маркс сформулировал закон населения как закон относительного перенаселения, который состоит в том, что “…рабочее население, производя накопление капитала, тем самым в возрастающих размерах само производит средства, которые делают его относительно избыточным населением” (Маркс. К. Капитал. Т. 1. 1953. С. 637)… В СССР и странах народной демократии действует новый, социалистический закон населения, характеризующийся систематическим быстрым ростом населения, неуклонным повышением благосостояния народа, низкой заболеваемостью и смертностью населения и рациональным использованием всех трудовых ресурсов».[178] Из этой трактовки следовало, во-первых, что темпы роста определяются тем, какой экономический строй господствует в стране, и, во-вторых, что «систематический быстрый рост населения» не является проблемой, а, напротив, представляет собой положительное следствие победы социализма. На практике эта теория, по существу, означала, что главное для развивающихся стран – выбрать социалистический путь развития, а все остальное приложится.

Неомальтузианство, напротив, видело корень всех зол в слишком быстром росте населения. Крайности, как это обычно случается, сходились: обе названные концепции предлагали браться за решение проблем слаборазвитости только с какого-то одного конца. Между этими полярными позициями размещалась целая палитра мнений, сторонники которых (на мой взгляд, вполне справедливо) склонялись к тому, что решение проблем слаборазвитости не может быть только экономическим или только демографическим. Особую позицию занимали религиозные лидеры: для них критерием истины служило соответствие тех или иных слов и дел религиозным нормам и традициям.

Из советской идеологической доктрины вытекало, что на «социалистическом пути развития» слаборазвитость можно преодолеть и не прибегая к программам планирования семьи. Одновременно велась яростная полемика с неомальтузианцами. Все это, особенно в 1950-е гг., определяло по меньшей мере прохладное отношение советских идеологов к мероприятиям по планированию семьи в развивающихся странах. На практике это выражалось в том, что СССР участвовал во всемирных международных конференциях по вопросам народонаселения, однако не входил в число основных спонсоров международной активности в сфере планирования семьи в развивающихся государствах.

Позиция западных стран в отношении планирования семьи была неоднородной, но в целом эволюционировала в сторону все более активного участия в решении демографических проблем развивающихся стран. По мнению Л. Ласон, есть основания говорить о двух различных походах к проблемам народонаселения, наиболее влиятельными представителями которых выступали, с одной стороны, Франция, а с другой – США и Великобритания.[179] Для первого подхода было характерно обращение к внутренним демографическим проблемам, основной из которых для Франции в течение длительного времени была угроза депопуляции. Вследствие этого данный подход фокусировал внимание главным образом на положительных сторонах роста численности населения.

Второй, «англосаксонский» подход характеризовался озабоченностью глобальными демографическими проблемами, и прежде всего угрозой «глобального кризиса перенаселения». В соответствии с этим политика, направленная на снижение рождаемости в развивающихся странах, была абсолютно необходима и имела первостепенное значение для судеб мира. Вопрос мог состоять лишь в том, как сделать такую политику эффективной и какие методы такой политики можно признать допустимыми.

На практике это означало готовность стран Запада оказать научную, информационную, финансовую и медико-технологическую поддержку деятельности по планированию семьи в развивающихся странах. В США основными спонсорами международной деятельности в сфере народонаселения первоначально выступали крупнейшие благотворительные фонды, а позднее, с середины 1960-х гг., и непосредственно правительственные организации.[180] С середины 1950-х гг. решение проблем народонаселения стало одним из основных направлений деятельности ООН.

5.2. Первые шаги: краткая история несбывшихся ожиданий

В 1952 г. Индия первой из развивающихся стран начала реализацию демографической политики, направленной на снижение рождаемости. Такая политика была частью системы государственного индикативного планирования. В первом пятилетнем плане, принятом в 1952 г., отмечалось, что в условиях ограниченности ресурсов рост населения представляет собой острую проблему. Необходимость демографической политики обосновывалась тем, что, хотя рождаемость и будет снижаться по мере повышения жизненного уровня, это потребует определенного времени, в течение которого высокая рождаемость будет сдерживать социально-экономическое развитие страны. С другой стороны, предполагалось, что планирование семьи поможет улучшить качество ее жизни и сохранить здоровье женщин.

Политика исходила из принципа добровольности и включала создание при государственных больницах центров планирования семьи, пропагандировавших метод месячного ритма и контрацептивы. Была также развернута PR-кампания с использованием средств массовой информации и даже постановок в кукольных театрах.[181]

Перепись 1961 г. показала, однако, что население Индии за десятилетие выросло с 361 млн человек в 1951 г. до 439 млн человек в 1961 г., то есть в 1,22 раза. Это означало, что рост населения по сравнению с предыдущим десятилетием значительно ускорился (за период 1941–1951 г. население увеличилось в 1,13 раза). Средний темп прироста численности населения в 1951–1961 гг. составил, таким образом, 1,98 %, что намного превышало соответствующий показатель, заложенный в план (1,25 %).

В свете этого в 1963 г. был принят расширенный вариант программы планирования семьи и поставлена цель добиться снижения числа родившихся на 1000 жителей до 25 % к 1973 г. Однако перепись 1971 г. показала, что этим планам не суждено было сбыться: население страны выросло за десятилетие в 1,24 раза, а общий коэффициент рождаемости остался практически неизменным (41,7 % в 1961 г., 41,1 % – в 1971 г.).

Отношение китайского руководства к проблемам народонаселения в рассматриваемый период несколько раз менялось. Первоначально огромное население КНР считалось положительным фактором: «много людей – хорошо решать дела». Однако в 1956 г. началась кампания за снижение рождаемости. Китайские власти не располагали в то время опытом проведения демографической политики, не было в стране и эффективных контрацептивов. Данная кампания оказала некоторое влияние только на жителей приморских городов страны.[182]

В 1958 г. отношение к проблеме народонаселения «развернулось» на 180 градусов. Кампания за снижение рождаемости была прервана «большим скачком» – политикой, исходившей из ошибочного представления о возможности компенсировать нехватку техники и технологии вовлечением в производство огромных масс людей и их энтузиазма. Политика «большого скачка» потерпела неудачу и привела к голоду, унесшему, по оценкам западных демографов, около 30 млн жизней.[183] Наблюдавшаяся до начала «большого скачка» тенденция к быстрому снижению смертности была прервана. Общий коэффициент смертности повысился с 10,8 % в 1957 г. до 12,0 % в 1958 г., 14,6 % – в 1959 г., 25,4 % – в 1960 г., и лишь к 1962 г. снизился до 10 %. На короткое время снизилась и рождаемость с 34,0 % в 1957 г. до 29,2 % в 1958 г., 24,8 % в 1959 г., 20,9 % – в 1960 г. и 18,0 % – в 1961 г. Следует отметить, что в разгар этих трагических событий приведенные статистические данные не публиковались и стали доступны лишь в 1980-е гг.

В 1962 г., после того как Китай немного оправился от «большого скачка», курс демографической политики снова изменился: началась вторая кампания по снижению рождаемости. Это в немалой степени было связано с тем, что по окончании катастрофического голода в КНР произошел компенсационный скачок рождаемости: на свет появились дети, которые при нормальном ходе событий родились бы несколькими годами раньше. В результате общий коэффициент рождаемости в вырос в 1964 г. до 43,4 %, а общий коэффициент естественного прироста населения – до 33,3 %.[184] Это были максимально высокие темпы роста населения КНР за всю ее историю (рис. 5.2). Их сохранение в будущем означало бы удвоение численности населения страны каждые 21,5 года.

В ходе начатой в 1962 г. кампании пропагандировались более поздние браки, более длительные интервалы между рождениями и малодетные семьи; власти также стремились сделать более доступными контрацептивы. Ответственные за планирование семьи в деревне (как правило, женщины) обучали крестьян методам контрацепции и приходили на помощь матерям, имеющим несколько детей, в тех случаях, когда мужья требовали от них рожать еще и еще. Однако в целом планирование семьи в то время еще рассматривалось как добровольное дело. Кроме того, к концу 1960-х гг. была создана разветвленная сеть медицинского обслуживания населения.[185]

Рис. 5.2. Естественное движение населения КНР в 1949–1969 гг.

Кампания 1962–1966 гг. привела к некоторому уменьшению рождаемости среди части городского населения, однако не привела к сколько-нибудь заметному снижению рождаемости в стране. Суммарный коэффициент рождаемости в 1966 г. составлял 6,26 (то есть более 6 рождений в среднем на одну женщину) и практически не отличался от уровня 1950-х гг. В 1966 г. кампания за снижение рождаемости была прервана начавшейся в стране маоистской «культурной революцией».

В литературе указывается множество причин тех неудач, которые постигли демографическую политику Индии и Китая на начальном этапе ее проведения. Эти причины имеют разный уровень общности и лежат в разных плоскостях. Индийское и китайское общества были преимущественно аграрными, а в таких обществах рождение большого числа детей экономически выгодно. Эти общества были традиционными, и переломить раз и навсегда заведенный уклад, определявший весь ход жизни, было крайне трудно. Значительная часть населения была неграмотной, а положение женщин в обществе – приниженным.

И в Индии, и в Китае в демографическую политику не вкладывалось достаточно средств, она не имела необходимого уровня приоритетности; в Китае, кроме того, проводилась недостаточно последовательно.

Менеджмент демографической политики был неудачным, подготовка кадров для нее недостаточной, на местах не была создана соответствующая инфраструктура, контрацептивные средства и технологии были несовершенны и т. д.

Однако какие бы причины не определяли тот факт, что демографическая политика в Индии и Китае не принесла ожидаемых результатов, в начале 1970-х гг. в обеих странах демографическая ситуация стала восприниматься как крайне опасная. Мягкие способы решения проблемы не давали результатов, и политическая логика подталкивала к более жестким шагам. На горизонте появился призрак хирургического – в прямом и переносном смыслах – решения проблемы.

5.3. Индия: «прямое наступление» на рождаемость и его провал

Результаты переписи 1971 г., показавшие, что снизить темпы роста населения не удается (рис. 5.3), произвели шокирующее впечатление на индийскую политическую элиту.[186] За период между двумя переписями население достигло 548 млн человек – на четверть больше, чем всего десятилетие назад. Ощущение того, что с демографической ситуацией необходимо «что-то делать», усиливалось.

Индия в этот момент переживала период острой политической борьбы, в ходе которой оппозиционные партии стремились отстранить от власти премьер-министра Индиру Ганди (1917–1984). Суд в Аллахабаде, родном городе премьер-министра, признал 12 июня 1975 г. недействительным ее избрание в Лок Сабху (Народную палату индийского парламента), что поставило под прямую угрозу статус И. Ганди как руководителя страны.

В Дели 25 июня прошел массовый митинг, на котором руководители оппозиции вновь призвали добиваться отставки И. Ганди, используя все возможные ненасильственные методы. 26 июня 1975 г. по ее инициативе в стране было объявлено чрезвычайное положение, введение которого обосновывалось угрозой возникновения в стране беспорядков, введена цензура, произведены массовые аресты.

Рис. 5.3. Естественное движение населения Индии в 1901–2006 гг.

Вскоре после введения чрезвычайного положения политика контроля над рождаемостью начала терять свой ненасильственный характер. В октябре 1975 г. министр здравоохранения Индии Каран Сингх заявил о том, что в силу серьезного характера проблемы высокой рождаемости пора задуматься о возможности введения в высших интересах страны некоторых элементов принуждения.[187] Вопросами контроля над рождаемостью было поручено заниматься Санджаю Ганди – младшему сыну и предполагаемому преемнику премьер-министра.[188] Несколько позже, в январе 1976 г., И. Ганди заявила: «Мы должны действовать решительно и быстро снизить уровень рождаемости. Мы не должны останавливаться перед шагами, которые можно охарактеризовать как суровые».[189] В апреле 1976 г. К. Сингх заявил: «Просто ждать, когда образование и экономическое развитие вызовут падение рождаемости, – нельзя считать практическим решением. Именно рост населения замедляет экономическое развитие и делает более трудным достижение цели… Мы должны выйти из порочного круга путем прямого наступления на эту проблему.»[190]

Немаловажным аспектом демографической политики в Индии было постоянное экспериментирование с новыми контрацептивными технологиями. К началу 1970-х гг. стало ясно, что внутриматочные спирали, на массовое применение которых возлагались большие надежды в середине 1960-х гг., не пользуются популярностью среди населения. К этому времени в Индии был накоплен определенный опыт массового проведения относительно простых в исполнении и дешевых (в особенности когда речь шла о мужчинах) операций стерилизации. На них и решено было сделать ставку.

Повсеместно создавались массовые «лагеря стерилизации», в которых все желающие за вознаграждение (официально за «компенсацию») могли немедленно сделать эту операцию. Число стерилизаций выросло с 1,3 млн в 1974–1975 гг. до 8,3 млн в 1976–1977 гг.[191] Политику индийских властей в отношении стерилизации в тот период можно назвать «добровольно-принудительной». С одной стороны, размер компенсаций, составлявших примерно одно-двухнедельный заработок неквалифицированного городского рабочего, привлекал в лагеря стерилизации огромное число нищих и полуголодных людей. Сама собой сформировалась целая инфраструктура посредников (в основном представителей тех же обездоленных слоев населения), которые за «комиссионные» приводили сагитированных ими людей в эти лагеря.

С другой стороны, наблюдались факты откровенного административного давления, а порой и прямого насилия. Судья Верховного суда Индии Кришна Ийер (Iyer) рассказывает, например, о случае, когда автобус с преподавателями, возвращавшимися с семинара, был задержан и направлен в госпиталь, где его пассажиры подверглись насильственной стерилизации, и о том, что множество деревенских женщин, опасаясь насильственной стерилизации, бежали в горы.[192] Правительство штата Андхра-Прадеш объявило о том, что государственные служащие, в семьях которых появится третий ребенок, будут лишены государственных льгот. В штате Химчал-Прадеш распространение основных продуктов питания по льготным ценам ограничивалось семьями, в которых было не более двух детей. В штате Раджастхан крестьяне, имевшие троих и более детей, дискриминировались при раздаче земли. В штате Махараштра был подготовлен законопроект, предусматривавший принудительную стерилизацию отцов семейства в случае рождения у них третьего ребенка. Данный законопроект вызвал большой общественный резонанс и не был подписан президентом Индии. Все эти мероприятия приводили к массовым демонстрациям протеста и столкновениям с полицией.[193]

В период чрезвычайного положения 1975–1977 гг. многим казалось, что «эксперимент с демократией» в Индии, огромной и во многом отсталой стране, закончился неудачей. Однако события развивались по иному пути. В 1977 г., к удивлению многих наблюдателей, И. Ганди назначила новые парламентские выборы и ослабила чрезвычайное положение с тем, чтобы создать нормальные условия для их проведения.

В ходе развернувшейся предвыборной кампании Правительственная программа контроля над рождаемостью стала одной из основных мишеней для критики со стороны оппозиции. На состоявшихся в марте 1977 г. парламентских выборах партия Индийский национальный конгресс, возглавляемая И. Ганди, потерпела тяжелое поражение и впервые за многие годы потеряла статус правящей. По мнению большинства наблюдателей, неприятие большинством населения страны насильственно-стерилизационной направленности демографической политики сыграло в этом поражении значительную, если не главную роль.

По окончании парламентских выборов Индира Ганди, к удивлению многих, заявила, что полностью принимает выбор народа, и оставила свой пост. В один из самых драматических моментов в истории независимой Индии демократическая традиция одержала верх.

Среди факторов, определивших подобный ход событий, немалую роль сыграла и позиция руководства индийской армии. Большинство высших офицеров без энтузиазма отнеслись к введению чрезвычайного положения и, скорее всего, не поддержало бы любые политические шаги, связанные с нарушением Конституции страны. Последующий ход событий подтвердил дальновидность решений, принятых И. Ганди в этот критический момент. В 1980 г., после победы на парламентских выборах, она вновь встала во главе страны.

«Прямое наступление», направленное на снижение рождаемости, таким образом, захлебнулось и стало одной из причин смены руководства страны. Новый премьер-министр страны Морарджи Десаи (1896–1995), ветеран движения за освобождение от британского колониального господства, заявил, что лично он, будучи учеником Махатмы Ганди (1869–1948), считает лучшим методом регулирования рождаемости самоконтроль.

В апреле 1977 г. программа планирования семьи была преобразована в программу повышения благосостояния семьи, а министерство здравоохранения и планирования семьи – в министерство здравоохранения и благосостояния семьи. Бюджет демографической политики был урезан вдвое, а число проведенных стерилизаций сократилось в 8,7 раза.[194]

5.4. Китай: политика одного ребенка, ее успехи и их цена

В преддверии «политики одного ребенка». Судя по динамическим рядам, которые приводятся сегодня во всех серьезных научных публикациях, с 1966 по 1977 г. в Китае произошло фантастически быстрое снижение рождаемости. Если в 1966 г. суммарный коэффициент рождаемости составлял 6,26, то в 1977 г. – всего 2,84 (рис. 5.4).

Рис. 5.4. Суммарный коэффициент рождаемости в Индии и Китае в 1950–2005 гг.

В известной мне литературе нет сколько-нибудь полных объяснений этого факта. Я. Н. Гузеватый, один из крупнейших советских специалистов в области демографических проблем развивающихся стран, «по горячим следам» пытался объяснить его, среди прочего, снижением уровня жизни и массовыми высылками в период «культурной революции».[195] Однако снижение рождаемости, особенно после 1970 г., невозможно объяснить только этими факторами. Ведь если бы причинами снижения рождаемости были лишь кризис и высылки, то по окончании «культурной революции» следовало бы ожидать мощного компенсаторного подъема показателей рождаемости, а его не произошло.

Высылки периода «культурной революции» и насильственная отправка образованной молодежи в деревню «на политическое перевоспитание» в начале 1970-х гг., как показали позднейшие исследования, привели к временному снижению и последующему (с 1978 г.) компенсаторному увеличению количества заключенных браков.[196] Однако сильного влияния на рождаемость эти события не оказали.

Рост общих коэффициентов рождаемости в 1980-е гг. (рис. 5.5) не идет ни в какое сравнение с их снижением в предыдущем десятилетии (в 1970 г. – 33,4 %, в 1979–17,8 %, в 1987–23,33 %, в 1990–21,1 %). Что касается суммарных коэффициентов рождаемости, являющихся более точным измерительным инструментом по сравнению с общими, то они превышали уровень 1979 г. лишь в 1982 г. Остается признать, что результативность радикального, третьего (по принятой среди специалистов классификации) этапа демографической политики КНР оказалась гораздо выше эффективности предыдущих.

Рис. 5.5. Естественное движение населения КНР в 1970–2005 гг.

В рассматриваемый период обязанности контроля над рождаемостью были распределены по всем уровням китайской социально-политической иерархии и возложены на ревкомы, парткомы, молодежные и женские организации, производственные бригады. Методы, применявшиеся при этом, были чрезвычайно жесткими. Кампания по снижению рождаемости рассматривалась как продолжение классовой борьбы, и те, кто не прибегал к средствам предупреждения беременности, объявлялись классово чуждым элементом. На собраниях по «революционной критике и самокритике», проводимых по месту жительства или на производстве, нарушительниц «призыва партии» призывали сделать аборт. К этому следует добавить, что Китай начал собственное производство контрацептивов и к 1972 г. добился самообеспечения в этой области.[197]

К окончанию «эры Мао Дзэдуна» в китайской истории рождаемость в КНР была, таким образом, уже значительно ниже, чем всего десятилетие назад, однако темпы роста населения все еще оставались очень высокими, составляя около 1,3 % в год. Население росло примерно на 13 млн в год и приближалось к миллиардному рубежу, который был пройден в 1981 г.

«Политика одного ребенка» и ее методы. После смерти в 1976 г. Мао Дзэдуна и падения так называемой «банды четырех» власть в стране начала постепенно переходить к сторонникам проведения рыночных преобразований под контролем Коммунистической партии Китая (КПК). Одновременно с началом рыночных реформ Китай начал проводить демографическую «политику одного ребенка».