— Что ты имеешь в виду, когда говоришь «не пражского типа люди»? — Джимми Лоунс не смог бы найти Прагу на карте и за неделю. И тем не менее был искренне уязвлен. — В этой Праге тоже люди живут. Мы люди, они люди — почему же это мы «не пражского типа люди»?

— Нет, я серьезно, Джимми, — не унималась Дайан, — чем ты намерен заняться в Праге?

— Что Бен будет делать, то и я. Огляжусь сперва. Вдруг понравится? А понравится — возьму и останусь. И стану самым что ни на есть пражским пражанином!

— У них там первоклассное пиво, — сказал Боб Берк. — Пльзенское.

— Ну вот, Прага мне уже нравится! — сказал Джимми и приветственно поднял свою бутылку «Будвайзера». Только неизвестно, кого он приветствовал: Прагу, Боба Берка или пиво вообще.

— Дайан, присоединяйся, — предложил я. — Тебе там тоже может понравиться.

— Бен, у меня идея получше твоей. Иди сейчас прямиком ко мне домой, собери мои денежки — и спали их к чертовой матери. Результат будет тот же. Только быстрее.

— Ладно, дело твое, — сказал я. — В таком случае мы едем втроем. Морис, Джимми и я. Вперед! Прага или смерть!

Мы с Морисом чокнулись — «по рукам!».

Но Дайан не могла успокоиться. Разговоры о бегстве из Версаля всегда действовали ей на нервы.

— Бен, — сказала она, — ты неисправим. В голове одни опилки. И время тебя не меняет. Никуда ты не поедешь — и ты знаешь это лучше всех. Когда-то ты намыливался в Калифорнию. Потом был Нью-Йорк. Теперь вот ни с того ни с сего Прага. Что на очереди? Тимбукту? Давай поспорим на что хочешь: через десять лет ты будешь сидеть на этом же стуле и плести все ту же чушь про Прагу — только Прага будет иначе называться.

— Оставь его в покое, Дайан, — вмешался бармен Фил Ламфир. — Если Бен собирается в Прагу или еще куда — почему бы ему и не уехать?

Очевидно, и на моем лице было такое выражение, что Дайан потупилась и стала сосредоточенно возиться с пачкой сигарет. Она почувствовала, что перешла опасную границу. И теперь боялась встретиться со мной глазами.

— Ладно, Бен, — сказала она наконец, — не лезь в бутылку. Мы просто хохмили.

Она зажгла сигарету — жеманным жестом, в стиле Барбары Стэнвик. Точнее, она воображала себя элегантной Барбарой Стэнвик. А на деле походила на распустеху Мей Уэст.

— Ну как? Проехали? Опять друзья?

— Нет, — сказал я.

— Может, сегодня ночью мне заглянуть к тебе в участок? У меня дома тоже нестерпимая жара.

Лоунс и Берк, естественно, разразились насмешливыми воплями. Даже Морис и тот гоготнул за своим необъятным козырьком.

— Дайан, приставать к шерифу, когда он при исполнении, — преступление.

— Отлично! Тогда пусть он меня арестует.

Дайан протянула руки — как для наручников. Мужчины опять бурно отреагировали.

Мы с Морисом проторчали в «Сове» еще час или больше. Фил разогрел для нас пару замороженных мясных пирогов. Морис глотал так жадно, что я испугался, как бы он не проглотил и вилку вместе с пирогом. Я предложил ему половину своего, но он отказался. Тогда я эту половину взял с собой, и Морис слопал ее в участке. Ночь он провел за решеткой. В камере вполне сносный матрац и ниоткуда не дует — словом, ночлег ничуть не хуже, чем в его дырявом домишке.

Дверь камеры я оставил открытой — чтобы Морис мог при необходимости сходить в туалет. Зато я придвинул стул к входной двери и расположился спать так, что ноги лежали на этом стуле. Не разбудив меня, Морис не смог бы выйти. Разумеется, я не боялся, что Морис кого-нибудь покалечит. Но если он улизнет, где-нибудь надерется и покалечит себя — отвечать мне. Ведь официально он находится под предупредительным арестом. Так что лучше перестраховаться.

До трех ночи я просто сидел на стуле, придвинутом к входной двери. Сидел и слушал спящего Мориса.

Во сне он производил столько звуков, сколько иной бодрствующий за день не производит.

Он и храпел, и сопел, и пердел, и разговаривал, и фырчал.

Но, конечно, не давали мне спать в ту ночь не столько заботы о Морисе, сколько совсем другие проблемы.

Я твердо решил выбраться из Версаля, отлепить эту липучку, которая пристала к моей ноге. И оттягивать больше нельзя.

Теперь или никогда!

2

На следующее утро я наблюдал, как детишки переходят шоссе номер два по пути в начальную школу имени Руфуса Кинга.

Я каждого приветствовал по имени — чем очень гордился. Малыши пищали в ответ:

— Здрасте, чиф Трумэн!

Один мальчуган спросил:

— А что с твоими волосами?

Он говорил в растяжечку: «воолоосаами».

А с моими волосами произошло то, что я так и заснул, сидя на стуле, и проспал до утра, прижавшись затылком к двери. Отчего волосы на затылке стояли дыбом. Причесаться мне как-то не пришло в голову.

Я напустил на себя строгий вид.

— А вот как арестую тебя — будешь вопросы задавать!

Мальчишка хихикнул и засеменил прочь.

Первое дело с утра — в Акадский окружной суд, где шерифы из ближайших городков отчитываются о произведенных арестах. Здание суда в Миллерс-Фоллс, двадцать миль от меня. Я, собственно, никого всерьез не арестовывал, и докладывать мне было не о чем. Тем не менее я поехал.

Судейские и копы — народ общительный, в окружном суде всегда услышишь от знакомого что-нибудь интересненькое: какой-нибудь жареный факт или сплетню.

Сегодня шла сплетня про старшеклассника в региональной школе, который якобы приторговывает марихуаной — прямо из своего шкафчика в школе. Шериф Гэри Финбоу из Маттаквисетта даже набросал ордер на обыск этого шкафчика. Гэри привязался ко мне: прочти, по полной ли форме составлена бумажка? Я с налету прочитал его писульку, исправил пару грамматических ошибок и вернул со словами:

— Ты лучше просто поговори с его родителями. И забудь про это дело. На хрена тебе портить мальчишке биографию? Вылетит парень из школы из-за пары сигарет с «травкой» — останется недоучкой. И действительно пойдет на кривой дорожке.

Гэри так посмотрел на меня, что я решил — лучше не связываться. Таким, как Гэри, ничего не объяснишь.

Сколько корове ни объясняй про седло, скаковым конем она не станет.

Из суда я вернулся к себе в участок.

Нудно и скучно — это ощущение установилось уже с утра.

Все нудно, скучно и до отвращения знакомо.

Дик Жину, мой старший офицер, сидел за столом дежурного и листал вчерашний номер «Ю-Эс-Эй тудей». Он держал газету в вытянутых руках и читал поверх очков. Мой приход оторвал его глаза от газеты только на секунду.

— Доброе утро, шериф.

— Что новенького?

— Новенького? Деми Мур обрилась наголо. Вроде как для съемок в новом фильме.

— Да нет, тут, у нас.

— А-а… — Дик немного опустил газету и обежал глазами пустую комнату. — У нас ничего.

Дику Жину пятьдесят с хвостиком. У него вытянутая, лошадиная физиономия. Единственный вклад Дика в дело защиты законности — прилежное чтение газет в рабочее время. Пользы от него — что от цветка в горшке.

Он снял очки и посмотрел на меня отеческим взглядом — меня от такого взгляда с души воротит.

— У тебя все в порядке?

— Устал слегка. А в остальном порядок.

— По правде?

— Ну да, по правде.

Я окинул наше рабочее место унылым взглядом. Все те же три стола. Все те же массивные шкафы. Все те же окна с грязными стеклами. Неожиданно я ощутил: провести здесь остаток утра — выше моих сил.

— Знаешь, Дик, пойду я…

— Куда?

— Сам не знаю.

Дик озабоченно пожевал нижнюю губу, но смолчал.

— Слушай, Дик, можно тебя кое о чем спросить? Ты никогда не мечтал стать шерифом?

— С какой стати?

— Потому что из тебя получится замечательный шериф!

— Бен, у нас уже есть шериф. Ты — шериф.

— Верно. Но вдруг меня не станет?

— Не пойму, к чему ты клонишь. Что значит, когда тебя не станет? Куда ты вдруг пропадешь?

— Никуда я не пропаду. Я просто рассматриваю теоретическую возможность. Что, если?

— Если — что?

— Если… а, ладно, проехали.

— Хорошо, шериф. — Дик опять надел очки и углубился в газету. — Хооорошооо, шериф.

В конце концов я удумал проверить домики на берегу озера.

Эту работу я откладывал на потом уже не первую неделю.

Но сперва решил заехать домой и немного привести себя в порядок.

Я знал, что отец в это время дома. Возможно, тайной целью моего возвращения домой было именно это: побыстрее доложить отцу о моем намерении уехать из Версаля — и этим сообщением сжечь все мосты.

Теперь, спустя столько времени, трудно вспомнить ход моих тогдашних мыслей.

Мы с отцом в последнее время плохо уживались. Мать умерла восемь недель назад, и в хаосе, который воцарился после ее смерти, мы мало общались друг с другом. Мама всегда была чем-то вроде посредника между нами — переводчик, объяснитель, примиритель. Без нее мы бы месяцами отходили после каждой стычки! И теперь, именно теперь, она была нужна нам как никогда.

Отца я застал на кухне, возле плиты. Клод Трумэн был всегда крепким широкоплечим мужчиной — даже сейчас, в шестьдесят семь, он производил впечатление физически сильного человека. Он стоял напротив плиты, широко расставив ноги — словно плита могла кинуться на него, и он был начеку, дабы в нужный момент отразить ее нападение.

Когда я зашел в кухню, он коротко повернулся в мою сторону, но не произнес ни слова.

— Ты что делаешь? — спросил я.

Молчание.

Я заглянул через его плечо.

— Ага, яйца. Эти штучки, которые ты жаришь, имеют на человеческом языке название — яйца.

Видок у отца был еще тот. Мятая не заправленная в штаны нестираная рубаха. Бог-знает-сколько-дневная щетина.

— Где ты пропадал ночью? — спросил он.

— Застрял в участке. Пришлось подвергнуть Мориса предупредительному аресту — чтобы он не замерз насмерть в своей дырявой халупе.

— Участок — не ночлежка. — Отец пошарил в горе немытой посуды в мойке, нашел более или менее чистую тарелку и переложил на нее яичницу со сковородки. — Мог бы, кстати, и позвонить.

Локтем он очистил место на столе для своей тарелки, при этом отодвинув в сторону и полулитровую бутылку «Миллера». Я покрутил в руке пустую бутылку.

— Это что за новости?

Отец только мрачно покосился на меня.

— Похоже, мне и тебя надо на ночку-другую запереть в камеру.

— Попробуй когда-нибудь.

— Откуда пиво?

— Какая разница. Это свободная страна. Нет закона против пива.