Аграрная исстория Древнего мира

3. Дальнейшее приближение к «классическому» состоянию средиземноморских стран в античном мире представляет «полис» в тех случаях, когда он соответствует в то же время типу «аристократического государства» («Adelßtaat»). Подготовленный к военной профессии, благодаря размерам своего владения, заключающегося в земле и в закабаленных за долги рабах (или зависимых), имевший экономическую возможность вооружиться за свой счет (в форме дорого стоящего полного вооружения, доспехов), располагавший средствами для ведения положенного знати рыцарского образа жизни слой «родов» («Geschlechter») владеет «акрополем»[53], а оттуда и всей страной. И этот слой может образоваться только там, где а) качество почвы делает возможным образование земельной ренты: в речных равнинах, б) где возможен денежный доход: вблизи морского берега. Знать ленников издревле владевшего бургом царя («Burgkönig») эмансипируется от его власти и — что характерно по контрасту с аналогичным феодально-поместным развитием на континенте в эпоху раннего Средневековья (тогда как развитие в средневековой Италии ранней поры представляет, наоборот, известные сходные черты) — конституируется в самоуправляющуюся, расчлененную для военных надобностей на группы городскую общину, руководимую царем, как primus inter pares[54], или (в дальнейшем ходе развития почти везде) выборными должностными лицами, но — и это решающее обстоятельство — без бюрократии. Кто не может вести рыцарскую жизнь, не может участвовать в военной организации города, тот не принадлежит к союзу «родов» («Geschlechter»). Вера в значение «крови», происхождения теперь получает общее распространение. Типичной (хотя и не единственной) рабочей силой этого социального строя является закабаленный за долги раб (Schuldknecht). «Знать» есть прежде всего слой кредиторов и становится слоем земельных рантье. Крестьянин — прежде всего должник и в силу этого становится «наследственно подданным» («erbuntertänig»). Поэтому страна вне городских стен (das platte Land) обычно населена, наряду с не принадлежащими к «родам» крестьянами, широким слоем закабаленных за долги людей. Иногда они и юридически отделены от свободных, в виде особого «сословия». Ведь достаточно было в большинстве случаев долгового и процессуального права древнейшей поры в связи с подчинением судов господствующему классу и выросшего на этой почве института клиентелы[55], чтобы привести к подобному результату.

4. Но от состояния, характеризующегося господством примитивной власти царя-предводителя войска (Heerkönigtum) (см. выше № 2 в конце), возможно развитие в другом направлении: усиливаясь экономически, царь может стать господином своей дружины и военных сил таким образом, что войско превратится прямо в нечто вроде войска из крепостных (Leibeigenenheer), и может — и это главное — создать всецело находящееся у него в руках, иерархически расчлененное сословие чиновников (Beamtenstand), посредством которого он будет управлять «подданными». Тогда «город» становится резиденцией и его, и его придворных чинов (Hofbeamten) или без всякой автономии (как в «лишенном городов» Египте), или с автономией (по существу сакральной — Ассур[56]), или лишь с лишенным политического значения и находящимся под контролем царя местным управлением и с определенными привилегиями (каковыми являются засвидетельствованные источниками иммунитетные привилегии Вавилона). Положение лежащей за стенами города страны (das platte Landes) на древнейших стадиях этой самодержавной городской царской власти (Stadtkönigtum) в большинстве случаев довольно темно. Податные и барщинные повинности подданных могут приводить здесь к почти полному государственному социализму (Египет), или же здесь может оставаться довольно большой простор для частного оборота, смотря по тому, каким способом покрываются потребности царского домашнего обихода: путем барщины или с помощью «податей», следовательно, смотря по тому, была ли эта царская власть больше царской властью, опиравшейся на барщину (Fronkönigtum), или больше властью, опиравшейся на подати (Tributkönigtum). Первая форма в большинстве случаев возникает из последней и, в свою очередь, переходит в форму, о которой сейчас будет идти речь (государство, опирающееся на налоги и на литургии (Steuer und Leiturgiestaat): это процесс «рационализации» (ein«Rationalisierungs» — Process).

Уже в обоих названных сейчас типах (представленных, само собой разумеется, в самых разнообразных оттенках «чистоты») может сказываться влияние менового хозяйства (Verkehrswirtschaft). Развитие второго типа, как общее правило, вообще связано с тем, что вождь (der Häuptling) — вроде того, как «короли» Камеруна перед немецкой оккупацией (отчасти и после нее) — монополизирует внешнюю торговлю или же, по крайней мере, облагает ее теми или иными пошлинами и таким образом собирает «сокровищницу», эту непременную опору всех первобытных «царей» — как Нибелунгов[57], так и микенских царей, иудейских (см. меры, принятые теократией против накопления сокровищ во Второзаконии[58]), персидских, индийских. В связи с этим происходит экономическое подчинение крестьян: легенда об Иосифе[59] (Бытие. 47, 15–26) в типической форме изображает этот процесс: ссуду хлебом для потребления и для посева в трудные годы с отдачей за это скота, земли и себя самого в долговую кабалу и с получением земли и скота обратно на праве колона с уплатой части урожая. Приведет ли дальнейшее развитие к состоянию, изображенному под рубрикой 3 («аристократический полис) («Adelspolis»), или же к состоянию, изображенному под рубрикой 4 (бюрократически управляемое царство-город) (Bureaukratisches Stadtkönigtum), очевидно (см. ниже), зависит от сложных, отчасти географических, отчасти чисто исторических условий. Но, разумеется, в обоих этих типах в общем степень прямой эксплуатации рабочих сил подданных в «вотчинной» («grundherrlichter») ли форме, или в «государственной», для покрытия ли потребностей господствующих родов или царского ойкоса, обратно пропорционально развитию частного оборота в области внутреннего обмена. Но, поскольку основу власти составляют подати, оба эти типа сами по себе занимают нейтральное положение в отношении к земельному обороту. Наследственные права на владение и (в аристократическом государстве вотчинные (grundherrliche), а в монархическом — обусловленные военными соображениями) ограничения земельного оборота существуют, конечно, повсюду. Но царь, стоящий во главе бюрократической монархии (der bureaukratisehe König) (рубрика 4), после образования своего, лично ему «принадлежащего» («gehörigen») войска и системы чиновников и податей, может легко примириться со свободой земельного оборота. Знатные роды желают этой свободы для крестьянского владения, потому что их положение опирается на земельное барышничество. Но владение самой знати (der adelige Besitz) (фактически или юридически) является связанным благодаря образованию знатных родов (Adelssippe) (gens). Наоборот, деспот, как показал еще Наполеон, политически заинтересован в том, чтобы без исходящего от него специального письменного разрешения не могло возникнуть никаких патримониальных[60] владельческих прав на землю. Поэтому «тиран» ограничивает скопление земли в одних руках там, где это может произойти (Эллада), и, наоборот, не препятствует дроблению земли там, где оно происходит (Восток).

Из 4-го типа, т. е. из бюрократической городской или прибрежной-речной монархии (Stadt-oder Stromufer-Königtum), царю которой войско и чиновники «принадлежат как крепостные (als Leibeigene «gehören»), а «подданные» несут барщину (Robot) и платят подати, развивается, по мере рационализирования способов покрытия государственных потребностей,

(5.) деспотическое, опирающееся на литургии государство (der autoritäre Leiturgiestaat), которое планомерно стремится покрывать свои потребности при помощи сложнейшей (kunstvolles) системы государственных повинностей и смотреть на «подданных», как на простые объекты.

По своей формальной сущности эти повинности являются: 1) прямыми барщинами (direkte Robot) для надобностей двора и государства; 2) организованными на основе этой барщины и иного рода разнообразных прав принуждения монополиями; 3) податями, притом часто главным образом денежными податями или равноценными имущественными взносами, которые, однако, системой принудительного поручительства за их правильное поступление создают ту характерную черту прикрепления к функции, которая так часто присуща восточным деспотиям. «Свободе оборота» это государство не препятствует, поскольку она не мешает его фискальным целям, — наоборот, оно прямо покровительствует ей, где только оно может путем обложения воспользоваться ею для своих фискальных целей.

Этот «просвещенный» деспотизм античного Востока обычно развивается по прямой линии из более примитивных форм бюрократической городской монархии, отличаясь от нее лишь более рациональной организацией. Напротив, разнообразнейшие переходные ступени соединяют третье состояние — «аристократический полис» («Adelspolis») с (6.) типом полиса гоплитов («Hoplitenpolis»)[61], распространенного в античных средиземноморских странах. Господство «родов» («Geschlechter») над городом и города над страной (das platte Land) (формально) рухнуло. Военная повинность (сравнительно) демократизировалась благодаря господству войска гоплитов; она, а вместе с тем и политическое полноправие гражданина, опирается просто на земельное владение, войско есть войско граждан, вооружающихся за свой счет. Дальнейшая стадия развития «полиса гоплитов» есть:

(7.) демократический полис граждан (die demokratische Bürgerpolis): военная повинность, а вместе с ней и полное право гражданства уже не связаны с земельным владением, и существует тенденция (которая, конечно, даже во времена самой радикальной аттической демократии, например, при замещении должностей, никогда в действительности вполне не была осуществлена) всем (в приморских городах), способным к службе во флоте (которая не требовала почти никаких издержек на экипировку), а это значило: просто-напросто всем гражданам открыть доступ к государственным должностям, причем имущественные различия здесь все более и более утрачивают значение.

В полисе гоплитов (рубрика 6) самое ядро войска составляют свободные, имеющие упряжку крестьяне, или, может быть, вернее, занимающиеся земледелием горожане (Ackerbürgerschaft). Оборот, в частности земельный оборот, в нем поставлен в определенные границы. Так называемые «законодательства», столь характерные для конституирования полиса гоплитов, стремятся в принципе создать доступное для всех твердое право и, чтобы смягчить борьбу между кредиторами (знатью) и должниками (крестьянами), раз и навсегда закрепить существующее деление на классы. Поэтому земля была связана не только правами рода, но и военными надобностями (необходимостью содержать максимум способных нести военную повинность гоплитов — своего рода «охрана крестьянского сословия», «Bauemschutz», со стороны полиса), расширение крупного владения прямо или косвенно стесняется (ограничение владения землей, рабами, устранение старого долгового права). При этом такое стремление затруднить дифференциацию среди гражданства приводит к изданию различных постановлений, характерных для «городского хозяйства». Но интересы денежных людей и все поднимающихся городских классов делают свое, и, самое позднее, с переходом к демократическому полису граждан (die demokratische Bürgerpolis) земля подлежит совершенно свободному или почти совершенно свободному распоряжению при жизни владельца и на случай смерти.

Такое положение вещей, как основа аграрных отношений, вполне освещено для нас историческими источниками. То, что предшествовало ему, переходит в «исторический, в полном смысле слова, период аграрных отношений в виде самых разнообразных остатков, от таких крайних случаев, как Спарта, до скудных остатков обремененных литургиями (например, повинностью сооружать дороги и т. д.), полей позднего периода Римской республики. В «классическом» полисе законодательство сознательно истребляло институты «средних веков». Ведь это не случайность, что частное аграрное право исторического периода ни на Востоке (см. выше), ни на Западе не знало не только никакого связывания земли федеикомиссами[62], но и никакой частно-правовой формы обременения земли барщинными повинностями и рентами, вообще никаких иных видов обременения земли, кроме а) заклада и б) абсолютно необходимых водных и дорожных сервитутов[63], — между тем как у публичной власти везде оставалась возможность обременить землю и барщиной, и наследственной арендой; не является случайностью, далее, и то, что наряду со всеми общиннохозяйствеными формами владения (gemeinwirtschaftlichen Besitzformen) (альменда) были устранены также все виды господской сдачи земли (herrschaftliche Bodenleihe) — за исключением самой простой (nackte), расторжимой для обеих сторон денежной аренды и аренды из части продукта — и все правовые ограничения дробления земли на мелкие участки как в порядке наследования, так, и помимо того, в области частного аграрного права.

Затем начинается капиталистическое развитие: вместо исчезающего института рабства за долги появляются покупные рабы. Эволюция, совершившаяся в землевладении и в производстве под их влиянием и в то же время под влиянием политических перипетий города-государства, составляет тему аграрной истории «классического» периода». Аграрная история этого периода должна рассказывать главным образом о повсеместном падении возвысившегося в «полисе гоплитов» свободного, владеющего землей и упряжкой крестьянства и о выступлении на передний план производства с рабским трудом или трудом мелких арендаторов, и об одновременном выступлении на передний план или наемного войска, или (в Риме) пролетарского войска, опоры цезаризма.

Если в конце «классических» эпох преобладающее положение занимают свободный срочный арендатор и раб — первый на Востоке, второй в качестве сельского рабочего на Западе — хотя ни тот, ни другой, впрочем, не вытесняют сохраняющегося· почти повсюду, а местами составляющего весьма компактную массу и имеющего численный перевес земельного собственника, ведущего самостоятельное хозяйство, — то теперь, в период, следующий за окончательным уничтожением города-государства всемирной военной монархией, мало-помалу, все более и более на передний план выступает одно явление, которое представляет собой, по-видимому, нечто совсем новое: сельское феодальное поместье (Grundherrschaft). Колоны, прикрепленные к земле — к выгоде, но (надо заметить) в известном смысле и к невыгоде помещика (des Herrn), — с установленными, в большей или меньшей мере, традицией повинностями и рабами, помещики (Grundherren) в качестве местной власти, государственные повинности, в частности налоги и поставка рекрутов, как повинности, лежащие на этих поместьях (Grundherrschaften), больших или меньших размеров иммунитеты[64] в их пользу, — вот явления, которых, конечно, не знает «гражданская община» («Bürgerpolis») (рубрики 6, 7), более того, которых она сознательно у себя обыкновенно не допускает. Поэтому возникновение их кажется чем-то абсолютно новым.

На самом деле они решительно никогда не переставали существовать. Только область их господства сузилась, и их универсальное значение со времен городской монархии (Burgenkönigturn) надолго чрезвычайно уменьшилось. В не имевших городов обширных континентальных областях, без сомнения, всегда существовали феодальные поместья в более или менее развитом виде, и лишь только восточные города-царства (Stadtkönigtümer) и монархии, организованные с помощью системы литургий (Leiturgiemonarchien), разрослись в «мировые державы» — что произошло прежде всего в ассирийском царстве, — они, естественно, образовали в качестве доменов или ленов конгломерат областей, имевших городскую или поместную организацию. То же было и в персидском царстве. То же самое было, по крайней мере (но едва ли только) на земле доменов, где государь нераздельно соединял частноправовые полномочия владельца со своими правами административного принуждения, в эллинистических монархиях, которые, впрочем, в общем по самой своей структуре (за исключением Египта), решительно покровительствовали полису, как организационной основе, и пропагандировали его. Возникновение римской мировой державы, как завершение античной истории, означало в конце концов и на Западе перемещение культуры и (получавшего все большее и большее значение для военных целей) центра тяжести населения с морских берегов вглубь страны (in das Binnenland) и вместе с тем широкий сдвиг во всех основах общественной организации и в организационных проблемах государственной жизни. С этими перестановками и с их экономическими последствиями для императорской политики было связано тогда развитие тех социальных институций, которые обозначают переход к нашему средневековому обществу. Поэтому центральные явления аграрной истории этой эпохи и позднеантичного поместья (Grundherrschaft) вообще будут рассмотрены в особой статье («Колонат»)[65].

Нечего и говорить, что все изображенные здесь «типы» «крестьянской общины», «полиса знатных», «бюрократического города-царства», «полиса гоплитов» и «гражданского полиса», «монархии, опирающейся на литургии» редко существовали один возле другого или после другого в чистом виде. Эти «идеально-типические» понятия служат тут только тому, чтобы сообразно с ними классифицировать каждое отдельное государство, чтобы выяснить, приближается ли оно в большей или меньшей степени в данный момент, в общем или в каких-нибудь определенных отношениях, к тому или другому из этих типических понятий. Ибо реальные государства всем самым важным что в них есть исторически и что составляет своеобразие каждого из них, конечно, являются живым протестом против всякой подобной классификации. Прежде всего один имеющий большое историческое значение тип совсем не нашел себе в ней места: именно, конституировавшаяся в военном отношении как союз гоплитов совокупная община (Samtgemeinde) крестьянских общин (Bauernschaften), которая выступает в древности неоднократно, впрочем, по-моему, всегда имея второстепенное значение, и отчасти заимствуя городские учреждения (древний Израиль, этоляне[66], самнитяне).

Во всяком случае, данная классификация, кроме чисто терминологического, может иметь еще и то значение, что покажет нам, каким коренным образом различаются те стадии развития, на которых мы застаем отдельные античные нации в случайный момент первых исторических свидетельств о них. Месопотамские государства и государство египетское, несомненно, имеют позади себя уже многие тысячелетия городского развития или (Египет) близкого к городскому в тот момент, с которого начинаются древнейшие доступные нам источники. Это уже «царства», опирающиеся на систему литургий» («Leiturgiekönigtllmer»). Римляне ко времени действительно достоверного предания фактически уже пережили стадию гражданской общины («Bürgerpolis»). Для эллинов еще можно сделать довольно достоверные заключения относительно стадии «полиса знатных» («Adelspolis»), даже относительно «городского царства» («Burgenkönigtum»). Недостоверные известия о кельтах[67] (мы не будем их здесь рассматривать) показывают нам их на всех первых трех «стадиях». Но при этом, далее, ход развития Спарты, аттической демократии времен гегемонии[68] и Рима, представляет собой нечто совершенно «единственное» в своем роде ъ исторически самых важных пунктах, и вообще нередко отдельные черты различных мысленно разграниченных «стадий» сочетаются в своеобразное конкретное целое.

Наконец — и это прежде всего — эти «типы», в основу разграничения которых положена чисто военная сторона их организации, перекрывались открытой или тайной борьбой светской политической власти с властью теократической, борьбой, оказывавшей влияние на всю структуру социальной жизни. Правда, повсюду первоначально княжеская и жреческая функции соединяются в одном лице. Но с образованием жреческой власти и с развитием теологии разделение этих функций было неизбежным. Могущество жрецов, помимо материального значения их владения, заключавшегося в жертвованных землях и доходах, и господстве над массами, которым они внушали страх перед последствиями святотатства, объяснялось еще и тем, что вся первобытная «наука» находилась в их руках. Из этого вытекало два следствия: 1) вообще — их знание права, которое, пока право не было кодифицировано, создавало родам, в руках которых находились жреческие должности, непоколебимое могущество; 2) в частности — в монархических государствах, управлявшихся бюрократически, всякое образование, которое требовалось для занятия государственных должностей, можно было получить почти исключительно, лишь обучаясь у жрецов. Повсюду восточные жрецы старались забрать в свои руки преподавание: так, в Египте в период «Нового царства», обучение у жрецов заменило светскую «науку» («Lehre»), которую изучал прежде чиновник. Борьба храмового жречества с военной знатью и с царской властью в бюрократических монархиях и борьба граждан, не принадлежавших к знатному сословию, против правовой монополии жрецов, принадлежавших к знати, в аристократических государствах (Geschlechterstaaten), наполняет собой — в самых разнообразных формах — весь ранний период античной истории и оказывает влияние и на развитие материальной культуры: секуляризации и реставрации, совершаемые узурпаторами, стремящимися к узаконению своей власти, сменяют друг друга. О важных различиях восточной и западной культуры в этом отношении речь будет идти ниже.

Мы не собираемся здесь давать ни классификацию, ни историю всех известных доселе аграрных устройств; мы только пытаемся сделать очерк того, что известно об аграрной истории важнейших по своему историческому значению государств. При этом следует, конечно, настойчиво подчеркнуть, что в настоящее время, если бы речь шла не об обязательстве дать «новое издание»[69], эта попытка безусловно должна была быть предоставлена специалистам. Ведь опубликованный за последнее время материал по своему объему и в связи с тем, что он требует от исследователя овладения всей совокупностью культурно-исторического материала, превосходит силы всякого, кто бы вздумал взяться за его обработку, не имея специальной (т. е. филологическо-археологической) подготовки.

ЧАСТЬ I.

ДРЕВНИЙ ВОСТОК

Глава первая.

МЕСОПОТАМИЯ

Что касается азиатского Востока, то тот материал, который был добыт благодаря изумительным успехам в области изучения клинописных табличек, еще и теперь, даже после открытия «Кодекса Хаммурапи»[70], не приведен в такое состояние, чтобы тот, кому приходится изучать лишь переведенные тексты и вообще черпать из вторых рук, мог рассчитывать в своем анализе хозяйственной жизни на окончательные результаты. И как раз тексты, более всего важные для изучения права и социальной истории, часто не поддаются истолкованию. А при пользовании ветхозаветными книгами, несмотря на работы Велльгаузена, Э. Мейера, Гуте, Еромиаса, Винклера и за последнее время А. Меркса, все еще остается чрезвычайно темным вопрос о том, где произведения в стиле «государственного романа», появившиеся после пленения евреев, перестают окрашивать действительность. Поэтому и нижеследующие, поневоле краткие замечаний могут быть сделаны лишь с величайшими оговорками.

В культурных государствах Месопотамии наряду с разведением всяких домашних животных, сельское хозяйство также очень рано — особенно в Вавилонии — в сильной мере развилось в интенсивное огородничество (zur intensiven Gardenkultur). Кроме хлебных полей мы видим, в качестве обычной составной части всякого значительного состояния, сады финиковых пальм а, наряду с хлебом — сезам в качестве главного предмета потребления; наряду с этим в различных источниках встречаются всевозможные овощи и бобовые растения: репа, редис, огурцы, колоквинты, лук, чеснок — этот последний является предметом поставок в чудовищных количествах (по сто тысяч единиц меры), — укроп, латук, свекла, кишнец, кориандр, шафран, исссоп[71], тмин, ежевика и т. д., которые разводились преимущественно в царских садах. Зато лесов нет: строевой лес ассирийский царь приобретает оружием в Ливане, о его охотах в лесах по скатам северных гор надписи сообщают вперемежку с военными подвигами. Разведение скота (овец и крупного рогатого скота) играет в кодексе Хаммурапи видную роль, но, очевидно, крупнейшим владельцем скота является сам царь.

Основой земледелия является искусственное орошение: с каждым новым поселением связано прорытие нового канала, земля здесь есть в специфическом смысле продукт труда; место относительно индивидуального труда по расчистке первобытного леса здесь занимает по необходимости в той или иной форме осуществляемый общественно хозяйственный труд по сооружению каналов. Именно в этом (как и в Египте — см. ниже) в конечном счете коренится чрезвычайное экономическое могущество местной царской власти. Уже надписи, относящиеся к самому древнему («шумеро-аккадскому») культурному центру, переполнены вопросами о каналах и искусственном орошении; то же самое мы встречаем позднее на ассирийском севере. Всевозможные барщинные повинности по постройке плотин и рытью каналов, с одной стороны, многочисленные царские надсмотрщики — с другой, — быстро направили древнюю городскую царскую власть на путь бюрократического управления. На войне желанной добычей царей Вавилонии и Ассирии (в особенности последней) — этого обширного разбойничьего государства — неизменно является прежде всего одно — подданные, которые сейчас же должны прорыть новый канал для нового города и поселиться в этом городе сначала на льготном положении (в отношении барщинных повинностей и податей), чтобы затем приумножить источники доходов и могущества царя. Ассирийские цари эпохи завоеваний настаивают, чтобы покоренные (народы) «дань и подати платили, как ассирийцы», которые, следовательно, со своей стороны тоже считаются объектом владения царя. Первоначально это было не так, да и позднее это не было проведено вполне последовательно. Город Вавилон ссылается в одном письменном обращении к ассирийскому царю на привилегии, которые были дарованы ему его предшественниками (определенного рода иммунитеты, прежде всего очень благоприятные для интересов торговли законы о чужестранцах). Другие города тоже имеют гарантированные привилегии. Случается, что «старейшины», например, Вавилона и Сиппара[72], созываются для совещания относительно постройки храма, и что ассирийский царь после постройки своего нового дворца угощает в нем ассирийских «знатных и горожан». Но это уже не меняет общего основного характера отношений.

Хозяйство царя — это превосходящий своими размерами частные хозяйства ойкос. Он получает питание: 1) из царских землевладений и от находящегося у царя во владении обширного количества крепостных и иных зависимых людей (Leibeigenen und Hörigenbesitz) — у шумерского царя, как, очевидно, и у всех позднейших царей, были собственные пастухи — 2) из а) барщин и b) натуральных взносов подданных. Каково было в отдельные периоды соотношение между удовлетворением потребностей с помощью собственного хозяйства на землевладениях (при помощи собственного скота) и с помощью податей, остается неясным. Полевые продукты — в противоположность, может быть (по крайней мере, в древнейшую эпоху), скоту — получались преимущественно в виде податей. Точно так же неясно соотношение между трудом собственных рабов царя и барщиной подданных, но и оно также, по-видимому, довольно изменчиво. Это в природе вещей: совершенно так же, как и фараоны, шумеро-аккадские городские цари постоянно были заняты регулированием барщины, заботой о пище и питье принудительно набранных рабочих и о следуемом им вознаграждении натурой. У царя имеются всевозможнейшие амбары, сараи (сарай для экипажей, хлебный амбар, денник для скота, склад пряностей, сокровищница и т. д.) и мастерские. Шумерский царь ввозит золото из-за границы, перерабатывает его в собственной мастерской в драгоценный колчан, из камней с царской каменоломни делают в собственной мастерской царя статуи; прежде всего в собственных царских мастерских изготавливается все для построек царя, для чего издалека привозится дерево. Рабочей силой служат ему при этом, очевидно, наделенные участками земли, поселенные вокруг царского бурга[73] и обязанные за это выходить на барщину ремесленники. Ассирийские цари для удовлетворения своих колоссальных строительных надобностей впоследствии пользуются трудом как военнопленных, так и своих, туземных, обязанных выходить на барщину ремесленников (трудом последних для более тонких работ). Санхериб[74] хвалится своими техническими нововведениями в литье бронзы и насмехается над своими предками, которые «по своему неразумию заставляли стонать всех ремесленников». Определенной границы между царскими рабами и обязанными выходить на барщину политическими подданными царя, очевидно, не существовало. 3) Шумерский царь отбирает «лодочников и их капитана» и посвящает их храму: очевидно, царь в то время не был расположен самолично вести собственную торговлю. Но то, что первоначально он ею занимался, не подлежит сомнению, и известно, что эта собственная торговля существовала в виде постоянного обмена «подарками» с иностранными князьями еще тысячу лет спустя. Несомненно, как раз монополизация посреднической торговли при устьях рек и была древнейшей основой могущества городских царей юга страны, который поэтому и был древнейшим очагом царских «ойкосов», как в Египте область дельты Нила. 4) Именно в Ассирии в казну царя текли средства из добычи от разбойничьих войн, которые царь ежегодно предпринимал, находясь на высоте своего могущества.

Одним из важнейших государственных ресурсов, в частности запасным фондом для займов, служили здесь, как и на всем древнем Востоке и в древней Элладе, принадлежавшие храмам сокровища. Умножение этих сокровищ, фиксирование всякого рода платежей, адресуемых храмам в тех или иных случаях (в частности, плата при вступлении в брак), преследование тайных жрецов («колдунов») и еретиков в пользу монополии признанного бога было делом еще шумеро-аккадских городских царей. Правда, способствуя образованию у храмов больших запасов благородных металлов и натуральных продуктов, а также земельной собственности, царь своими руками создавал такое экономическое могущество храмового жречества, которое иногда могло быть опасно ему самому; жрецы получали возможность с переменным успехом вести борьбу с владельцами светских ленов и чиновниками за господство над троном и за эксплуатацию этого господства (что мы и наблюдаем впоследствии почти повсеместно). В социальном отношении жреческие роды ведут себя там, где они имеют власть, совершенно так же, как городские знатные роды (die Stadtgeschlechter) в Древней Греции. Древним местным городским царям эпохи до Хаммурапи приходилось постоянно бороться, с одной стороны, против обременения слишком большими поборами, закабаления за долги и лишения владений «бедных» жрецами. С другой стороны, они должны были не давать чиновникам возможности: 1) использовать барщину подданных в собственную пользу, 2) сокращать содержание, полагающееся при отбывании ими барщины, 3) оказывать давление при определении цены при продаже продуктов или даже прямо принуждать продавать их по дешевым ценам (особенно скот) «магнатам»; для борьбы с этим последним злоупотреблением были установлены таксы на продукты. Если шумерский царь говорит о себе, что он «водворил свободу» и устранил «существовавшее прежде закабаление», то под этим надо разуметь только: 1) сокращение или отмену известных государственных барщинных повинностей («в области X с тех пор уже не было надсмотрщика»), 2) а также и устранение присвоения частными лицами права на эти барщины; но прежде всего и чаще всего опять-таки 3) защиту «бедных» путем обеспечения им правосудия и путем охраны заработка и владения крестьянина и мелкого горожанина от противозаконных посягательств; в каком именно смысле надо понимать это последнее, остается неясным (см. ниже). Как об особенно тяжком требовании «магнатов» (т. е. чиновников и крупных землевладельцев, светских, а иногда и жреческих родов) упоминается о том, что задолжавший (здесь это значит: «закрепощенный») государству или светской, или духовной знати мелкий владелец должен выплачивать им свой долг чистыми деньгами. Следовательно, экономическая ситуация очень сильно напоминает то, что было в Элладе в эпоху до «законодательств»[75]. Основное различие составляет безмерно могущественное положение жрецов и бюрократическая организация государства. Царь старается — как греческий «тиран» (по крайней мере в древней Элладе) — обеспечить себе симпатии крестьян и мелких горожан. Но, несмотря на борьбу с чиновниками, царь нуждается в бюрократическом аппарате, и, несмотря на борьбу с жрецами, ему необходима легитимация[76], которую можно было получить или путем апофеоза[77] (как в Египте), или путем утверждения со стороны божества. Цари, опиравшиеся исключительно на военную силу в завоеванном крае (в Ассирии), старались, и успешно, освободиться от контроля жрецов. Древним «культурным государствам» (Kulturstaaten) это было труднее. В Вавилоне, где теократия приняла гораздо более законченные формы, чем в ассирийском военном государстве, царь считался данником божьим (и это выражалось в ежегодном новом вкладе в храмы).

Подати, вносимые подданными, изначально, насколько нам известно, представляли собой разного рода едва ли поддающиеся точному разграничению платежи зерновым хлебом, впоследствии сообразованные с правовым положением плательщика и с качеством его земли, а также платежи всякими другими продуктами непременно натурой, в весьма, по-видимому, значительном количестве; арендные договоры обыкновенно содержали параграфы, касающиеся уплаты этих платежей (сохранились обломки кадастровых карт[78]). Затем следует взимавшийся, по-видимому и со свободных, во всяком случае с женщин (быть может, первоначально со всех неспособных носить оружие), поголовный налог. Наряду с этим позднее встречаются отдельные пошлины со всякого рода сделок, как например, с продажи рабов и земельных участков. Там, где за нарушение контракта устанавливался штраф в пользу государства, там в древнейшие времена это, по-видимому, была еще просто барщинная работа на царя, работа в виде наказания, как наследие эпохи, когда царскак власть опиралась всецело на барщину подданных (являлась как Fronkönigtum).

К повинностям, которыми облагалась земля, принадлежала и поставка воинов (во времена персидского владычества эта повинность выполнялась посредством заместителя). Но каким в экономическом смысле способом, особенно в таком специфически военном государстве, как Ассирия, создавалась и содержалась весьма значительная (если даже отбросить все возможные, впрочем, не обязательно предполагаемые, преувеличения источников), дисциплинированная, способная к «пионерским» работам по освоению новых территорий и к совершению больших походов военная сила, это еще не совсем выяснено. Существование военной повинности, в принципе обязательной для всех подданных — за исключением персонала храмов, придворного штата царя, пастухов и, по-видимому, царских колонов — явствует из писем Хаммурапи. Но такой набор, наверное, мог производиться только в крайних случаях в качестве поголовного ополчения для защиты родины. Техника сражения на колесницах, которой обязаны своим военным расширением государства, лежащие по берегам Евфрата, требовала, конечно, профессионального воина; точно так же, как требовали профессиональных воинов конница и пехота, во время более значительных войн насчитывавшие все же многие десятки тысяч. Салманасар II[79], по его собственному уверению, имел в Сирии против себя войско в 70 тыс. человек (с 4 тыс. колесниц), составные части которого он перечисляет. Если принять во внимание, что в течение ряда поколений воинам ежегодно приходилось участвовать в походах, они, конечно, больше уже не могли пополняться с помощью набора из среды самостоятельно хозяйствовавших крестьян наподобие (очень скоро превратившегося в фикцию) германского народного ополчения (Heerbann). Обученное военному делу и притом национальное войско было бы опасно для царской власти, а огородная культура (die gartenartige Kultur), т. е. привязанность воинов к своим крестьянским хозяйствам, делала его образование и экономически невозможным: снаряжающееся на собственные средства тяжеловооруженное войско отсутствует в этом искони теократически-бюрократическом городе-государстве. Становящаяся в позднейшее время обычной вербовка едва ли существовала в раннюю эпоху. Колесницы, копья и вооружение выдает из своих цейхгаузов[80] царь. Сообразно с этим он давал и лошадей, быть может, из своих табунов или добывал их для этого путем реквизиции. Что касается людей, то во времена Хаммурапи «солдаты» царя, оказывается, были владельцами служилых ленов (Dienstlehen), с которыми была связана в качестве литургии профессиональная военная служба. При этом владельцы ленов, очевидно, не составляют привилегированного сословия (сравнительно с остальными подданными). Сведения, будто им выжигали клеймо (Daiches), основаны, может быть, на тождестве их названия с названием закабаленных должников (Schuldknechten) частных лиц. Но и само тождество названий во всяком случае поразительно. Если относящийся сюда документ действительно следует отнести к человеку, обязанному нести военную службу (который был отдан в распоряжение какому-то магнату), то он служил бы в то же время доказательством того, что люди, находящиеся — по франкскому выражению — «intruste» или «inhoste»[81] царя, тем самым лишались своих семейных прав (права наследства), как какой-нибудь чужестранец или человек, попавший в рабство (когда он, отбыв свою военную службу, возвращается домой, то семья предоставляет ему право жить при себе, но не участвовать в наследстве). Хаммурапи говорит о ленах воинов в одном параграфе с царскими рыбаками, которые были также наделены землей на правах ленного владения. «Лен», как и везде на Востоке — кончая клерухами Лагидов[82] — плебейски мал, так как экипировка была, несомненно, очень простой, да и, кроме того, обеспечивалась, по-видимому, всецело за счет царя.

Под страхом смертной казни воины обязаны были нести службу самолично, и за притеснение их и незаконное лишение владения наместники строго карались. Их собирали также на земляные работы — например, при постройке города (при присоединении новых областей «пересаживаемое» туда на места туземцев население состояло, вероятно, из таких ленников). Вместе с двором царь передавал им в пользование скот. Все это, конечно, без права отчуждения, но обычно с правом наследования (если сын годен для военной службы) и с обеспечением вдов и сирот. В случае неисполнения ленником служебных обязанностей в течение трех лет все это переходило к тому, кто возьмется исполнять его обязанности. Хотя ленник, судя по всему этому, служит царю лично за специальное вознаграждение, но он все-таки считается и исполняющим определенную общественную обязанность (als Funktionär der Gesamtheit): кто выкупит солдата из плена, может, если имущество последнего не достигает суммы выкупа, возместить затраченные на выкуп деньги из храмовой казны своего города; вдобавок к этому поручителем является и царская казна.

Рядом с наделенными землей солдатами стоят «не вполне свободные» (nicht «vollfreie»), поэтому не приравненные к свободным в отношении платы за службу, но, судя по тому, что они владели рабами — очевидно, ввиду того, что они сами не занимались хозяйством (im Interesse ihrer «Abkömmlichkeit») — поставленные в особенно благоприятные условия «служители» (как переводит Пейзер) царя, которые, очевидно, живут при дворе и всегда находятся в распоряжении царя. В Ассирии мы встречаем «всадников и евнухов» царя в качестве гарнизона завоеванных городов, — следовательно, царских дружинников наряду с крепостными — а пленных царь просто тысячами присоединяет к своему войску. С другой стороны, при заселении новых городов в них «набиралось» определенное количество войска — что может означать только или возложение поставки солдат на новых поселенцев, или же выделение соответственного количества солдатских ленов.

Организация войска быстро эволюционирует в направлении к армии, состоящей из получающих жалование солдат. Войско ленников было всего только запасным войском (Reservetruppe); ведь ассирийские солдаты были еще во времена Саргона[83] женатыми людьми, содержание которых в мирное время составляло заботу царя, который во время войны усиливал свое войско, потому что солдаты (см. выше) призывом на военную службы были вырваны из своих семейных отношений, и теперь их надо было содержать. Еще во времена Артаксеркса[84] при сборе налогов отличалась, например, «земля стрелков из лука» («Bogenland») от «десятинной земли» («Zehntland»). Ход развития был, очевидно, таков: поставка людей, обязанных нести военную службу, — бывшая первоначально (см. выше) чисто личной ленной повинностью — позднее была связана как литургия с владением определенными участками земли, в конце же концов владельцы их откупались от этой повинности податями, из которых царь отныне платил жалование чужеземным наемникам. Как рано и в какой мере окончательно это произошло, узнать это ближе мы не имеем возможности. Во всяком случае войско последних ассирийских царей — это совершенно не национальное войско, а вавилонский корпус стрелков из лука времен персидского владычества также получал одежду и пищу из царских складов, следовательно, тоже не был «национальным» войском в экономическом смысле.

Свобода движения частного оборота была в раннюю эпоху стеснена царским, по существу натурально-хозяйственным, ойкосом так же, как это было в Египте (см. ниже). Но это относится к довольно отдаленному периоду, от которого сохранились клинописные частные документы. Уже перед эпохой Хаммурапи и непосредственно после нее развитие оборота отличается сравнительно необычайной свободой (явно все увеличивающейся). Теократическая монархия, правда, регулирует внутренний оборот, в частности также и заработную плату, при помощи тарифов, как это мы видим в законе Хаммурапи. Но на практике товарооборот в принципе свободен. В Вавилонии, которая в гораздо большей мере выросла на почве посреднической торговли, он развился, разумеется, гораздо богаче, чем в военной державе — Ассирии. Пытаться разграничить эти два государства со стороны их развития, а также разграничить отдельные периоды этого развития, которое, начиная от «первой» вавилонской династии и кончая переходом в ислам, представляет в большинстве основных черт в сущности все одну и ту же картину, фон которой меняется лишь по мере проникновения (а временами и отлива) менового хозяйства (Verkehrswirtschaft) (ибо выражение «денежное хозяйство» применимо здесь только условно), здесь невозможно из-за недостатком места, и прежде всего из-за скудости источников.

Довольно узок и не подлежит здесь рассмотрению вопрос о расчленении населения на группы в древнейшую эпоху: в какой мере оно делилось по родам, как в эллинско-римском мире, и в какой мере по профессиям, как в Египте? Оба эти способа деления нередко встречаются и на Западе одновременно в известных сочетаниях (см. ниже), и соответственно и здесь встречаются «трибы» обоих видов. О «кастах» в собственном смысле в Вавилонии речь можно вести, конечно, в еще меньшей степени, чем о кастах в Египте. Скорее же, весьма вероятно, здесь, как и в древнейшем Египте, основой расчленения общества на группы первоначально служили существовавшие литургии, связанные с занятием ремеслами, причем, быть может, товарищи по профессии (может быть, связанные между собой круговой порукой) имели также и известные права на имущество тех, кто нес с ними одинаковые повинности. По крайней мере, мы встречаемся, по-видимому, с правами обратного выкупа (Retraktrechte), принадлежавшими одному товариществу ткачей при продаже земли. Но все это еще не вполне установлено.

Право на землю в эпоху полного развития древней, опиравшейся на натуральные повинности подданных, монархии (Fronkönigtum) рассматривалось, по-видимому, вообще как вознаграждение за исполнение связанных с землей государственных повинностей, а не только применительно к солдатской земле: несение земельным участком барщинных повинностей с помощью упряжного рабочего скота упоминается в древневавилонском праве как доказательство того, что владелец этого участка имеет на него право собственности. «Должностные наделы» (die «Amtslehen»), очевидно, только потому дольше оставались связанными в смысле свободы оборота, что в этом смысле личная квалификация владельца имела для царя особенно большое значение. Но о том, чтобы в случаях передачи земли из одних рук в другие, когда речь шла о всяком земельном владении, требовалось разрешение или утверждение со стороны светских или духовных властей (как это бывало иногда в Египте), в источниках мы уже ничего не находим, если не считать того, что раздел наследства очень часто производился жрецами. Существование соседских прав «членов марки» («Markgenossen») нет возможности установить с полной достоверностью. Ответственность общин существует, правда, в форме ответственности за нарушение мира в случае преступления. Но существовала ли круговая порука за подати и барщинные повинности (как в «Древнем царстве»), с точностью не установлено. Еще большой вопрос, можно ли считать ту перемену в правовом положении подданных, на которую указывают надписи некоторых шумерских царей (см. выше), за освобождение крестьянского земельного владения (упоминаются только рыбные пруды и скот) от вотчинных пут. То, что то законодательство теократических монархий в целом имело своим результатом обеспечение частного оборота, понятно само собой. Но если существовали путы, связывавшие землю, то лишь благодаря тому, что земля была обременена повинностями. Напротив, в историческую эпоху государственные интересы не ограничивали вообще земельного оборота — за исключением земли, отданной в ленное владение должностным лицам. Кодекс Хаммурапи совершенно определенно предполагает свободное отчуждение благоприобретенного земельного владения. Напротив, наследственным порядком полученное земельное владение, по свидетельству источников, являлось настолько связанным в интересах семейной общины и членов рода, что отчуждение его (очевидно, первоначально невозможное) давало им и самому продавцу право выкупа его за цену, уплаченную покупателем земельного участка, вместе с процентами. Это последнее обстоятельство представляет собой обычно правовой осадок типичной, направленной на устранение опасности ретракта (обратного выкупа)[85] договорной сделки, рядом с которой в источниках обычно встречаются проклятия ретрагента и условные штрафы.

Таким образом, фактически в конце концов всякая частная земля стала свободно отчуждаться и свободно делиться на части. Единственный раздел между наследниками — наряду со встречающимся время от времени наследованием сообща — является в дошедших до нас источниках общим правилом. Конечно, мы не найдем никаких признаков общности полей, за исключением права выгона скота на скошенные и находящиеся под паром поля, о разновидностях которого мы находим постановление в кодексе Хаммурапи. Вообще же земельные участки имеют каждый определенные границы (обыкновенно (очевидно) огорожены), и отчуждение земли происходит с точным обозначением границ, которые определяются местоположением, отрогами, соседними участками. Размер земельного участка при этом определяется примерно, и, как правило, определяется его площадь, иногда же, по-видимому, размер участка определяется и размерами посева (встречаются также случаи покупки земли по «modus agri» в том смысле, что несоответствие действительного размера земли предполагаемому ее качеству должно быть возмещено потом). Экспроприация, по свидетельству надписей, производимая в Ассирии, чтобы очистить место для постройки храма, является, быть может (но не обязательно), юридическим выводом из земельной регалии[86], на которую заявлял притязание царь; по крайней мере, царь хвалится, что он возместил убытки тем, кто благодаря этому лишился владения. То, что благодаря проведению каналов ставшая годной для обработки земля раздавалась царем — в Ассирии с указанием обязательного способа ее обработки (например, под огороды) — наводило на мысль, что царю принадлежало верховное право собственности на всю землю (которое в Вавилоне, может быть, приняло форму божественного права на землю). Земля, которую отдавали переселенным сюда чужеземным народам, была, очевидно, частью земли, которую нужно было вновь канализовать, часто это были, вероятно, и должностные лены, прежние владельцы которых были ввиду этого переселены в другие места.

Отдача в ленное владение земли и закабаленных людей заслуженным должностным лицам, пожалование царем земли в дар, беспошлинная передача в лен должностному лицу земельного владения его отца встречаются издавна как в Вавилонии, так и в Ассирии; обыкновенно же чиновник, состоящий на службе у царя, как и должностное лицо храма, получает довольствие натурой из царских и храмовых магазинов и из собираемых царем и храмами податей. Бели и существовали здесь зачатки общего вотчинно-феодального (grundherrlich-feudalen) развития в государственном строе, то во всяком случае они так и остались зачатками: государство осталось по существу государством чиновников (Beamtenstaat) с сильной теократической окраской. Но, впрочем, в нем можно найти элементы вотчинного (grundherrschaftlichter) развития. Конечно, существование чисто частного земельного закабаления (Grundhörigkeit) прямо не может быть доказано с полной несомненностью. Но в письмах Хаммурапи упоминается одна категория населения, как свободная от военной службы, которую, видимо, совершенно правильно называют (царскими) закрепощенными (schollenpflichtige) колонами. Были ли упоминаемые в источниках в качестве сидящих на земле частных имений «огородники» («Gärtner») и «крестьяне» просто женатыми рабами, или же в них следует видеть, например, «юридически» закрепощенных на земле, в частности, и против воли своего господина (следовательно, в интересах государства), прикрепленных к земле полусвободных людей наверное сказать нельзя. Принадлежащие храму крестьяне при даче в аренду принадлежащей храму земли просто сдавались в аренду вместе с землей совершенно наравне с живым инвентарем. Далее, из одной надписи, относящейся ко времени царствования Асархаддона[87], мы узнаем об утверждении царем прав владельца частного феодального поместья (Grundherrschaft), которое, судя по данным о его границах, несомненно, охватывало собой целые деревни. А в государствах, возникших путем завоевания, еще во время города-царства (Stadtkönigtum) мы встречаем раздачу царем в ленное владение целых городов вместе с принадлежащей им территорией, а позднее — как было уже упомянуто — пожалования земли и людей заслуженным чиновникам, а также несомненно, образование и вотчинных «иммунитетов» в силу наследственной, при случае возобновлявшейся царем привилегии. Государство сохраняло всегда сильную феодальную окраску, несмотря на свой основной теократически-бюрократический характер, как это выразилось уже хотя бы в развитом «колонате».

Основы семейной жизни те же, что первоначально и во всем античном мире: домовая община (die Hausgemeinschaft) есть хозяйственная община (Wirtschaftsgemeinschaft) патриархальной семьи и притом, очевидно, обычно уже малой семьи, хотя конечно, еще часто встречались случаи сохранения наследственных прав за членами родовой общины. Женщину отдавал замуж, в древнейшую эпоху просто продавал, глава ее семьи. О первоначально совершенно неограниченной власти мужа (карательной власти и праве отослать жену обратно) мы очень часто находим соответствующие статьи в контрактах (о деньгах, которые должен уплатить муж в случае отправки жены назад к ее родным, и т. д.); наложница, в частности сестра жены в этой роли, встречается рядом со «служанкой» в том ее положении, о котором мы знаем из Ветхого Завета. Происхождение «законного» брака из стремления обеспечить с помощью договора жену, выданную замуж с приданым, и право ее детей на наследство от первоначально ничем не ограниченного произвола мужа, совершенно ясно просматривается и в кодексе Хаммурапи: положение «законной» жены, созданное таким образом первоначально в среде имущих классов, законодательство постепенно распространило и на другие классы и придало ему характер положения, единственно отвечающего требованиям нравственности. Шумерские цари (Гудеа[88]) воспрещают сообща приобретать нескольким мужьям одну жену и преследуют со страшной суровостью нарушение супружеского долга (т. е. со стороны жены). Уже гораздо больше идет навстречу интересам жены закон Хаммурапи (право жены на развод, штрафы при отсылке жены). В более древнее время приданое жены состоит обычно из домашней утвари, драгоценностей, платья и нескольких рабов (как видно из Талмуда, не только для прислуживания лично ей, но также, чтобы снять с нее обязанность прислуживать мужу); позднее в качестве приданого встречаются также участки земли (после того, как владение землей утратило военное значение); а в нововавилонском праве брак с приданым и без покупки невесты, но с обеспечением вдовы, является уже общим правилом. Занимал ли первоначально старший сын, как это можно предположить по некоторым следам, после смерти отца первенствующее положение и получал ли он лучшую долю при дележе, это, очевидно, остается невыясненным.

Как в средневековой Италии, с развитием менового хозяйства и с расширением поля частной предприимчивости на первоначально строго патриархальное имущество дома начинают смотреть как на товарищеский капитал (Assoziationskapital) членов семьи. Не нарушая прав patria potestas[89], все-таки и filius familias[90] является в известном смысле пайщиком. Например, при усыновлении, которое является покупкой приемного сына у его настоящих родителей, право усыновленного на имущество его приемного отца устанавливается контрактом, в частности, на случай отсылки его обратно к родителям. Само усыновление, т. е. покупка с предоставлением купленному сыновних прав, в противоположность покупке раба, первоначально являлось примитивной формой пополнения домовой общины рабочей силой со стороны. Усыновление рабов, браки с рабынями и т. п. создают в домовой общине известную связующую нить между свободой и несвободой — вроде того, как в средневековых торговых домах filii familias были на равном положении с factores и discipuli[91]. Из договоров стариков, уходящих на покой и выговаривающих себе свою долю — передача имущества retento usufructu[92] — постепенно вырабатывается раздел имущества inter liberos[93] по завещанию.

Рабы в древневавилонский период были не очень многочисленными: в приданое чаще всего дают 1–3 рабов. Но, очевидно, с развитием оборота постоянно возрастало и их число вплоть до времени персидского владычества, когда раб подвергался весьма систематической эксплуатации со стороны господина в денежно-хозяйственной форме в качестве источника ренты (как русские крепостные, отпускавшиеся на оброк, и как уже в совершенно другом роде, «крепостные» («Leibeigene») в западной и южной Германии вплоть до XVIII столетия), и когда мы поэтому встречаем и рабский пекулий, и участие раба во всевозможных предприятиях, и выкуп себя рабом на свободу, и даже договоры (Beweisverträge), заключавшиеся между рабами одного и того же господина. В домашнем обиходе рабы в позднейшую эпоху — если исключить царей и храмы — немногочисленны: иметь четырех рабов в услужении, по-видимому, считалось вполне приличным для хозяйства средней руки. Но, очевидно, и в сельском хозяйстве, и в промышленности рабскому труду также не следует приписывать слишком большой роли.

Царские домены, в том числе и отданные в ленное владение должностным лицам, так же, как и крупные имения вавилонских храмов, а также и земли, постепенно скопившиеся в руках торгового патрициата, особенно в Вавилонии — во всяком случае в большей мере, чем в Ассирии — если не сдавались мелкими участками в аренду, то обрабатывались при помощи купленных рабов, а также, первоначально, и при помощи обязанных выходить на барщину, и имевших семью несвободных людей, так называемых «огородников» и «крестьян»; есть ли основание проводить различие между правовым положением этих последних, как «колонов», и положением рабов, остается, как уже говорилось раньше, спорным. Рабы продаются нередко целыми семьями. Отдача себя в рабство за долги достигла в Вавилонии полного развития, и быстрота, с какой она осуществляется (взятие в кабалу совершалось чисто частным путем), является основой сильного развития кредита: жена и дети попадали в рабство вместе с главой семьи, но по кодексу Хаммурапи через три года получали свободу. Если за должника, отданного в рабство, ручался состоятельный родственник, то он отпускался на свободу с ограниченным правом передвижения, чтобы дать ему возможность заработать на уплату долга. Насколько попавшие в рабство несостоятельные должники составляли (в доступную по состоянию источников нашему исследованию эпоху) количественно значительную категорию прикрепленных к земле зависимых людей, мы не знаем.

Примитивной формой временного обеспечения себя рабочей силой является наем рабов или свободных за содержание, одежду и плату (натурой, впоследствии деньгами). На таких условиях нанимали прежде всего рабочих на время жатвы. Из этого развился, как прототип свободного рабочего договора, наем свободного человека «им самим». Первоначальный взгляд на временное поступление в рабочие как на временную отдачу себя в рабство (римское in mancipio esse) находит свое выражение не только в этой формуле, но и в том, что нанимающийся рабочий первоначально нуждался в патроне[94], который, очевидно, при случае мог сыграть роль assertor in libertatem[95]. Конечно, эта временная отдача себя в рабство нередко могла быть отдачей себя в рабство за долги, и для исторической эпохи это представляется вполне вероятным. Ибо уже в эпоху Хаммурапи свободный труд был очень распространен в сельском хозяйстве.

При чтении закона Хаммурапи и более древних памятников складывается впечатление, что, наряду с мелким производством в форме садоводства и огородничества, где хозяйство ведет сам собственник, существуют и более крупные хозяйства, владельцы которых живут в городах и эксплуатируют свое владение частично с помощью несвободных, но порой и свободных хозяйственных инспекторов (верность которых закон обеспечивал уголовным порядком), и с помощью свободных, нередко нанимаемых на один год рабочих, заработную плату которых регламентирует закон, по-видимому, в интересах как хозяина, так и рабочих — в соответствии с теократическим принципом «охраны слабых» (женщин, попавших в кабалу должников, рабов). Скотоводство ведется в больших размерах. Ссуда скотом производится по определенному тарифу и урегулирована так же, как и обязанности пастуха (который считался состоящим на службе у всей общины) в отношении к землевладельцам. Брать рабочий скот в залог в кодексе Хаммурапи воспрещено.

В общем источники дают возможность нарисовать картину распределения владения и способов производства, которая существенно отличается от условий римского сельского хозяйства приблизительно времен Катона а) заметным и у Хаммурапи выступлением на передний план интересов орошения, б) более разносторонним развитием огородничества (Gemüsebau) и, прежде всего, в) незначительным развитием организованного рабского труда. Последнее обстоятельство, несомненно, находится в связи с тем, что на Востоке не существовало йи такого переполнения рынка рабами, с одной стороны, ни такой массы земли, какую римские войны предоставили в распоряжение частной эксплуатации. Цены на рабов невысоки, но количество рабов, очевидно, невелико. Землю и людей, добытых на войне, конфисковывает царь. Правда, он, как и фараон, распределяет часть доставшегося в добычу скота и пленников, а также, конечно, и завоеванную землю между войском; но это наделение войска землей всегда происходило или в такой форме, что войска поселялись в качестве гарнизона во вражеской стране, а вновь покоренные подданные, наоборот, переселялись со своих мест в Месопотамию, или же так, что получавшие землю принимали на себя обязательство проводить каналы и разводить огороды, следовательно, все-таки являлись прежде всего источником взимавшихся в пользу царя податей. То же самое назначение прежде всего имели пленные и их имущество, — как раз в противоположность Римской республике, где военная добыча землей и людьми становилась почти всецело предметом эксплуатации частных откупщиков налогов, арендаторов доменов и покупщиков рабов (в частности, для плантаций). Ограниченный, поставленный в зависимость от орошения земельный запас Месопотамии не был сам по себе подходящим базисом для покоящегося на рабском труде крупного производства со всеми его особенностями (см. выше). Поэтому эксплуатация земельных владений со стороны не ведшего самолично хозяйства вавилонского патрициата все более и более развивалась в сторону мелкой аренды: аренды с фиксированной арендной платой (без права арендатора в случае чрезвычайных затруднений требовать сложения арендной платы) и аренды из части продукта. При этом в обоих случаях закон высказывается в том совершенно определенном смысле, что арендатор берет на себя обязательство тщательно обрабатывать землю. Срок аренды, судя по показаниям источников, был большей частью довольно короток: 1–3 года; мелкий арендатор, особенно арендатор из части продукта, несомненно, уже и тогда являлся лишь заинтересованной в доходе, связанной лишь временно (kündbare), но по большой части фактически благодаря своей задолженности прикрепленной к данному хозяйству рабочей машиной землевладельца, как и колоны в позднейший период римской Истории и как мелкие арендаторы (Parzellenpächter) по берегам Средиземного моря вплоть до наших дней. Чтобы выяснить, каким образом с течением времени изменялось его общее положение, для этого потребовалось бы особое исследование. В источниках довольно ясно, хотя и постепенно, выступает развитие — но не преобладание — денежной аренды. Точно так же некоторые пункты контрактов ясно указывают на го, что сдающим в аренду в Месопотамии обыкновенно является живущий в городе капиталист, который желает или привести в культурное состояние скупленную землю, или эксплуатировать в качестве источника ренты уже находящуюся в обработке землю.

Заем средств (в особенности серебра) для уплаты рабочим вознаграждения во время жатвы, равно как и заем зерна, фиников и т. д. для посева — в обоих случаях с обещанием возвращения займа после жатвы — это древнейшие случаи производственного кредита (Produktivkredit), который уже в древневавилонский период выступает наряду с, тоже по большей части совпадающим с периодом жатвы, займом хлеба для собственной потребности. Заем на осеменение, в частности, есть, должно быть, древнейшая форма производственного кредита и, во всяком случае, еще более древняя, чем заем скота (Hainisch).

Развитие явлений оборота вообще на всем азиатском Востоке идет значительно дальше вперед, чем, по крайней мере, в предоставленном собственному культурному развитию Египте (см. ниже), что является следствием городского характера вавилонской культуры и положения Вавилона как места посреднической торговли, где формы менового хозяйства должны были развернуться на полном просторе. Вавилон и его право сделались для всего Востока как раз носителями развития, ведшего к «капитализму», и это несмотря на то, что запасы благородного металла в стране, наверное, почти всецело были привозные. Цари, и в особенности храмы, при таких условиях, очевидно, находились в экономически очень хорошем положении, поскольку подати преобладали над барщиной, и поэтому не препятствовали развитию менового хозяйства. Чтобы вавилонская теократия, как таковая, принципиально относилась враждебно к признанию за деньгами особого положения в праве, созданном развитием оборота — как (может быть) относилось жреческое сословие в Египте (см. ниже) — это трудно допустить. Все, что можно там встретить в подобном роде, не идет дальше аналогичных явлений в западных государствах. Впрочем, уже шумерские цари (см. выше) стараются облегчить для подданных специфическую тягость денежных требований. Но на сисахтию[96] нет указаний, и она представляется маловероятной.

Смягчение строгости долгового права в кодексе Хаммурапи путем допущения уплаты in quo potuerit[97] находится в полном соответствии с подобными же соглашениями в частных контрактах и вообще с той ролью, какую «деньги» как таковые играли в обороте древневосточного мира. Ведь финикийская торговля за все время своего настоящего расцвета (также и в Карфагене[98] вплоть до IV в. до н.э.) не знала монеты в современном правовом смысле. В Вавилонии мы находим сначала не ведающую не только монет, но и вообще сколько-нибудь регулярного действительного употребления денег во внутреннем обороте, но тем не менее высокоразвитую технику натурального обмена. Деньги в древневавилонском царстве, представляющие собой серебро в виде предметов употребления (колец) или на вес, служат, правда, и в качестве добра (сокровищ), играющего роль цены, но главным образом служат мерилом стоимости обмениваемых друг на друга in natura благ, как действительное (effectives) средство обмена во внутреннем обороте (как в Египте) большей частью только для уплаты разницы в цене, которой нельзя было возместить in natura. Лишь в позднейшее время они принимают некоторое подобие монеты, сначала, по-видимому, посредством частного удостоверения веса известными фирмами — в источниках встречаются «куски в одну пятую зекеля (шекеля)[99] со штемпелем X», — и только таким путем начинают постепенно приобретать монополию в качестве действительной платы за товар. В древневавилонском царстве еще нередко продолжают обменивать финики на хлеб, дома на поля, иногда восполняя разницу в цене серебром. Наряду с этим встречаются тогда в высшей степени сложные акты обмена, в которых только оценка товаров обеих сторон в серебре делает возможной этот обмен: так, например, обменивают землю на 816 зекелей серебра, из которых 100 уплачены повозкой, 300 — шестью конскими сбруями, 130 — ослом, 50 — ослиной сбруей, 30 — быком, остальное в виде мелких сумм — маслом, платьем и т. д. Для такого оборота, как раз благодаря присущему ему характеру натурального оборота, были уже в раннее время находимы своего рода банковские предприятия (bankartige Unternehmungen) для посредничества и окончательного расчета (als Vermittelungsund Ausgleichsstellen). «Денежный человек» является в кодексе Хаммурапи весьма обычной категорией. Мы встречаем расценку натуральных доходов профессиональными торговцами, которые считают не только на серебро, но и на хлеб, финики и г. д. Затем мы встречаем в высшей степени своеобразный оборот с требованиями (Anweisungen) на эти состоящие из натуральных сборов запасы, даже со своего рода складскими свидетельствами на предъявителя (Lagerscheine au porteur), требующий и заслуживающий более близкого рассмотрения: по-видимому он заимствовал свои формы первоначально из порядков управления доходами царских магазинов и храмов.

Храмы были в Вавилонии крупнейшими заимодавцами, ссужавшими хлеб и деньги, и первоначально, наряду с царскими магазинами, с членами царствующего дома (которые в источниках выступают в этой роли) и с некоторыми «магнатами» государства, единственными, которые делали себе из этого постоянный источник дохода. Так как с основанием каждой новой колонии была связана «ссыпка» хлеба, собираемого с данной местности в качестве подати, в один определенный магазин (большей частью состоящий при храме), то эти магазины занимали первенствующее положение сравнительно с частными. Но и возникшие впоследствии наряду с ними частные «банки» («Bank» — Geschäfte) достигли, очевидно, значительных размеров.

Почти все главные деловые формы денежного хозяйства, хотя по большей части и в архаическом виде, уже намечаются. Упомянутые выше займы натурой — хлебом, финиками, кирпичами и т. д. — стоят рядом с займами зекелями (причем, вероятно, нередко эти зекели представляли только установленную в договоре стоимость данных взаймы натуральных продуктов) с процентами, которые при займе зерном доходят до 1/₃ суммы долга, а при денежном займе составляют всего лишь 1/₅. Встречается и залог, при закладывании рабов и в земельном обороте принимающий форму антихрезы[100] (например, беспроцентной денежной ссуды за право бесплатного пользования домом), а также земельной ипотеки, первоначально еще без ясного правового развития вторичных ипотек; позже иногда ясно выраженное оставляемое за кредитором право искать удовлетворения прежде других или установление факта, что заложенный участок уже заложен был в другом месте, показывает, что это право ипотеки почти соответствует эллинскому (так было, во всяком случае, в эпоху персидского владычества). Далее, мы наталкиваемся иногда и на имеющее прерываемый характер (discontinuierliche) капиталистическое предприятие и притом в его характерной примитивной форме, господствовавшей и у нас в эпоху раннего Средневековья, — в форме комменды. Корни ее расходятся в стороны. Часть, может быть, берет свое начало в сельском хозяйстве (хотя представляется более вероятным, что товарищеские отношения, например, в преследующей мелиорационные цели аренде, наоборот, были заимствованы из области торговли). Наряду с уже упомянутой сдачей в аренду мелких участков держателям (Rückenbesitzer) за часть продукта (в большинстве случаев 1/₃) или за определенный чинш натурой, или деньгами мы встречаем: 1) сдачу в аренду в крупных размерах fundi instructi[101] храмами, 2) рядом с долгосрочной арендой с целью устройства насаждений (Anpflanzungspacht) (предшественница эллинистического эмфитевсиса[102]) комменду для поднятия нови[103] (die Neubruchskommenda). Берущий комменду строит — в таком именно виде представляется это отношение — на земле свою хижину, живет продуктами с земли, дает первые годы «барыш («Vorgewinn»), состоящий из того, что он собирает сверх нужного ему для удовлетворения его потребностей, а впоследствии делит доход с дающим комменду in natura, например, по кодексу Хаммурапи через пять лет после того, как взял землю для приведения ее в культурное состояние. Уже в древневавилонском праве в качестве параллельно существующих явлений встречаются товарная и денежная комменда (die Warenund Geldkommenda) как формы помещения капитала во внешнюю торговлю; точный смысл относящихся к ней статей еще во многом не вполне установлен, но в принципе они однородны со средневековыми исламскими и генуэзскими постановлениями (только в большинстве случаев здесь доля коммендатора равняется 1/₂ прибыли вместо типичной генуэзской quarta proficui[104]). Позже встречается комменда в мелочной торговле (die Kramladenkommenda) как форма капиталистического предприятия внутри страны.

Чтобы определить, в какой мере в древней Месопотамии еще до проникновения туда эллинизма был развит откуп податей, нужны точные изыскания. До сих пор они, насколько мне известно, не были сделаны. Еще при Артаксерксе встречается в самом широком масштабе уплата казне вперед натуральных податей, следуемых с землевладельцев, какой-нибудь компанией, которой эти последние, со своей стороны, дают обеспечение в форме залога (ипотеки) своих земель. В частности, это вмешательство капитала имело место там, где следовало платить царю хлебом (мукой), а плательщик развел на обложенной податью земле, например, плантацию фиников. Кредитор покупает муку и доставляет ее царю, получает за это от должника финики и продает их. Далее, встречаются (это достоверно известно относительно эпох персидского владычества) случаи спекуляции с отдачей внаем (Mietswucher) в крупных размерах, причем отдававший внаем, может быть, нередко был только кредитором, дававшим внаем вещь, которую он получил в обеспечение долга вместе с правом пользования ею (antichretisher Pfandgläubiger).

В промышленности наряду с рабочим, получающим по данным кодекса Хаммурапи плату по установленному тарифу, следовательно, наряду с «Lohnwerker» (рабочим за плату — ред.), по терминологии Бюхера (например, ткачи, портные, кузнецы, а также золотых дел мастера получали сырой материал от заказчиков по весу), стоит «Preiss werker» (т. е. ремесленник, работающий на продажу) (например, ткачи, ткавшие пестрые ткани, по-видимому, принадлежали к их числу, очень вероятно, что к ним принадлежали также и столяры и др.), а впоследствии — и эксплуатация рабов в промышленном производстве для сбыта, по обыкновению не в форме крупного производства с рабским трудом, а в виде свободной комменды, состоящей в предоставлении господином рабу собственности, чтобы дать ему возможность начать дело. Особенно распространена, как единственная форма «предпринимательской» организации промышленного труда, «несвободная работа на дому», в особенности среди рабов, принадлежавших храму, которые получают сырой материал и нередко орудия производства и доставляют в храм готовый продукт. О существовавших в древнейшие времена царских ремесленниках, несших барщину, упоминалось выше. По свидетельству памятников, относящихся и к позднейшему (даже персидскому) времени, царь и принцы оказываются владельцами обученных ремеслу рабов (к ним, например, частные лица отдают других рабов в учение). Каким именно образом рядом с литургиями возникла и развилась «свободная» промышленность и работа на частных лиц и для «рынка», об этом источники сведений не дают; тут, разумеется, совершались постепенные переходы в зависимости от потребности царя в литургиях, от числа ремесленников вообще, от наличия взятых в качестве военнопленных обученных ремесленников. Во всяком случае несвободные ремесленники, обучающие чужих рабов, встречаются в памятниках часто. Эксплуатация рабов-ремесленников в качестве источника ренты (mandaku — оброк) составляла обычное явление в особенности в позднейшее время. Цены на рабов в позднейшее время, если раб ничему не был обучен (а обучение, смотря по ремеслу, длилось иногда годы, у ткачей 5 лет), были умеренные. Рабыни в этом случае ценились дороже.

Наряду с примитивными формами арендной платы, предпринимательского и ссудного процента (Leihkapitalzinse) встречается — в известной мере соответствующий современному помещению капитала в дающие процент государственные займы — в качестве предмета менового оборота, заклада и приданого, выступающий уже в древневавилонском царстве оклад чиновников (Beamten-Pfründe), в особенности чиновников, служащих при храмах. В Вавилоне эти оклады становятся предметом правильного оборота. Оклады состоят из получений натурой, которые отчасти заменили собой первоначально существовавшее право на даровой стол (Freitisch), т. е. право на участие в общих обедах жрецов и на даровую квартиру («freie Station»), оплачиваемые из доходов храма, а отчасти заменили прежнее наделение (в форме ленного пожалования) чиновников землей, а затем превратились в наследственные и, наконец, в отчуждаемые права на получаемую натурой ренту. В памятниках мы очень часто встречаем упоминания о землях, обложенных различного рода натуральными повинностями в пользу храмов, приуроченными к определенным числам месяца — например, к 30-му числу каждого месяца — в силу ли добровольного пожертвования доходов с этих земель в пользу храма, в силу ли того, что эти земли первоначально принадлежали храму и были им сданы в пользование под условием уплаты этих сборов. Из этих и иных получаемых натурой доходов храм выплачивал натурой (мясом, хлебом, пивом, одеждой и т. д.) оклады своим служащим, которые в определенные дни — например, каждое 15-е и 30-е число — отчуждали их и делали их предметом оборота.

Каково было значение намеченных выше, во всяком случае уже достаточно сложных явлений оборота для структуры хозяйства, об этом мы пока не можем составить себе вполне достоверного и ясного представления. Несмотря на то, что этот оборот был технически высоко развит, образование цен, даже и в тех случаях, когда они не регламентировались непосредственно властью как в Вавилонии в эпоху Хаммурапи, находится, очевидно, под громадным влиянием царских и принадлежащих храмам магазинов (складов). В Ассирии, не говоря уже об упоминаемой в царствование Ашшурбанипала[105] продаже ассирийцам по твердым ценам доставшегося в добычу скота, в период царствования Саргона хранившимися в царских магазинах запасами хлеба и сезама воспользовались, во время борьбы с дороговизной, для урегулирования цен на оба эти продукта: постановление того же царя об «ограничении обедов» имело, по-видимому, смысл ограничения потребления как одну из мер борьбы с дороговизной, поскольку оно не объяснялось стремлением не терпеть рядом с царем никаких других социально выдвинувшихся вперед классов. Ту же роль, что и царские магазины, играли нередко и запасы храмов, и, несомненно, типичный размер процента, установленный храмом, фактически — делалось ли это сознательно, остается неизвестным — способствовал регулированию и фиксированию высоты частного процента. Поэтому, когда в древневавилонском праве (где уже вполне развито комиссионерство (das Kommissionsgeschäft) в караванной торговле в виде взятия на комиссию закупки скота и рабов) мы встречаем поручения купить «по цене, которая будет», то это едва ли установленная конкуренцией рыночная цена; скорее это продажная цена царских или принадлежащих храму магазинов.

Из всего количества клинописных текстов, число которых достигает чуть ли не 200 тыс., переведена такая небольшая часть, причем переводы так разбросаны, а некоторые из них (и как раз очень важные памятники) так спорны, что я, по крайней мере, не могу решиться на попытку построить на доступном мне материале настоящую историю развития.

Глава вторая.

ЕГИПЕТ

I.

Древнее царство

Если Вавилония с самого начала, за много тысячелетий до появления «хартальных» денег, является носителем «капиталистических» хозяйственных форм, строгого долгового права с самыми суровыми формами личной экзекуции — и впоследствии — развитого денежного хозяйства, то Египет, наоборот, по крайней мере в древнейший период, считается специфически натурально-хозяйственной страной. Нелегко сказать, в каком смысле это справедливо относительно внутренних хозяйственных отношений — внешнюю торговлю в те времена, от которых вообще дошли до нас исторические известия, да и гораздо раньше, вел, вероятно, фараон: на нее ведь между прочим как на экономическую основу опирается и его положение в государстве. Денег в древнейшую эпоху, очевидно, не существует. Напротив, уже в IV тысячелетии до P. X. существует оборот и, в частности, даже земельный оборот, и почти наверное можно сказать, что наследственная, а иногда и отчуждаемая земельная собственность существовала уже (или, вернее, как раз), перед объединением царства, и что преобладающее над всем значение «ойкоса» фараона и храмов есть лишь продукт дальнейшего развития. Свидетельства памятников во времена Древнего и Среднего царства, и тем более Нового царства, разумеется, преимущественно говорят о хозяйственных отношениях царя и храмов. Что на этом основании образовались весьма преувеличенные представления о размере владение храмов, не подлежит, по-видимому, теперь никакому сомнению. Но что отсутствие во времена древнейших исторических династий всякой частной, т. е. не составляющей ни лена, ни земли колона, земельной собственности, давно привыкли верить, было некогда реальностью, это уже представляется теперь более, чем сомнительным. К сожалению, смысл показаний источников во многих случаях является чрезвычайно спорным. Текст памятников, в особенности демотических[106], во многих случаях еще совершенно не установлен. В частности, заслуженному Е. Ревилью (на важные, но невыносимо болтливые работы которого все же часто ссылаются) принадлежат грубейшие ошибки (смешение памятника, говорящего о заключении брака, с памятником говорящим об отсылке жены домой, и т. п.).

Памятники начинают теперь проливать свет на эпоху (так называемую «Тинитскую»), которая предшествовала перенесению резиденции фараона в Мемфис, и в которую государство (около 4000 г. до P. X.) предстает перед нами еще в состоянии перехода от порядков, характерных для монархии, опирающейся на обладание бургом и на натуральные повинности подданных (Burgen-und Fronkönigtum), к тому громадному царскому «ойкосу», который достиг своего высшего развития в древнейшую пору Нового царства.

Социальные учреждения так называемого Древнего царства получили свой специфический отпечаток благодаря трем условиям: а) благодаря отсутствию серьезной военной опасности и возможности расширять пределы государства; б) благодаря вызванной своеобразными условиями существования необходимости иметь уже в раннюю пору довольно устоявшийся бюрократический правительственный аппарат и очень широко привлекать население к несению барщинных повинностей для надобностей орошения; каждое отдельное лицо есть прежде всего государственный барщинник (Staatsfroner), и если фараоны хвалятся, что они водворили порядок и «научили каждый город знать свою область», то тут речь идет, как видно из общей связи, об отношениях, связанных с орошением, и о вытекающих из них правах и натуральных повинностях; в) благодаря, очевидно, стоящему в связи с этим отсутствию фамилий или иных (семейно-индивидуалистических) институтов, служащих связующим звеном для отдельных «родов» (Geschlechter), как таковых, что видно из того, что все были связаны в одно хозяйственное целое, а также и из преобладающего значения придворных рангов. Семьи «магнатов», это, правда, землевладельческие семьи, но в то же время, и прежде всего, это служилая аристократия, и эта служилая аристократия вербовалась по мере роста могущества фараонов все более путем возвышения из низших слоев.

Относительная децентрализация правительственного аппарата в Древнем царстве обусловливается незначительным развитием собственно военных учреждений: наряду с гвардией фараона и полицейскими отрядами храмов обыкновенно существует только областная милиция (Gaumilizen), которую областное управление (Gauvorstand) созывает в случае надобности для отражения малоопасных в то время шаек бедуинов.

Сооружения для орошения и осушения почвы, каналы, приспособления для подъема воды, это — основные учреждения хозяйственной организации, которая находится в полной зависимости от колебаний и от регулирования уровня воды в Ниле и вследствие этого с самого начала — т. е. с тех пор, как началось регулирование воды — в сильной мере должна была принять характер коммунистического хозяйства (gerneinwirtschaftlich beeinflusst). Существовавшее с незапамятных времен деление страны на округа также, несомненно, находилось в связи с экономическими учреждениями для надобностей орошения и производства, подобно тому, как упоминаемые в более позднюю эпоху государственные хлебные магазины в главных городах каждого округа, подобно ассирийским учреждениям того же рода, преследовали как фискальные цели, так и цели борьбы с дороговизной. Поэтому на номархе[107], наряду с заботой об оросительных сооружениях, лежала прежде всего забота об обложении населения натуральными повинностями и, затем, о доходах с царских земельных владений. Что эти царские владения были издавна очень обширными, не подлежит сомнению. Позднее могла возникнуть идея о принадлежащей царю земельной регалии, вызванная причинами, о которых речь будет идти ниже. Но отсюда до мысли о государственно-социалистической организации всего производства как основной форме древнеегипетского хозяйства еще очень далеко.

Мы, разумеется, почти ничего не знаем о древнейших социальных отношениях. Весьма первобытные земледельческие орудия — соха, запряженная волами, мотыги и молоты вместо бороны, овцы и свиньи для втаптывания посева, серп для жатвы, ослы и крупный рогатый скот для вытаптывания зерна — употреблялись при возделывании ячменя, пшеницы, проса. Наряду с этим разводили виноград, овощи, финиковые пальмы, лишь в очень позднюю эпоху и изредка также оливковые деревья, в нильских болотах собирали зерна лотоса (nelumdium) для еды и папирус для самых различных технических целей, от судостроения до письма. О простоте стола фараонов (главным образом овощи) упоминает Диодор[108]; масса населения питалась хлебом и маслом из сезама (утверждать, будто египтяне жарили на касторовом масле, значит быть все же высокого мнения об их желудках). Существование лошади в период до Нового царства не может быть доказано, и, очевидно, она была вывезена из Сирии; существование верблюда с полной достоверностью впервые засвидетельствовано в эллинистическую эпоху (в более ранний период его изображение встречается лишь на одной камее); осла использовали в качестве вьючного животного; разводили также крупный рогатый скот, овец, коз и разных антилоп, из птиц — в особенности гусей, которых откармливали тестом. Впоследствии более густо заселенные долины Дельты (Deltamarschen) в более раннюю эпоху периодически служили местом, куда жители внутренних областей массами выгоняли свои стада на подножный корм. Илистые и болотистые территории небольшого размера, по-видимому, издавна также и вверх по Нилу принадлежали отдельным округам, так как скотоводство было значительно развито (в эпоху Лагидов царь позволял оставлять повсюду необработанными мелкие участки земли, предназначенные под выгон). Свинья, очевидно, была известна исстари, но на изображениях она появляется в стадах впервые в Новом царстве. Строевого леса чрезвычайно мало, но он и не играет решающей роли ни при постройке домов, материалом для которых служат кирпичи из нильского ила, ни, первоначально, при постройке судов.

Обработка полей требовала исстари сравнительно немного времени. В их удобрении не било надобности; отдых земли под паром был не нужен; плодопеременная система была делом личного выбора. В зависимости от этого интенсивность труда при обработке земли во времена фараонов была довольно умеренной: каждые 6 арур (12/₃ гектара) пахотной земли в одном памятнике времен XVIII династии прикрепляют, по-видимому, к одной семье рабов (впрочем, в одном памятнике из эпохи Шешонкидов[109] на семью приходится 0,7 аруры: по расчету Ревилью, на земле, возделываемой под огороды (Gardenland), 5 человек несли барщину на 4 арурах). Напротив, папирусы kahun’а (XII династия) определяют по 10 арур (2,75 га) на человека. Длинный перерыв в работе, который, как ни смотреть на эти и позднейшие, конечно, весьма различные данные, существовал в египетском сельском хозяйстве, давал возможность, с одной стороны, исполнять колоссальные строительные повинности для фараона, с другой стороны — открывал возможность очень широкой побочной работы в области промышленности, для рынка ли, или, в виде литургии, на царские магазины. Может быть, этим, созданным естественными условиями земледелия, положением можно объяснить и то, что в Египте в гораздо меньшей мере, чем где-либо, произошло отделение промышленности от сельского хозяйства в форме образования городов. С другой стороны, это имело (тогда, как и теперь) свою причину и в географической конфигурации страны: река как естественная огромная дорога, по которой шел хозяйственный оборот, с непрерывной узкой полосой населенной земли по обе стороны. Далее, решающую роль здесь играл социальный строй страны (единая система барщины и литургий, см. ниже) и военно-политическое устройство (мирный характер Древнего царства до вторжения гиксосов[110], военное устройство Нового царства, опирающееся на наемников и на литургии крестьянского военного сословия). Что страна «не имела городов», это справедливо, конечно, лишь в том смысле, что ее крепости и более крупные поселения настолько не имели тех признаков, которые присущи античным городам, даже городам Месопотамии, что вся страна в древнеегипетские, как и в птолемеевские времена, была разделена в административном отношении сплошь на сельские округа, и привилегий городского гражданства и даже наделенных ограниченной автономией заведующих управлением городских корпораций не существовало (кроме, как в трех населенных эллинами городах).

Существовало ли в языке особое национальное название для рабов, достоверно не известно. На табличках (даже те слова, которые чаще всего употреблялись для обозначения военнопленных, беглых рабов, покупных рабов (boku, honu), употреблялись в применении и к самым высшим светским или духовным должностным лицам (что касается жрецов, то в пояснение сказанного надо вспомнить, что уже в Среднем царстве существовала организация «жрецов по часам», «Stundenpriester», которые были разделены на четыре жреческие филы и совершали богослужение сменами — совершенно наподобие смен отбывавших барщину рабочих фараона, о которых речь еще впереди). Огромное количество выражений существует для обозначения одного и того же, несомненно, несвободного состояния, и тщательнейшим изысканиям (например, Ж. Байо) до сих пор не удалось их классифицировать с той или иной степенью достоверности ни этимологически, ни по ремеслу, ни по сословию, из которого они происходят, если не считать весьма немногих, упоминаемых ниже, но всегда лишь приблизительно проведенных разграничений. Основная особенность государства, опирающегося на литургии (Leiturgiestaat), каким вполне является Египет, в эпоху Нового царства, а в зародыше уже и в эпоху Древнего царства, заключается в следующем: каждое отдельное лицо является прикрепленным к той функции, которую оно выполняет в социальном организме, поэтому в принципе каждый не свободен. Уже в древнейшие исторические времена этот порядок получил такое широкое развитие, что если и существуют привилегированные слои общества, то во всяком случае не существует юридически свободных граждан в смысле эллинской κώμη или πόλις[111], и в принципе каждый раб, по крайней мере, если ему удавалось сделать карьеру «писца», носил «в своем солдатском ранце маршальский жезл». Разумеется, покупные рабы встречаются в большом количестве. Но цены на рабов, сравнительно с ценами на землю, по-видимому, возросли с эпохи Нового царства; раб стоил, как мы это видим в одном памятнике, относящемся к эпохе Шешонкидов (ливийская династия), почти столько же, сколько и то количество земли, которое он обрабатывал. При Дарии[112] он стоил, по свидетельству одного памятника, в 12 раз больше, между тем, как цена на землю была ниже, чем в более древних памятниках. Египет вел, правда, по временам большие разбойнические войны, и в эпоху династий Тутмоса и Аменхотепа[113] платили дань рабами. Но эти рабы предназначались для домашнего обихода самого царя. Дошедшие до нас цифры пленных — поскольку оьи заслуживают доверия — не высоки. Уже эти условия рабского рынка и упомянутые выше цены на рабов — если признать их типичными — должны были с течением времени делать все более и более затруднительной частную эксплуатацию рабского труда в крупном сельскохозяйственном производстве. Впоследствии сильный рост цен на землю делал подобную эксплуатацию тем более невыгодной (unrentabel). Все несвободные имеют обычно собственную семью; только военнопленные ее не имеют.

В Древнем царстве функцию рабства исполняют клиентела и колонат.

В общем признано, что власть фараонов возникла в Верхнем и Нижнем Египте путем покорения отдельных областных царей («Gaukönige») и превращения их в наделенных ленами «номархов» (наподобие «patesi» Междуречья). «Владетель бурга» как титул должностного лица встречается еще в позднейшее время. Прежняя независимость областных князей сказывается также в существовавшей, по-видимому, в Древнем царстве монополизации многих жреческих мест известными «благородными» фамилиями. Дружина из сотрапезников и тут была зародышем ленной аристократии: слово, употреблявшееся позднее наряду с другими для обозначения «раба» — «хамсу» (chamsu) — первоначально означало свободного министериала[114] (поэтому оно употребляется и в смысле любовной «службы»). Но в Египте, благодаря абсолютной зависимости всех от бюрократической системы регулирования Нила, дружинные отношения (das Gefolgschaftsverhältnis) распространились на все сферы социальной жизни. Уже суд постепенно должен был признать положение: «Nul homme sans maitre»[115] — «Человек без господина (покровителя)» считался лишенным защиты. Все население страны представляло собой иерархию клиентов («amach»). Царство фараона представляет собой уже в древнейшие времена «крепостное государство» (Fronstaat): фараон держит в руках «бич» как атрибут власти. И, по-видимому (и это соответствовало бы и общей схеме развития), прикрепление крестьян к барщине и тем самым к земле, и мера их обременения барщиной были вначале сильнее в области устья Нила, в Нижнем Египте, чем в Верхнем Египте и, следовательно, имели свое начало там, где находились древнейшие пункты торговли. Если (будто бы) «колон» фараона времен царя Снофру[116] или, во всяком случае, до постройки пирамид выступает со своей собственной печатью, то из этого можно бы, казалось, заключить, что в то время порабощение царских крестьян было еще не так велико и началось лишь с эпохи великих сооружений (однако, не надо забывать — см. выше — расплывчатости выражений). Первоначально барщина, по-видимому, была мало дифференцирована и по профессиям. Цари Древнего царства требуют солдат, матросов и других подданных, цари XII династии — также воинов и жрецов для переноски тяжестей (Ментухотеп[117] потребовал 3 тыс. человек для перенесения крышки гроба). В более позднее время встречается также призыв лишь строительных рабочих всей страны.

Крестьяне области, лежащей по нижнему течению Нила, по-видимому, все считаются рабочими фараона и обрабатывают под надзором его чиновников назначенный каждому из них участок земли, продуктами которой распоряжаются согласно инструкции фараона. «Оценщик колонов» встречается в качестве должностного титула уже в IV тысячелетии. «Рету» («retu» — людей, во времена Птолемеев λαοι[118]) дарят вместе с поместьями. Напротив, признано, что в Верхнем Египте в то время продолжали существовать феодальные отношения и преобладали «свободные» крестьяне, т. е. в сущности, такие, которые преимущественно должны были платить оброк. И ремесленники также находятся не все в одинаковом положении: и в более позднее время встречаются (как будто) «свободные» сельские и городские ремесленники наряду с такими, которых фараон поселил как своих барщинников в городских кварталах, лежащих вокруг его дворцов. Но, конечно, это разграничение между ними едва ли гарантировано юридически. Большая фактическая возможность передвигаться с места на место, существовавшая у египетских наемных рабочих (для которых можно найти параллель в соответствующих явлениях русского крепостного права), не может считаться следствием их правового положения. «Рабочий» — это одно из обычных названий не принадлежащего к должностной и храмовой знати «народа»: барщинная повинность (die Robotpflicht), несомненно, распространялась субсидарно на всех. Отдельное лицо с давних пор является объектом власти фараона: и он, и его владение являются прежде всего таким-то «номером кадастра». Общины через посредство своего старосты солидарно отвечают за выполнение повинностей, возложенных на них царем. Таково, очевидно, первоначальное положение вещей. Поэтому уже Древнему царству было знакомо (как об этом свидетельствует, между прочим, берлинский иерархический папирус эпохи II династии) приобретшее впоследствии такое значение понятие «ιδια»: каждый должен быть в состоянии указать свое «местожительство», т. е. именно общину, к которой он «приписан», и где он может быть в случае надобности привлечен к исполнению государственных натуральных повинностей; в противном случае его имущество и особенно его семья попадает в руки фараона, который, конечно, и им самим может располагать по своему усмотрению. Впоследствии, например, барщинная повинность (по утверждению Ревилью, повсеместно) была регламентирована таким образом, что, например, каждый должен был обработать 2000–2500 квадратных локтей земли под овощи: такая огородная земля, очевидно, особенно часто возделывалась в собственном хозяйстве царя. Подданные платили подати зерном, скотом, тканями и другими произведениями домашнего производства.

Наследственное «частное» земельное владение — т. е. земельное владение, не только фактически переходившее по наследству, как участки колонов, но наследственный характер которого был гарантирован — восходит, по-видимому, преимущественно к царскому лену. В поместьях царских ленников размер, происхождение и гарантия наследственных прав данного владельца вырезаны на стеклах. Засвидетельствованные дошедшими до нас памятниками царские пожалования заключаются большей частью в домах и садах (в одном случае охватывавших до 200 арур, заключавшихся в 12 мелких участках), с рабами, а иногда с колонами. Нередко это были пожалования, которые получали как принадлежность своего должностного положения («Amtspertinenzen») и номархи. Они всегда тщательно заносятся в списки и оцениваются. Как раз надписи могильных склепов древнейшего (Тинитского) периода (например, надпись Mten’a около 4000 г. до P. X.) указывают на существование наследственных и подлежащих разделу земельных владений. Наряду с царскими пожалованиями в лен («ger» = beneficiarius) и, в частности, с пожалованиями участков для могил (которые в Египте издавна играли большую роль и, так сказать, сами подлежали commercium’y) встречаются частные договорные акты о передаче владения отцом сыну, царские дарения землей и людьми и, наконец, отчуждения, например, 200 арур и оклада жалования в виде ежедневной ренты в 100 хлебов titulo oneroso: в качестве вознаграждения должностного лица за выполнение определенных служб. Возможно ли было в то время отчуждение их в сфере частного оборота, нельзя пока сказать с уверенностью, но оно представляется скорее вероятным, чем невероятным (о «покупке» в собственном смысле слова, конечно, не могло быть и речи, так как «денег» еще не существовало). Инвентарь (amit-per, ampa) при договоре о передаче имущества является суррогатом завещательных распоряжений; впоследствии инвентарь встречается как технический термин при передачах имущества а) от отца с сыну, б) от мужа к жене, в) от брата к брату.

О принципиальной отчуждаемости земельного владения, по-видимому, можно сделать заключение е contrario, а также по данным, относящимся к засвидетельствованным уже для IV тысячелетия до P. X. надписям и пожертвованиям в пользу храмов, в которых совершенно определенно устанавливается неотчуждаемость жертвуемой («на помин души» — sit venia verbo! — умершего) земли: жрецы соответствующего храма должны оставлять это имущество, как «honu-ka», только своим детям, и, следовательно, связаны со своей функцией навсегда и из рода в род (dauernd und erblich). Название «вечные дети» («дети» — люди свободного состояния, подчиненные чьей-нибудь власти, как liberi in potestate[119] отца в Риме) встречается в применении к людям, обязанным отбывать ту или иную литургию. В делавшихся в пользу храмов пожертвованиях (Stiftungen) технически это достигается (так как современного юридического понятия Stiftung тогда, конечно, не существовало) в форме donatio sub modo[120] (именно наследования), как это прекрасно доказали Море и Булар. Для выяснения общего характера социального строя упомянутые тексты важны тем, что указывают прежде всего на существование жреческих имений уже в этот древнейший период, затем на существование имевших впоследствии такое большое значение (см. ниже) должностных окладов наряду с должностными ленами; изъятие жреческих поместий из юрисдикции нотаблей (владельцев крупных ленов) оговаривалось в актах делавшихся в пользу храмов пожертвований (которые, конечно, могли исходить только от людей, принадлежавших к классу нотаблей). Косвенно это свидетельствует о господствующем положении «магнатов» в IV тысячелетии до P. X. и в то же время указывает на способ возникновения могущества жрецов. В эпоху XI династии, впрочем, даже беглые рабочие апеллируют на решения своих господ самому фараону, и точно так же впоследствии в эпоху Нового царства уголовная юрисдикция даже в отношении к беглым рабам принцев царского дома опять находится в руках государственных судей. Но в эпоху Древнего царства цари должны были делить свою власть с номархами, которые в Верхнем Египте в подвластных им округах фактически либо занимали положение настоящих династов[121], либо захватывали это положение. Уже в эпоху IX династии наследственное занятие и других должностей стала общим правилом. Многие должности еще гораздо раньше являются предметом завещательных («атра») распоряжений.

При чрезвычайной широте «понятия должности» это неизбежно должно было создавать в семейственном праве привилегированное положение для старшего сына, который один наследовал должности. Ни в чем другом древнейшее семейственное право не уклоняется от обычной нормы. На существование в Египте «материнского права» («Muterrecht»), т. е. на отсутствие права наследования по мужской линии, нет решительно никаких указаний. Уже древнейшие надгробные надписи свидетельствуют о наследовании по обеим линиям. Нередко встречающееся в текстах упоминание только матери, несомненно, находится в связи, с одной стороны, с ее качеством как дочери-наследницы (в наследовании должностей), с другой стороны — со стремлением семьи жены бороться с влияниями полигамии[122], которое (стремление) вызывало необходимость путем контракта обеспечить положение невесты как «главной жены», «большой жены», а ее детей — как единственных или хотя бы в определенной мере обеспеченных наследников, и, наконец, также в связи с вопросами о равенстве по происхождению. «Сын такого то X, сделанный (sic!) от такой-то Y», это — корректное выражение для отчества. Позднейшее благоприятное правовое положение женщины (фактическое положение женщины сильно колебалось в разные исторические моменты и, очевидно, было различно в разных классах общества: «я — женщина» есть формула политического подчинения) было, конечно, дальнейшим последовательным развитием указанной практики в связи с ослаблением военного духа в египетской нации. Там, где вообще существует частное право наследования, женщина равноправна с мужчиной и сохраняет, насколько можно судить по существующим источникам, свою правовую дееспособность до времен Птолемеев. Уже в IV тысячелетии до P. X. муж оставляет ей по завещанию имущество с тем, чтобы она разделила его между своими детьми по своему усмотрению, и сын (в надписи Mten’a) получает землю по завещанию — «amitper» — от матери. Часто встречающиеся браки братьев с сестрами, очевидно, имеют целью — «вверху», как и «внизу» — избежать раздробления имущества (в доме фараона это практиковалось также и для сохранения чистоты крови).

Если проследить через ряд поколений названия земельных комплексов, сохранившиеся на фамильных гробницах Древнего царства (в Нижнем Египте), можно видеть наглядно, какого громадного скопления земельных владений можно было достигнуть искусной брачной политикой, соединявшей брачными узами по возможности членов одних и тех же родов (Ргос. Bibl. Arch. XVII, стр. 244). Там встречаются массовые скопления земельных владений (видимо, разбросанных по разным местам), которые переходят из рук в руки, главным образом, по наследству (и по женской линии) и путем передачи их сыну, но увеличиваются и другими, не столь ясными для нас путями — в то время, главным образом, очевидно, путем ленных пожалований или дарений со стороны царя. Хозяйство уже в древнейшие времена ведется на них с помощью колонов, и депутации от них, отправляемые на похороны владельцев отдельными деревнями, изображены на их гробницах. Хозяйство здесь, по-видимому, барщинное (Fronhofs-Wirtschaft) (наряду с арендой земли несвободными колонами).

В подробностях почти все еще является пока не установленным. Очевидно лишь одно, а именно то, что разбросанные по всем областям домены и колоны царя, его казначейства, хлебные склады, скотные дворы и арсеналы составляли экономический скелет государства. Но на все это, со временем, все более и более накладывается заметный феодальный отпечаток.

II.

Среднее царство

Царские областные правители (номархи) наделены на правах ленного владения доменами и выдачами натурой из царских магазинов, юридически ясно отграниченными от аллодиальных доходов[123] и земельных владений чиновника.

После периода партикуляристической[124] анархии, предшествовавшей новому объединению страны под главенством Фив (этого исконного очага частного крупного землевладения (der privaten Grundherrschaften), они образовали в Среднем царстве (XII, XIII династия на повороте между II и III тысячелетием) совершенно естественным путем фактически наследственную феодальную аристократию. Точно так же и храмы присвоили себе массы земли и людей. Крупные феодальные поместья (Grundherrschaften), управляемые бюрократически наподобие настоящих государств, с писцами и т. п., состоящие из множества деревень с платящими подати крестьянами, с приученными к военной дисциплине и разделенными на несвободные профессии рабочими — встречаются поместные плотники, столяры, гончары, кузнецы — затем стада, насчитывающие тысячи голов скота, да сверх того выдачи натурой (Tantiemen und Deputaten) из принадлежащих храмам и царю имений, которыми они должны были управлять, — таковы владения номархов, делавшие их всемогущей в социальном отношении аристократией. Из поместных амбаров — помещичьих или царских магазинов — выдается крестьянам зерно на семена, в амбары доставляется новая жатва, т. е. соответствующие ее доли. Во всяком случае уже в то время существует система «uput» — занесения в списки всего личного состава каждого дома с целью определения числа обязанных исполнять барщину голов («capitatio plebeja»[125] на языке римской императорской эпохи). По-видимому, в принципе эта система распространялась на всю страну.

Существовало ли повсюду однообразное регулирование барщины, с уверенностью сказать нельзя. В отдельных деревнях барщинник выходил на барщину и обрабатывал известный участок барской земли — «ahuit» — по указанию царского управляющего. Писцы при этом были свободны от барщины. Около царской резиденции и при больших царских магазинах находились окруженные каменной стеной мастерские, которые иногда являлись и рабочими казармами. Несшие барщинную повинность делились на партии по 5 и 10 человек и, по-видимому, работали по сменам, причем обычная смена длилась два месяца за вычетом праздников. А если, с другой стороны, государственная земля делилась на низменную, болотистую, и на высоко лежащую, степную, землю, и каждый рабочий получал по 10 арур (81/₂ на степной и 11/₂ на болотистой земле), то надо полагать, что. речь здесь идет о наделении барщинников землей на правах колонов. Крупные феодальные землевладельцы (grosse Grundherren), очевидно, вели хозяйство по существу на тех же началах, что и фараон.

Ведение собственного хозяйства на лучшей земле и сдача худшей земли зависимым крестьянам (an leibeigene Bauern) за барщину или за фиксированные оброки, — эти два способа эксплуатации земли существовали, вероятно, рядом, и, видимо, не всегда можно провести между ними ясную границу; крестьяне, очевидно, просто отчасти превратились из государственных барщинников (Staatsfröner) в помещичьих барщинников (grundherrliche Fröner); возможно ли (и имеет ли какое-нибудь практическое значение) деление крестьян на зависимых (leibeigene), с одной стороны, и лично свободных, но прикрепленных (schollenfeste) к земле, с другой, по-видимому, решить невозможно. Может быть, единственное различие, которое все же можно хотя бы приблизительно (а отнюдь не точно) провести между по меньшей мере 24 названиями, выражающими (см. выше) личную подчиненность вообще, без специального обозначения профессии, по-видимому, сводится к тому, что клиенты или зависят лично от своего господина и эксплуатируются в его собственном (реальном или предполагаемом) домохозяйстве (Haushalt) (schemsu, baku, sodmu, keri-dot, amu, ketu), или же они — glebae adscripti (прикреплены к земле) (по Байо: honu, meratiu, nesitiu, satiu, sidiu, samdotu, uhuitiu). Крестьянину иной раз грозят, в случае, если он будет продолжать уклоняться от исполнения своих обязанностей, «перевести» его в самый низший разряд: awaitiu (простые сельские зависимые батраки).

И в отношении к государству повинности принимают такую форму: всякий, кто владеет землей или занимается Промышленностью, обязан с них платить подати: крестьянин — земельные подати, ремесленник — подать за разрешение заниматься ремеслом и подать с самого ремесла в форме продуктов своего ремесла. Кто не может платить своих податей, тот попадает вместе со своей семьей в кабалу к фараону и с той минуты несет барщину по указанию властей. Но, несмотря на эти разграничения, одно остается неизменным: все плательщики податей в такой же малой мере самостоятельны, как и рабочие, так же подвергаются контролю и наказанию, как и они, и, как и они, принадлежат к презираемому общественному классу.

Дружинникам царя, которые теперь выступают в качестве профессиональных солдат, может быть, соответствовали дружинники вассалов.

Относительно храмов является, по-видимому, твердо установленным, что их земля и, прежде всего, принадлежавшее им право отправлять отдельные функции и получать за это пошлины (и, в определенных случаях, вносимые платежи) переходили по наследству в качестве окладов к отдельным жрецам, сама же земля — добровольно или недобровольно — отдавалась также другим землевладельцам (Grundherren), которые в таком случае со своей стороны делались господами принадлежавших храму колонов.

III.

Новое царство

Не введение по существу принципиально новых учреждений, а одностронне направленное дальнейшее развитие старых находим мы в тот момент, когда после долгого мрака, окутывавшего владычество бедуинов[126], Египет снова выступает на авансцену истории. Теперь он стал последовательно организованным на началах принудительного отбывания подданными натуральных повинностей единым государством (Fronstaat), в котором землевладельцами (Grundherren) рядом с фараоном остаются почти одни только храмы, и которое, по-видимому, с большой постепенностью превращается в бюрократическое, опирающееся на литургии государство (Leiturgiestaat) времен Птолемеев.

«Новое царство», начавшее свою историю с борьбы XVIII династии против чужеземного владычества «пастушеских царей» около середины II тысячелетия до P. X., пока оно было национальным государством, т. е. до конца царствования Рамессидов[127] включительно, относится к Среднему царству так же, как Московская великокняжеская Русь после свержения татарского ига относится к расчлененному на сословия государству домонгольского периода, имеющему своим центром Киев: феодальные образования, ленная аристократия и все или большинство крупных поместий (Grundherrschaften) исчезли. Большая часть земли находится в руках фараона. Другая, но притом лишь меньшая, часть всех земельных владений сосредоточилась благодаря дарениям в руках храмовых жрецов. С другой стороны, в связи с большим территориальным расширением страны, явившимся результатом войн, совершался массовый ввоз в страну военнопленных, которыми «полны военные магазины». И теперь царь продолжает раздавать заслуженным должностным лицам в ленное владение землю — большей частью в умеренном размере — и по нескольку рабов. Часть царской земли считается доменами фиска[128] и обрабатывается для надобностей домохозяйства царя. И вся остальная (не присвоенная храмами) земля считалась прежде, на основании показаний книги Бытия и греческой традиции, отданной крестьянам царем за известную долю дохода. В настоящее время известно, что египетский земельный налог взимался не пропорционально количеству земли, а в виде фиксированной суммы; только колоны платили из части продукта.

Самое позднее в царствование Рамессидов вошло в обычай, вероятно, по образцу служебных ленов азиатских царей, знаменитое наделение землей войска, в основу организации которого была положена система обеспеченных землей литургий.

Земельные владения храмов и воинов являются владениями на вечном праве собственности, только связанном с функцией, зато освобождающем от общих повинностей, обязательных для остального населения. Властители Древнего царства предоставляли себе право раздавать заслуженным чиновникам лены на принадлежавших храмам территориях, — образ действий, который с течением времени, наверное, становился все более и более невозможным (относящийся сюда материал более близко мне, впрочем, не знаком); во всяком случае, позднейшие попытки секуляризации (см. ниже) привели, очевидно, к тяжелым конфликтам. Участки земли, раздаваемые в ленное владение воинам (μάχιμοι[129]), невелики — около 31/₃ га во времена Геродота[130] — легкое вооружение не требовало никаких расходов на экипировку; члены этой «касты воинов» участвовали в гражданском обороте (am bürgerlichen Erwerb), как и эллинистическое, наделенное ленами войско клерухов; они могли сдавать свою землю в аренду и занимали очень различное положение.

В эту эпоху одновременно существуют: 1) царская гвардия и навербованные наемники, 2) затем, посаженные на землю «та» («та» = μάχιμοι); 3) иногда ad hoc[131] призванные и вооруженные колоны фараона, посаженные на землю воины, по годам службы разделяемые на seniores и juniores[132]; затем 4) храмовые ополчения, образованные из принадлежащих храму колонов, и, наконец, 5) областное ополчение (ландштурм). Таким образом, здесь войско есть по существу войско из людей зависимых (ein Hörigenheer). Царским матросам, когда они были иностранцами, выжигали клейма, как (может быть, см. выше) ассирийским, посаженным на землю воинам.

Все управление, как царское, так и храмовое, носит бюрократический характер и находится в руках по большей части зависимых (leibeigene) писцов, а не в руках наследственной аристократии, какой прежде были номархи.

Численность жрецов, их значение и их замкнутость растет. В Древнем царстве жрецы составляли самостоятельную профессию лишь в зачаточном состоянии; в Среднем царстве они набираются уже преимущественно в порядке наследственного перехода должности; в Новом царстве они разделяются на филы, принадлежность к сословию клириков (а не конкретная должность) переходит к сыновьям, (если они к нему пригодны). Хотя и филы, видимо, никогда не были замкнутыми и пополнялись также и путем принятия в свою среду людей посторонних (существовал также и connubium [брак] с другими слоями общества: следовательно, не существовало никаких признаков «касты»), тем не менее, жрецы с течением времени образовали собственное, взявшее в свои руки воспитание детей чиновничества, тесно связанное с этим последним, нередко благодаря и родственным связям, и совмещению светских и духовных функций, чрезвычайно влиятельное сословие, которое умеет сделать тщетной всякую попытку фараонов эмансипироваться от его власти, так как противовеса в виде светских феодальных родов теперь почти что не существует.

В царствование Рамзеса III[133] мы находим богатейшие владения храмов, с массой людей и соответствующим количеством земли и скота (цифры доходят до сотен тысяч), а также собираемые храмами подати (в виде тканей и т. п.). «Белый дом» храма является центром его управления. У храма есть свои контролеры для наблюдения за полевыми работами его колонов. «Первый пророк» одного большого храма хвалится своей «заботой о потомстве крепостных». Уже в древности храм Аммона в Фивах[134] славился своим на весь мир неслыханным богатством и, конечно, не без основания, хотя, как доказал Эрман, размеры, в частности, земельных его владений были преувеличены эллинами. Нередко 3/₄ и 4/₅ военной добычи отдавались богам.

Земля, принадлежавшая храмам (конечно, так же, как и царская, и вся остальная земля), была измерена и делилась на луговую и степную землю, пахотную, огородную и землю под виноградники. У храмов, после царя, наибольшее число ремесленников — в качестве прикрепленных к земле держателей — и они ведут внешнюю торговлю на собственных кораблях (упоминаемые в надписях лишь временно находящиеся на службе у храма люди, очевидно, волонтеры, а не наемные рабочие; впрочем, свободные наемные рабочие, получающие вознаграждение натурой, по-видимому, бывали на службе и у фараона, хотя смысл обоих Gurob’ских папирусов, комментированных Гриффитом, вызывает сомнение, а перевод одного из них, наверное, неправилен: ведь невозможно же, чтобы служанке в виде вознаграждения за 24 дня работы в числе других вещей дали вола).

Существовали ли уже в Древнем Египте вошедшие в обычай в эпоху Птолемеев большие ежегодные синоды принадлежащего к клиру в собственном смысле высшего жречества, этого, по-видимому, на основании данных источников доказать нельзя. Быть может, их развитие (как и еврейского синедриона[135]) есть продукт, с одной стороны, иноземного владычества, которое желало найти себе опору в теократии, с другой стороны, они могли быть в данном случае и органом реакции против него. Во времена фараонов фараон формально является сюзереном[136] (Lehensherr) жрецов, и позже (например, во времена Птолемеев) ему принадлежит решающая власть (das Exequatur).

Царский ойкос со своими многочисленными должностными лицами удовлетворяет свои потребности (т. е. потребности двора и государства) в принципе по способу натурального хозяйства. Каждый из отделов управления, заведующий доменами, храмами, магазинами и постройками, имеет свой штаб организованных на военный лад барщинных работников (Fronarbeiter), которым выдаются рационы из царских кладовых, — а то и утаиваются, как это видно из забастовок, вызванных голодом и невыдачей рациона. В изданных Шпигельбергом счетах магазинов царского двора в Мемфисе зарегистрирована выдача муки пекарям — очевидно, несвободным и работавшим на дому, потому что там же далее значится и доставленние в эти магазины этими же пекарями хлёба (значительно больше 100 тыс. солдатских черных хлебов в 3 месяца, 480 хлебов одного сорта на день) с указанием пропажи. Точно так же заносится в книги выдача корабельного леса, кожи (предводителям наемных войск), одежды неграм-невольникам, негров-невольников «магнатам» для услужения. У фараона в его собственных ригах молотят то, что он получает в качестве десятины натурой или собирает с полей, обрабатываемых барщиной; рабочих кормят хлебом из царских магазинов: здесь, следовательно, мы имеем дело с собственным производством фараона. В случае же неурожая не только рабочим, но и крестьянам — как теперь в России и в древности в Месопотамии, — выдается хлеб из магазинов для пропитания и на семена. И едва ли возможно было бы установить каждый раз, были ли рабочие, употребляемые фараоном при постройках, рабами, или же все они, или часть их были привлечены к работе в силу общей государственной барщинной повинности. «Рабочие» имеют жен и детей, составляют довольно обширный слой населения; нередко среди них встречаются и грамотные. От крестьян они, видимо, отличались только тем, что они или вовсе не имели предоставленной им в долгосрочное пользование земли (с которой они платили оброк), или же имели ее в меньшем размере. Царские «мастерские», это (несомненно) — прежде всего, кладовые, в которые доставлялись продукты возложенной на крестьян побочной ремесленной работы (для которой крестьянин находил время благодаря упомянутой выше особенности египетского сельского хозяйства), произведенные им или в домашнем производстве, или в условиях «несвободного домашнего труда» («unfreie Heimarbeit»). Но каково было правовое положение ремесленников и крестьян во времена национальных династий, это, понятно, совершенно невозможно установить с достоверностью. Позднейшие условия при последних династиях перед персидским владычеством не могут иметь здесь решающего значения, потому что в промежутке проходит полоса ассирийского владычества; кроме того, имевшая перед тем место борьба между еретиком Аменхотепом IV[137] и жрецами Аммона должна была произвести сильные потрясения основ традиции.

Потребности царского домохозяйства (в широком смысле слова) удовлетворяются при помощи барщинного труда и податей всего населения. Когда мы иной раз слышим о будто бы новых порядках в землевладении, то речь идет, несомненно, о новых порядках в обложении повинностями. Царь неоднократно издает приказ, чтобы чиновник распределил работу на барщине «сообразно с ремеслом каждого», или чтобы он установил «порядок всего населения данного округа и «разделение его на народные классы», т. е. производил дальнейшее составление податного кадастра. Для больших построек и для работ в каменоломнях снаряжаются, как в старые времена, целые огромные экспедиции барщинников: однажды при Рамзесе IV[138] было вызвано 9268 человек, из них 5000 воинов и 2000 колонов фараона. При этом, как при военном наборе, так и при наборе на барщину отличают «старый народ» от «молодого народа». И точно так же, как войско пестрит чужестранцами, так же точно пестрит ими и состав колонов: царь — уже Аменхотеп — велит, совершенно так же, как и ассирийские цари, «включить пленных в ряды своих подданных». Принятие в число участников экспедиции на золотые прииски на верхнем Ниле, связанной с колоссальной тратой людей, считалось наказанием.

Занесение в списки кадастра всего населения дало возможность вместо сельских общин облагать податями и литургиями, связанными с владением землей, непосредственно отдельные семейства: в таком случае и положение «hir’a», если только он действительно, как уверяет Ревилью, есть старший в семье (старший сын, брат, и т. д., а не, скажем, феодальный землевладелец), в наследственном праве того времени (он играет руководящую роль при разделах) объяснялось бы тогда, кроме влияния наследования должностей (см. выше), также и той ролью, какую играли здесь и фискальные интересы (но все это еще не ясно). Как обстояло дело с отчуждаемостью земли (за пределы семьи) в начале Нового царства, после исчезновения феодальных землевладельцев (Grundherren) прежних времен, остается под сомнением. Правда, в одном часто цитируемом «крестьянском рассказе» (возникшем в эпоху, предшествующую «Новому царству») фигурируют крестьяне, которые хотят продать свои дома. Но во всяком случае принадлежащая крестьянину пахотная земля и хозяйство профессионального ремесленника в принципе и здесь опять-таки являются коррелятом литургии, т. е. податей. Ввиду этого «наследственность» земельного владения была перед лицом фараона условной. Это соответствует тому положению, которое занимало население, не находившееся ни в привилегированном положении жрецов, воинов, ленников, чиновников, писцов, ни в положении безземельных зависимых, состоящих в услужении непосредственно у фараона или у привилегированных классов.

Долгое время верили в существование «каст» в Египте (благодаря, в особенности, Геродоту). Между тем «наследственность» профессий сводится к упомянутому выше фактическому переходу литургий и податных повинностей «крестьянского» (в русском значении этого слова) населения, поскольку эти повинности связаны с землей или ремеслом. Она не означает, поскольку с профессией не связана религиозная «нечистота», образования каст ни в смысле воспрещения connubium’a [брака], ни в смысле цеховой замкнутости профессий. Таким образом и «каста» воинов состоит из крестьян, на которых возложена литургия, заключающаяся в том, чтобы быть готовыми стать в ряды войск по первому призыву, и которые, конечно, должны, подобно казакам, регулярно заниматься военными упражнениями. И вообще доступ ко всякой профессии в принципе, по-видимому, оставался свободным. А что действительно сделалось в Египте наследственным в сфере имущественных прав (Erwerbsrechte), так это отнюдь не цеховое «право на работу», а определенные роды рент: земельные ренты, ренты в форме окладов жалования, ренты в форме поступлений в определенных случаях и пошлин.

Наследование государственных должностей в Новом царстве совсем отошла на задний план перед чисто бюрократическим «повышением» чиновников; точно так же и жречество при Рамессидах переходит (см. выше) в ведение писцов. Несмотря на это, внутри этого бюрократического механизма каждый в отдельности естественно смотрел на свое место, например, на место «набольшого»[139] одной из упомянутых выше групп рабочих (прототип греческого ήγεμών τοΰ έργαστηρίου[140]), как на «обеспечение», как и теперь на это смотрит каждый чиновник: наместники хвалятся иной раз, между прочим, и тем, что «ни у кого не отнимали его группы рабочих». Но юридически в принципе существовала, конечно, неограниченная сменяемость должностных лиц. Однако, некоторые функции, например, имеющие отношение к очень важному в религиозном смысле обряду погребения (как, например, профессия «бальзамировщика трупов»), как связанные с распоряжением местами погребения, действительно стали совершенно неотъемлемо принадлежать на правах собственности определенным лицам и исстари юридически рассматривались как объекты наследования и предмет распоряжений inter heredes[141], из которых каждое нуждалось, однако, в согласии заинтересованного в повинностях, связанных с данной должностью, землевладельца (каковым является государство или, в большинстве случаев, храм).

Благодаря обширности царских и храмовых земельных владений, памятники говорят обыкновенно о владениях людей, сидящих на земле фараона или на храмовой земле (nefer hotep) в качестве ленников или колонов. Поэтому в них распоряжения, в частности распоряжения о порядке наследования, но также и передача земли отдельным лицам, например, жрецам, совершаются с согласия одного из этих двух крупных землевладельцев (Grundherrn), как раз в противоположность контрактам о передаче земельной собственности в древнейшую (Тинитскую) эпоху (но зато в полном соответствии с порядком передачи ленов, находящихся в руках государственных чиновников, в частности номархов, в Древнем царстве). Нуждались ли и другие акты передачи прав на землю в особой концессии, нельзя утверждать с полной достоверностью, но, впрочем — именно в эпоху теократии (конец эпохи Рамессидов) и для отчуждения за пределы семьи — это представляется возможным. Скотом (и иной раз рабами), принадлежавшим колонам, можно было распоряжаться, по-видимому, лишь с согласия землевладельца (Grundherr). Сами колоны, конечно, были прикреплены к земле, но, по-видимому, подлежали юрисдикции государственных судов.

Тем, что право на землю в действительности было главным образом обязанностью (исполнять связанные с владением землей повинности), вполне удовлетворительно объясняются те остатки семейного уклада, которые можно наблюдать еще и в гораздо более позднюю эпоху: например, упомянутое выше (предполагаемое) положение старшего (или старших), как представителя семьи перед государством (или храмом, или землевладельцем) (Grundherr). Сюда же относится также и находящееся в связи с этим иногда встречающееся понятие о владении, как о семейном владении, встречающееся иногда, но не господствующее общее хозяйство (Kommunionwirtschaft) (судя по домашним хозяйственным записям) и связанные с этим права на наследство и права ретракта (обратной покупки), которые или старались совсем парализовать, отчасти с помощью заклятий (durch Huchformein — к этому средству прибегали привилегированные сословия, имевшие право быть представителями бога на земле и потому имевшие право и заклинать, отчасти испрашиванием божественной санкции при разделах наследства), или принимали в расчет, упоминая в виду этого в контрактах детей. Сюда же примыкает и то, очевидно, связанное с существованием этих семейных общин, явление, что арендаторами земли (даже при аренде мелких участков) очень часто являются товарищества (представитель и его сотоварищи). Сюда же, наконец, может быть, относится и то, что еще и в позднейшее время при передаче земельных участков из одних рук в другие избегали упоминать цену: Ревилью, может быть, и прав, утверждая, что в этом сказывается принципиальный момент: право на землю, как неразрывно связанное с повинностью, не есть предмет обмена — только путем полюбовной сделки между членами семьи можно менять временного пользователя. Но, по-видимому, были и сакральные причины, препятствовавшие признанию особого положения денег как средства обмена: эпоха Древнего царства не знала денег, и ставшие стереотипными схемы допускаемых религией контрактов, позволявшие только обмен земли на землю или простую передачу («дарение»), может быть, имеют с этим связь. Мы начинаем чувствовать твердую почву под ногами лишь во времена Амазиса[142], т. е. когда национальный характер Среднего царства уже изменился благодаря иноземному владычеству.

После эпохи Рамессидов развитие, по-видимому, двигалось вперед среди противоположных течений, обусловленных сменявшимся господством то азиатских, то эфиопских влияний. Иноземное влияние объясняется окончательным устранением, благодаря созданию постоянного наемного войска, и без того изначально слабо развитого национального ополчения и все возрастающим значением состоящего по преимуществу из иноплеменников профессионального войска, которое служило опорой владычества фараона. Перенесение в Египет азиатской военной техники — коня и боевой колесницы — в эпоху господства гиксосов и в период последующих завоевательных войн привели к возникновению класса профессиональных воинов. Затем владычество сменявших друг друга иноземных племен привело к тому, что чем дальше, тем все более и более, по крайней мере фактически, иноплеменные солдаты и нередко крепостные (Leibeigenen) царя вместе с жрецами делили между собой власть над страной, со времен ассирийского завоевания никогда более на сколько-нибудь продолжительное время не видевшей свободы. Захват власти жрецом Аммона, затем ассирийская и эфиопская династии, в промежуток захват власти Бокхорисом, затем греческие влияния при Амазисе, далее, после персидского завоевания, борьба эфиопской, персидской и поддерживаемой греками туземной династий[143], приводившая нередко к отделению на долгие времена Верхнего Египта от Нижнего, — все это не давало установиться в Египте сколько-нибудь прочному политическому порядку вплоть до времен Лагидов. Тот тип, какой представляет собой страна при их режиме, в смысле меры свободы оборота, создался, конечно, лишь постепенно. Греческая традиция приписывает именно Бокхорису основные нововведения, изображая его наподобие эллинских «эйсимнетов»[144]: допущение очистительной клятвы, уничтожение долговой кабалы и, прежде всего, свободную отчуждаемость земли. Может быть, способ, каким Ревилью старается установить это, отчасти свидетельствует о богатстве его фантазии, но все-таки, по-видимому, не подлежит сомнению, что развитие менового хозяйства (Verkehrswirtschaft) было делом прежде всего азиатских влияний и затем антитеократической нижнеегипетской тирании, с которыми боролась теократия жрецов Аммона, опиравшаяся на захвативших престол эфиопов и на частью эмигрировавшую в Эфиопию касту воинов. Приблизительно во времена Бокхориса начинают появляться демотические контракты вообще и контракты о передаче земли в частности. Таким образом, действительно, по-видимому, произошла перемена в праве, регулирующем оборот, и, в частности, в земельном праве, даже, пожалуй, и секуляризация земли, с чем совершенно согласуется факт сожжения Бокхориса, как святотатца, восторжествовавшими сторонниками жреца Аммона (который является представителем принадлежащей богу верховной собственности на землю).