Проказы разума

Я коротко рассказал врачу о том, что случилось со мной, а также рассказал о моем самочувствии.

Врач записал так называемый анамнез – рассказ больного о своей болезни, потом, оторвав взгляд от монитора, перевел его на меня.

– А теперь вспомните, пожалуйста, события, которые предшествовали тому моменту, когда вы пришли в ординаторскую и позвали меня на помощь к Леониду Шутову.

Я пересказал Фролову все, что он требовал. Эту часть нашей беседы он не записывал, молча выслушал с видом удовлетворенного человека кивнул, а затем заявил:

– Игорь Степанович, я бы очень хотел, чтобы вы об этом случае помалкивали. Не следует будоражить лишний раз страстями обитателей отделения. Прошу вас не говорить никому – ни больным, ни врачам, ни медсестрам.

– Не вопрос, – пожал я плечами и тут же вспомнил, что уже рассказал Георгию Сухареву, который, с его жаждой деятельности и излишней разговорчивостью, обежал всех в отделении и растрезвонил. Но, как говорится, слово не воробей, вылетело – не поймаешь.

– А если вдруг придет следователь? – поинтересовался я.

– Если придет следователь, разумеется, вы должны говорить ему всю правду и отвечать на все его вопросы, – чуть заметно покривил в усмешке Андрей Михайлович губы. – Но я не думаю, что следователь нас посетит. В больнице, случается, умирают пациенты, так что это, можно сказать, ну, не рядовой, но обычный случай.

В этот момент дверь отворилась, в комнату вошла Люба и положила на стол перед Фроловым лист бумаги.

– Результаты дуплексного сканирования артерий, Андрей Михайлович, – проговорила она, развернулась и вышла из ординаторской.

– Ничего серьезного? – спросил я после того, как доктор дочитал до конца результаты обследования моих артерий.

– Да так, мелочи, Игорь Степанович, – ответил Фролов. – Бляшки пять процентов, это ерунда. У вас, в общем-то, ничего серьезного.

– Ну, так инсульт у меня все-таки был?

Прежде чем ответить, врач побарабанил пальцами по столу, видимо, соображая, как мне, дилетанту в медицине пояснить, что же со мною случилось. Наконец, очевидно, выстроив в голове ответ, сказал:

– Как такового инсульта у вас не случилось. Иными словами, в полной мере он не проявился, мы вовремя блокировали его. Вообще инсульт бывает двух видов – ишемический и геморрагический. Геморрагический от слова гемо – кровь. Это отрыв или разрыв сосуда, кровоизлияние в мозг. А ишемический – закупорка сосуда вследствие, скажем, образования бляшек или тромба, который закрывает просвет, и кровь перестает поступать к определенному участку головного мозга. У вас в результате аварии, по-видимому, на короткое время было нарушено мозговое кровообращение, а теперь оно восстановилось… Я понял, к чему вы опять завели этот разговор – к выписке. Но я вам уже говорил, что если уж попали сюда, то две недели придется у нас отбыть. Вот, пожалуй, и все, что я могу вам сказать, Игорь Степанович.

На этом разговор с врачом Фроловым был закончен. Я поднялся, откланялся и вышел за двери ординаторской.

«Что же значил разговор Фролова с Любой?» – думал я, шагая в палату. Я уже упоминал, что подрабатываю частным сыском, ибо у меня аналитический склад ума, вот и сейчас помимо моего желания у меня сработал рефлекс сыщика на происшествие – смерть Леонида Шутова. Возможно, если бы он лежал в какой-либо другой палате, я не стал бы размышлять над его кончиной, но поскольку его смерть каким-то образом коснулась и меня – он умер на моих глазах, я вызывал медсестру и врача, то, разумеется, я стал размышлять по этому поводу. «Выходит, Леонид, возможно, умер не своей смертью, а его отравили, добавив в емкость, приготовленную для Шутова, яд, который потом вместе с жидкостью из капельницы попал в его вену. Господи, но кому нужен Леонид, чтобы травить его? Однако возникает вопрос: зачем же тогда врач так упорно желает, чтобы я и медсестра помалкивали о несчастном случае? Хотя логично, Фролов и медсестра любовники, и доктор всеми силами пытается прикрыть девушку. Ладно, посмотрим, как дальше будут развиваться события», – решил я и вошел в свою палату.

В ней хлопотала медсестра Люба, ставила капельницу Георгию Сухареву, но, завидев меня, она указала глазами на штатив с системой капельницы и объявила:

– Ложитесь, Гладышев, в свою кровать, и я поставлю вам капельницу.

Я вспомнил разговор Любы и лечащего врача Фролова, откуда явствовало, что, возможно, Леонида Шутова отравили, подсыпав в препарат для капельницы какой-то яд. А потому категоричным тоном сказал:

– Нет, нет, спасибо, мне не нужна никакая капельница.

– То есть как это не нужна? – Девушка, закрепив на руке Георгия пластырем иголку, разогнулась.

– А вот так! – Я развел в стороны руки, будто акробат, только что сделавший сальто и кланяющийся зрителям. – Я здоров как бык. Обойдусь!

Люба возмущенно вскинула брови.

– Но тогда какой смысл вам здесь лежать? Вас же запросто выпишут из больницы за нарушение режима.

Я с гордым видом сел на свою кровать и объявил:

– Пусть выписывают, я не против.

– Да ладно, Игорь, тебе артачиться! – вклинился в разговор Георгий Сухарев. – Люба свою работу выполняет. Чего ты здесь выпендриваешься-то?

«Тебя-то кто за язык тянет?» – подумал я неприязненно, но промолчал.

Люба заметила:

– Выпишут, Гладышев, и больничный лист не дадут.

Пусть уж лучше мне прогулы поставят, чем отравят и свезут на кладбище, хотел сказать я, но сдержался. Вслух же произнес снова категорично:

– Мне не нужен больничный.

Наконец медсестра догадалась, в чем дело.

– Давайте, Игорь Степанович, выйдем из палаты, – проговорила она елейным тоном.

Когда женщины со мной так мило разговаривают, я ни в чем не могу им отказать.

– Хорошо.

Вместе с девушкой мы вышли в коридор.

– Вы все же подслушали мой разговор с вашим лечащим врачом Андреем Михайловичем? – сказала она с иронией и презрением, очевидно, из-за того, что не очень-то жалует людей, прикладывающих ухо к замочной скважине, как, впрочем, и я тоже, но что уж поделаешь, раз довелось услышать.

Я стоял, как в рот воды набрав.

– Подслушивали, да? – то ли утверждая, то ли спрашивая, промолвила девушка вновь.

Я отвел глаза и пробормотал:

– Ничего я не подслушивал.

Люба сузила глаза.

– Врете же! – затем взяла за руку и потянула за собой. – Хорошо, пойдемте!

Я вывернул руку, но повиновался, пошел за Любой, как бычок на веревочке.

Мы завернули за угол и пошли по маленькому коридору, обходя ресепшен с постом медсестры, не как обычно слева, выходя в большой коридор, а справа по малому коридору. Девушка еще раз свернула налево и ввела в комнату медсестры. Здесь стояла кушетка, несколько стеклянных медицинских шкафов со всевозможными препаратами, штативы для капельниц и пара столиков на колесиках. Я остановился у входа, а Люба прошла к одному из шкафов.

– Смотрите. – Она достала из стеклянного шкафа бутылки с жидкостью, ампулы, составила их на стол. – Готовлю препараты на ваших глазах. Вы видите, – она провела рукой над лекарствами, – все запечатано, открываю при вас. – Она довольно ловко с помощью шприца проткнула резиновые пробки, набрала необходимое количество жидкости и перелила ее в определенных, ведомых одной ей пропорциях в пластмассовую емкость. Маркером написала «Гладышев», дала мне новую систему для капельниц и вручила емкость. – Держите и несите в палату, – приказным тоном сказала она, – я поставлю вам капельницу с применением особых мер предосторожности, но при условии, что вы никому не будете говорить о подслушанном вами разговоре между мною и врачом Фроловым.

Ну что же, в общем-то, сделка меня устраивала. Мне ставят капельницу, в которую гарантированно никто ничего не подливал и не подсыпал, а я буду молчать о том, что Фролов и Люба любовники, это раз, и буду помалкивать о том, что, возможно, Леониду Шутову в лекарственный препарат что-то подмешали, это два. Возможно, кто-то и назовет меня эгоистом, мол, главное, Гладышева не отравят, а на остальных ему наплевать. Может быть, это и правда, а может быть, и нет. Зачем поднимать шум на ровном месте. Возможно, это мое воображение и воображение доктора Фролова разыгралось. Вполне может быть, что никто Леонида не травил, а умер он естественной смертью от сердечного приступа. Но как бы то ни было, пока до официальной экспертизы я буду помалкивать.

Развернувшись, я отправился в свою палату, продолжая раздумывать: «А Любе, видать, самой тоже не хочется, чтобы о ее отношениях с Андреем Михайловичем узнали служащие больницы, да и сплетни об отравлении Шутова ей авторитета не прибавят, потому и идет на беспрецедентные меры безопасности при постановке мне капельницы».

Вскоре в палату пришла Люба и стала ставить мне капельницу. Я с покорным видом дал ей возможность вонзить в руку иголку и запустить систему.

Когда она ушла, Сухарев ехидно проговорил:

– Ну что, убедила тебя Любаня капельницу поставить?

Противный все же мужик этот Георгий. Я ухмыльнулся:

– Убедила.

Стоит надеяться, что у него в капельнице нет никакой отравы.

Вскоре активизировались соседи за стенкой – Горелов Петр и Исмаил Рахимов. Оба орали, причем Горелов невнятно, будто с кашей во рту крыл матом, а Исмаил Рахимов кричал по-русски с акцентом, звал какую-то Наташу. А ближе к вечеру Горелов так разбушевался, все порывался встать, что пришедшие нянечки привязали его руки и ноги мягкими ленточками к кровати. Исмаила привязывать не стали, потому что паралич у него был основательный, он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой.

Глава 5

Афазия, или Гришка, гад, гони гребенку!

Утром следующего дня на место покойного Леонида Шутова перевели нового больного. Дмитрий Николаевич Миклухо – следовало из таблички, которую прикрепили к кровати, стоявшей у глухой стены. Это был невысокого роста мужичок сорока пяти лет, с большой лысиной, носом картошкой, сильно выдающимися скулами и полноватыми губами. Ему бы еще бородку и усы, и он запросто мог бы конкурировать с тем мужиком, что на Красной площади, вырядившись в костюм с красной ленточкой в нагрудном кармане, изображает вождя пролетариата.

– Что с тобой стряслось, Дима? – на правах ветерана палаты 1229 покровительственно спросил новичка неугомонный Георгий Сухарев, которому всюду нужно влезть.

– А-а… э-э… – проблеял Миклухо. – У ня-ме зия-афа.

– Что у тебя?!! – вытаращил глаза Георгий, да и у меня от удивления отвисла челюсть.

– Ну, это, сейчас, сейчас, – пробормотал Дмитрий. – А-ф-а-з-и-я!

– Это еще что за чудо такое? – изумился Сухарев.

Лежавший на кровати новичок задрал голову и почесал снизу подбородок.

– Я за-из суль-тин-а ги-сло таю-пу.

– Ничего не понимаю, – покачал головою Георгий. Он даже сел на кровати и тупо уставился на Миклуху.

Я вспомнил, что где-то когда-то слышал про эту болезнь, афазию, но ее носителя никогда раньше не встречал и вот воочию увидел.

– У него из-за инсульта поражены речевые отделы коры головного мозга, – пояснил я. – И потому он путает слоги.

– Да-да, – ткнул в меня пальцем новичок. – Да-прав.

– А-а, правда! – хмыкнул Сухарев. – Черт возьми, чего только не бывает на белом свете, – пробормотал он, имея в виду болезнь Миклухи.

– Вот-вот, – радостно закивал в ответ новичок. – Сам удивляюсь. Но те слова, что я ряю-повто, потом нормально зношу-прои.

– Тебе только шарады загадывать с таким дефектом речи, – хохотнул Георгий, но тут же осекся. – Извини, конечно, Дима, за насмешку. Но уж больно чудно как-то ты говоришь.

– Дно-ла, я чу-хо сказать… э-э… – Он махнул рукой и с тоской поочередно посмотрел на Георгия, потом на меня. Видимо, объяснить он хотел много, да слоги путались, слова не составлялись в предложения, и это раздражало Миклуху, злило и мешало сосредоточиться.

– Тебе скороговорки надо говорить, поговорки всевозможные вспоминать, – посоветовал я. – Тогда, глядишь, речь и восстановиться.

– Точно! – поддакнул Сухарев. – Тебе и говорить побольше нужно. Ты болтай, Дима, не обращай на нас внимания, речь тренируй. Мы тебе поможем.

– Си-спа-бо!

– Ну-ка, повтори: спа-си-бо! – потребовал Георгий.

– Си-бо-спа, – ответил Дмитрий.

Новоявленный логопед покачал головой:

– Нет, нет, еще раз: спа-си-бо!

– Спа-си-бо, – по слогам повторил новичок. – Ага, понял – спасибо! Спасибо, – уже радостно сказал он.

– Ну вот! – довольно рассмеялся Сухарев, и я тоже заулыбался. – Видишь, как здорово получается! Тебя когда инсульт бабахнул? Этой ночью? – поинтересовался Георгий.

Миклухло отрицательно покачал головой.

– Два… дня…назад, – четко выговорил он, – чью-но.

– Ночью! – поправил Георгий.

– Ночью, – послушно, как прилежный ученик, повторил Миклуха. – В боль-ницу при-вез-ли. А чером-ве, после ратабол руг-вд болидго.

Георгий многозначительно посмотрел на меня.

– А ты знаешь, Игорь, он не только слоги путает. Он еще слова вместе объединяет. Я так понимаю, «болидго» – это голова болит. А «ратабол» – работал.

– По-видимому, так, – согласился я.

С грехом пополам наш новый сосед по палате рассказал, а мы, поправляя его, перевели на человеческий язык его нечленораздельную речь. Оказалось, что после работы у Миклухи неожиданно очень сильно заболела голова, потом он потерял сознание, а когда уже пришел в себя, то с ужасом обнаружил, что вместо обычных слов стал лопотать всякую чушь, будто маленький ребенок. Его жена вызвала «Скорую», та приехала, врач поставил диагноз инсульт, и Миклуху отвезли в больницу. Здесь его подселили в палату 1230 напротив нас, в которой тоже два бокса – двух– и трехместный. Все больные в палате, кроме Миклухи, были лежачими, причем в трехместном боксе вместе оказались прокурор, полицейский и вор в законе. В двухместном вместе с Миклухой лежал мужчина в коме, подключенный к аппарату искусственной вентиляции легких, а к его телу прикреплены датчики, фиксирующие его текущее состояние. Поскольку Миклуха более-менее оклемался и в нашей палате освободилось место, то заведующая отделением решила, дабы не усугублять психическое состояние мужика среди лежачих больных, перевести его к ходячим. И еще выяснилось, что у Дмитрия Миклухи в той палате остались кое-какие вещи. Поскольку после инсульта он еще толком не пришел в себя, голова у него кружилась и с координацией было не все в порядке, я вызвался сходить, принести вещи Миклухи.

Я встал с кровати, вышел из палаты и ступил в дверь палаты напротив. Так как я знал, что здесь находятся лежачие больные почти в вегетативном состоянии, то стучать не стал. В левом боксе в самом деле стояли две кровати, но лежал один человек, подключенный к искусственной вентиляции легких и еще к каким-то приборам.

«Васнецов Сергей Анатольевич, 42 года», – прочитал я на табличке, прикрепленной к кровати. Мужчина, лежавший на кровати, казался старше, очевидно, оттого, что осунулся, оброс трехдневной щетиной и кожа вследствие болезни была дряблой, желтоватой, нос заострился, закрытые глаза впали, под ними круги, к узкому вспотевшему лбу прилипли волосы. Жаль мужика, молодой еще. Я быстренько сгреб из тумбочки Миклухи его вещи, в основном туалетные принадлежности, в целлофановый пакет, и в этот момент в «предбаннике» раздались шаркающие шаги.

Я выглянул за дверь – никого. Подошел к соседнему боксу и заглянул внутрь. В точно таком же помещении, как и у нас, стояли три кровати. На всех трех лежали мужчины. Все с закрытыми глазами, все небритые, осунувшиеся, с приоткрытыми ртами. На той, что сразу у входа, была прикреплена табличка «Демченко Евгений Семенович, 49 лет». Кровать слева у окна занимал некий Савельев Вадим Петрович, 56 лет, а справа Посылаев Александр Алексеевич, 45 лет. Кто из них был вором в законе, кто прокурором, а кто полицейским, на табличке не было написано, а потому оставалось только гадать.

Внутри в палате находился Виктор, тот самый мужчина с окладистой бородой, насупленными бровями и ясным взглядом. По своему обыкновению Виктор, очевидно, вновь перепутал палаты и забрел в одну из них, где у него и закончился «завод». Он остановился у одной из тумбочек, склонившись над ней в ступоре.

Я зашел в бокс, приблизился к Виктору, взял его за локоть и развернул.

– Пойдем, дружище, это не твоя палата.

Больной покорно развернулся и, направляемый мною, прошаркал тапочками по боксу, затем «предбаннику» и вышел в коридор. Со слов Георгия я уже знал, где его палата, а потому довел до нее. Потом отправился к себе.

В нашем боксе деятельный Георгий разучивал с Миклухой скороговорку, все слова в которой начинались на букву «г». «Гриша, гад, гони гребенку, гниды голову грызут». Причем Дмитрий никак не мог запомнить слово «голову» и все говорил «гниды волосы грызут». Сухареву терпения учить Миклуху не хватало, он торопился, злился, отчего Дмитрий еще больше сбивался.

– И что ты все время гэкаешь? – возмутился он, тараща на своего «ученика» глаза. – Ты же не хохол, а русский, говори не «гэ», а «г».