Эпизоды одной давней войны

Мальчик уже причесанный и в штанишках, такой вынутый из лужи мокрый воробушек, упирается, идти не хочет против матери, хочет остаться тут, но они ведут его с собой, беленькое, махонькое, свое, трепещущее знамя. Они выскажут ей все, вот сейчас - дверь откроется.

— Стой, куда? - на пороге солдат. Солдат не пускает, его пытаются оттеснить, но он выхватывает меч и бьется, его убивают, но поднимается шум, свара. Кого-то из готов ранят, и он ревет, как медведь на цепи.

У следующих дверей уже с десяток солдат с офицером. Сюда сбегается весь караул дворца, мечи обнажены.

— Заговор!

— Какой там заговор, пришли поговорить.

— Пришли поговорить, а солдат убит.

— Да что солдат, когда тут такое: наследника порют!

Офицер скрывается в дверях и долго выясняет.

— Ладно, пусть они заходят. Нет, я сама выйду к ним, обеспечьте безопасность.

— Пять шагов назад, оружие сдать.

Они нехотя пятятся, но мечи сдать отказываются:

— Ничего не сделаем, клянемся Теодорихом, поговорить пришли.

Амалазумта вышла. Платье-колокол с пояском, разрез по бедру, широкие недлинные рукава, золото, браслеты-змеи. Хороша, но кого охмурять? Этих малограмотных старперов, которые ломают из себя великих политиков, в то время как во всю свою жизнь только и умели, что с варварским воплем бросаться на врага, лучше их вооруженного, лучше их обученного, и каким-то чудом, не без помощи фанатизма, его побеждать - все искусство.

Та политика ковалась в бою, единственный ум - храбрость, единственное достоинство - преданность. Они выделились при Теодорихе, в эпоху, которая больше всего на свете нуждалась в острых клинках, а когда клинки уже давно вложены в ножны и на глазах у всех торжествует дело мира, они остаются у кормила, погромыхивая былыми авторитетами.

— Ну, я вас слушаю.

Вперед выходит старший, самый авторитетный. Речь не красна, но каждое слово звучит обдуманно.

— Я говорю, как могу, с болью в сердце, государыня.

— Мне не надо вашей боли, сердце - глупо, - не удерживается она от замечания. - Я лучше вас знаю, что надо мальчику, я лучше вас чувствую его сердце, я - мать ему.

Конечно, конечно, никто не отрицает, но наряду с тем, что она мать, они, государственные мужи, пришли просить у нее свою долю - право на опеку. Мальчик давно нуждается в мужском воспитании. Пусть она прививает ему свои идеи, а они будут прививать ему свои. Пусть, в конце концов, он сам выберет. И почему так необходимо заставлять его изучать Цицерона? Сам великий Теодорих никогда не упоминал этого имени и завоевал императорскую власть без всяких наук. Это ли не аргумент в их пользу!

Хорошо, она подумает.

— Я подумаю, - говорит она, - и вам будет сообщено о моем решении.

У них хватает твердости возражать. Никаких уступок, сегодня они уступят, завтра их, или кое-кого из них - на кол.

— Нет, государыня. Мы пришли к тебе с готовым решением, изволь нам дать сейчас свое.

Свара, оказывается, только начинается. Они торгуются по пяти пунктам. Мальчик воспитывается в Риме, а не в Равенне, учится военному искусству, пока в необременительных для него количествах. Больше спорта, бега, игр. Необходима смена окружения. Убрать тех трех мудрецов, которые к нему приставлены. Не в жрецы же его готовят, а в государственные мужи. Или, может, они ошибаются - в жрецы?

А все-таки нет. Ну, тогда самой логикой вещей, которую они не учили, но в которой, увы, понимают больше, чем иные ученые, потому что постигли ее собственным опытом и дырявой шкурой, а не в классе за книжечкой, мальчик нуждается в обществе равных ему, обществе сверстников. А философией, раз ей так хочется, заниматься он будет, будет. Весь комплекс намеченных ею программ - пусть сама следит, посещения школы - все остается. Ликвидируются лишь мудрецы, вменяется новое окружение, спорт и военка. И их ненавязчивый контроль. Ну как?

Не очень твердые, не очень последовательные в своих решениях, вечно враждующие между собой, тут они поразительно едины. Похвальная заинтересованность в судьбе ее сына.

Приходится уступать. Широко шагает она по комнате, платье трещит и чуть не разрывается по вырезу дальше вдоль всего бедра до самой крутизны, смотрит им в глаза, привычно, как на совете: нехотя, зло, не скрывая неприязни к ним, намекая на явное насилие, соглашается.

Вот тогда-то и теряет она Аталариха, тогда-то и выпускает его из своих рук. Чего теперь-то хотеть. Мальчику с девяти лет при каждом удобном случае внушалось неуважение к ней и чувство его врожденного совершенства.

Второй раз политика вмешивается в их отношения теперь, когда он, почувствовав свою самость после такого неудачного для обоих разговора, решает окончательно порвать с ней. Теперь не он хочет быть ее сыном, а она - его матерью.

Ты хочешь быть моей матерью? - пожалуйста. Но только не встревай, не поучай, не воспитывай и не зуди. А то зудишь и зудишь, зудишь и зудишь. Кому приятно? Не нравлюсь - не надо! У меня к тебе не будет претензий, если у тебя ко мне их не будет. Я согласен еще любить тебя как мать, но не как человека - от этого уволь. Управляй своим государством, я же не претендую. Государством, но не мной.

Он рассуждает так весь вечер, выстраивая все новые комбинации слов, а утром с аляповатой прямотой заявляет государственным мужьям о своем намерении «посещать в дальнейшем дворец по своему усмотрению» (лишь изредка, когда захочет, придет, а не принять не могут: вход везде), о полном освобождении от всех ограничений, об усилении личной охраны и так далее.

— Тебя обидели?

— Нет.

Не хватает им рассказывать вчерашний разговор с матерью.

— Нет, меня не обидели, просто я так решил.

Они не спорят. Решения разумны и как нельзя им на руку. Юный государь выходит из-под назойливой опеки своей мамочки, есть чему радоваться, есть от чего потирать руки. Хорошо, конечно, они все будут удовлетворены. Только бы им было желательно знать, почему такая неожиданная спешка и прыть, ведь должен где-то скрываться повод к подобной прыти.

Этот повод лишнее оружие против нее в их руках, но Аталарих больше не сетует:

— Решили? - Решили. - Вот и до свидания.

Он оставляет их в недоумении, сыновней порядочности хватает не выступать против матери на этот раз.

Свобода нужна ему больше власти, и если когда-нибудь он думал о власти, которой до сих пор не имел, так лишь в той связи, чтобы получить для себя свободу.

Если мать даст ему свободу, он оставит ей ее ненаглядную, ненасытную, горячо любимую власть.

И сделка, кажется, состоялась.

Готские же вожди в двойственном положении.

Куда гнет мальчик? Как повернуть его в нужную им сторону, как подчинить его себе, как сделать его нужным орудием?

Он же не идет ни на какие откровения и от разговоров только увертывается. Зная свою неосторожность и неискушенность, имея представление об их прожженности и как важно любое из вылетевших из него, даже случайно, слов, он пытается отделаться молчанием.

Но и молчание сохранить не так-то просто. «До свидания, говоришь, нет, постой». Тут же прижимают его к стене, сватают на царство.

Он смущенно переминается, говорит с откровением про свои зеленые годы, а царство от него не уйдет.

— Уверен! - Не уйдет? - они поражены. - Ну, ну.

Этот этап выигран, пусть подрастет, они подождут, еще можно подождать. Он не с матерью - вот главное. У нее не хватило широты и понимания удержать его подле себя, им мало дела до ее ошибок. В конце концов, они его уломают согласиться принять власть, женщина не должна ими править.

Хватит, натерпелись, наелись досыта. Они сыты по горло этой женщиной, благо - дочь великого отца, и всей ее ученостью. Довольно западиться, позападились - сколько можно, довольно книжников у власти, пора своего, каким был Теодорих, гота по крови и по уму.

Они в таком возбуждении, в таком алчном экстазе, что не могут сдерживаться, едва за мальчиком закрывается дверь, маски вон с лица, гвалт, неразбериха. Все вопят, даже самые солидные пренебрегают своей солидностью и вместо аргументации, деловых соображений вопят вместе со всеми.

«Долой бабу!»,- слышны визгливые крики. Кто боялся, переступил через страх. Легче один раз спокойно сложить голову, чем сто раз «испугиваться» ее сложить. В просторном зале тесно, возбужденные тела занимают в три раза больше места, чем занимали в спокойном состоянии, когда тут был мальчик. Еще немного - и начнется драка, целое побоище.

У Амалазунты среди них достаточно и тайных и явных сторонников.

— Тот, кто много орал сегодня, поплатится завтра,- не без вызова угрожает один из них.

— Мы свободные люди, и все, что мы сказали здесь, мы сказали с единственной целью принести пользу нашему государству.

— Посмотрю, как ты запоешь, когда тебя бросят в яму. Как на тебя на ...

Договорить не дали, за волосы и об стену, за волосы и об стену переносицей, губами, зубами - об стену. Свалили тюком тут же.

— Политическая проститутка! - прозвучала эпитафия.

Драки еще не возникло, но ругань продолжается.

— Если мы, готские старейшины, считаем, что страной не может править женщина, значит, женщина не может править страной.

— Она разваливает нашу племенную систему, она заставляет нас лизать у покоренного нами Рима мошонку!

— Это единственный способ заставить поумнеть такого осла, как ты!

Но робкий крик тонет в гуле всеобщего одобрения. Клич «Долой бабу!» становится общим. В неистовстве, сумятице, толчее Амалазунта теряет здесь своих последних сторонников. Одни мелко трусили, другие махнули на нее рукой, третьи скорчились на каменном полу.

Заговор разгорается всерьез. Это уже не заговор. Здесь нет тайности, подслушиваний, выслеживаний, яда, наемных убийц, хитросплетений, это - шквал, натиск, путч, когда энергия мыслей немедленно перерастает в энергию действий самих мыслящих, и вчерашние наиболее активные говоруны сегодня становятся такими же активными головорезами, когда теория крови становится практикой правил.

И вот они идут, идут по подземному переходу во дворец, в ее покои, гремя мечами; разумеется, ни один волосок не упадет с ее головы, они перебьют охрану, только лишь, и предложат ей сложить с себя полномочия, которые, надо полагать, давно тяготят ее.

Они пришли ей помочь - всего-навсего. Все будет сказано очень вежливо. Она устала и не справляется - можно добавить «не справляется». Они, старейшины, берут на себя опеку над потомком, пока потомок делается, в переносном смысле.

Охраны подозрительно мало. Какие-то полусонные мухи, их даже противно убивать, последнему приказывают говорить.

— Госпожи нет, госпожа уехала.

— Куда?

Он не знает, куда уехала его госпожа. Растерянность, смятение, почти паника. Не получилось, надо спасаться.

Старейшины всегда найдут себе оправдание, до них не дотянутся ничьи руки, а как быть остальным?

Общая тактика: никто ничего не знает - почудилось, поиграли в войну и разошлись. Примкнувшим вдвойне тошно: упустили случай выслужиться, а случай - раз в десять лет.

Связаны круговой порукой: знай, помалкивай. Только брякни - тут же отправят погреть темечко на солнышке и никто не заступится.

Амалазунта в надежном месте, видимо, в Риме. Армия, сенаторы, сторонники, Теодат - родственная скотинка, бдительно охраняют ее женские прелести.

Оттуда повырывает сердчишки. Предатели найдутся. Каждый - потенциальный предатель. Предаст - не предаст, но семя есть. Участник - потенциальный предатель. Старейшины обещают поддержку: только в сообществе, только в единстве сила - говорят.

А на практике? Не пора ли покаяться? Не согрешишь - не покаешься, не покаешься - не спасешься, значит, не согрешишь - не спасешься, выходит так. Покаяться и заложить, только первому успеть.

Заложишь - узнают, узнают - оторвут все, что можно оторвать, начнут с самого малого.

Ждать доброго дядю. На корабль и в Африку. Наемником к лангобардам. Могу командовать взводом, ротой. Нужны они там, как же!

У них своя система, и если она где-то дала течь, трещину, нужно затыкать ее собой, своими. Добывать жертвенный огонь, сталкиваясь лбами.

Сошки зря переволновались. Амалазунта ничего не знает про заговор. Вернее, делает все к тому, чтобы все думали так.

Какой заговор, вы спятили? Мои преданные подданные не способны.

Новые и новые нашептывальщики, шпионы, стукачи, провокаторы, вся банда тайной полиции является к ней и тихими льстивыми голосками докладывает подробности.

Что за чушь! Ребята пошутили, порезвились, с кем не бывает.

Внимательно выслушивает нюансы, детали, гонит соглядатаев прочь, вон.

Ложь, не верю. Вам все известно, как же, как же, мы все у вас под колпаком, и я сама в том числе. Много знаете, даже слишком.

Хлюсты обижены: их старания не оценены по заслугам. Идут, бдят дальше.

Она по-прежнему не верит ни в какие заговоры, девочка от политики в коротенькой юбке с голыми коленками.

Надо дать кругам разойтись. Камней набросали, надо дать кругам разойтись.

Беда: слишком далеко и шумно расходятся эти круги, к самым берегам гонят волну и захлестывают берега. Как бы старейшины сами не уловили подозрительность ее молчания и отсутствия решительных действий с ее стороны. Как бы сами не попробовали силы произведенного ими переполоха во дворце, надо дать им возможность для оправданий.

Пусть сами придут для доклада - это ее пожелание должно к ним просочиться через пятые-седьмые руки: она, дескать, никому не собирается верить, кроме них, так как у страха глаза велики, а брехливых собак государство расплодило слишком много, поэтому она не станет возражать, если кто-то из них придет и чистосердечно расскажет, какая вечерком получилась игра в кошки-мышки, в прятки, в чехарду, в палочки-выручалочки, в каравай, где каравай - она; их дело выкручиваться убедительней, а ее - слушать и верить понаивней.

Едут, самый главный просит аудиенции, почему не всем скопом? Боятся засады, мести, ловушки. Хотят сохранить костяк. Их действия шиты белыми нитками, топорная работа. Лесорубы шьют одежду.

Тридцать минут он дает показания по событиям того дня и вечера.

Мысленно сравнивает она его слова со словами шпиков, поражается необозримым способностям человеческой речи.

Агнцы, агнцы вы мои. Я так и знала, я так и думала.

Его позиция - горячесть их темпераментов, мысль о благе государства готов, преданность идеям Теодориха, их учителя и вождя, все еще живого для них, перед которым они склоняют колени, ах, если бы он был жив; преданность никто никогда не наказывает, как утверждает великий византийский писатель Прокопий Кесарийский, даже когда она делает ошибки, если эта преданность - не глупость.

Они шли сказать ей все это, а стража просто не разобралась, пришлось защищаться от оголтелых солдат, они славные ребята, но новые будут еще славнее.

Она готова броситься к нему и целовать его, но сдерживает свои порывы. Хорошо, хорошо, так она и знала.

В награду за его преданность она хочет послать его на север, к границам Италии, в войска. На границе не очень спокойно, нужен волевой энергичный человек. Кому, как не ему, ехать.

Если он согласен, можно приступить к делу. Согласен, тогда извольте: место, дислокация подчиненных частей, командиры, маршрут пути один из возможных трех - предлагается выбрать, приблизительное время явки, если есть бог, как утверждают христиане, пусть он вас благословит. Там он окажется полезен Родине, два-три комплимента, советы беречь себя: злопыхателей, завистников много, будет очень жаль, если с ним что-то случится: совет выбрать себе охрану понадежней, никуда не отлучаться, соблюдать осторожность при всех передвижениях, она со своей стороны готова оберегать его драгоценную жизнь. Аудиенция закончена.

Не к чему сражаться с сошками, когда есть костяк. Сошек сколько ни репрессируй, всегда они будут вырастать, как поганки после всякого дождя, во всякую сколько-нибудь сырую или даже влажную погоду. Она приняла правильное решение, правильное бескровное решение, на время обеспечивающее надежность ее власти не только тут, в Риме, но и там, в Равенне.