Шейдисайд

Я в совершеннейшей растерянности наконец вспомнила, зачем же я сюда пришла.

– Но меня прислали сюда за мистером Фаркером, его ищет миссис Симмонс, мне нужно это передать, – на одном дыхании выпалила я, опустив глаза.

– Хорошо, – задумчиво произнес Винтерсон и вдруг резко повысил голос: – Фаркер!

Спустя минуту или две послышались торопливые шаги дворецкого. Фаркер выглядел человеком, которого незаслуженно оторвали от важных дел.

– Тебя ищет миссис Симмонс, – отрывисто сообщил ему хозяин. – Спустись.

– Но я занят каталогом, – начал Фаркер, переводя взгляд с него на меня и обратно. Мне показалось, что в глубине его блеклых глазок вспыхнула искра гнева, а затем его лицо прорезала кривоватая ухмылка.

– Отложи каталог и спускайся.

Винтерсон сказал это так, что любые возражения становились абсолютно бессмысленными. Фаркер отправился к выходу так же торопливо, как до этого спешил на голос Винтерсона. Когда дверь закрылась, Винтерсон подвинул ко мне одно из кресел с такой легкостью, словно это был детский стульчик. Я сделала один неловкий шажок и положила руку на спинку, не решаясь сесть. До сих пор помню ощущение от прохладной обивки и рельефно выделяющегося узора под моими пальцами. Потом я увидела, как резко выделяется моя огрубевшая ладонь на фоне драгоценной ткани, и покраснела и спрятала  руки за спину.

– Садись, прошу, – нетерпеливо сказал Винтерсон. Увидев, что  я продолжаю стоять в оцепенении, он снова передвинул кресло, мягко нажал мне на плечи… и вот, я сидела, по-прежнему ощущая тяжесть его рук, а он отвернулся, листая страницы лежащей на пюпитре книги. Я не помню, что за стих он выбрал, не помню, как долго я слушала его голос, наблюдая за его страстным, нервным, подвижным лицом.  Есть моменты, когда песок в часах времени сыплется, словно сквозь тебя.

Только один раз обаяние его голоса и гения Донна было нарушено – когда он, отложив книгу в сторону и продолжая декламировать, стал за моей спиной. Голос за спиной… это слишком явственно напомнило мои кошмары, и я содрогнулась? Или я вздрогнула, потому что ощутила на шее его дыхание? Не помню, нет, не помню. Словно почувствовав мое состояние, он положил руку на спинку кресла, там, где совсем недавно я вцепилась в обивку. Тепло, идущее от его кожи, успокоило меня.

Он закончил читать, и я очнулась, не зная, как долго здесь сижу, гадая, что за странная прихоть заставила его уделить мне столько внимания. И у меня дыхание перехватило от радости, когда он сказал, что завтра я должна прийти сюда снова. Это должна звучало музыкой в моих ушах.

А потом я, – наверное, как и остальные   обитатели Шейдисайда, – гадала, сколько эта прихоть продлится.

Я думаю, он понимал мою тревогу и поэтому при каждой нашей встрече вскользь упоминал  о встрече будущей; как «завтра мы займемся твоим произношением», или «когда ты дочитаешь Спенсера, возьмемся за Марлоу» или «я все-таки добьюсь от тебя прямой осанки».  Он заставлял читать как можно больше, занимался со мной химией, физиологией, анатомией, биологией,  ботаникой, учил формулировать свои мысли, говорить правильно, разбираться в картинах, драгоценностях и хороших винах, истории Англии, мировой истории и политике… он развивал меня, лепил, воспитывал. Я менялась, сама еще смутно сознавая происходящее со мной, а желание угодить ему заставляло мой ум работать по восемь-десять часов в сутки. Винтерсон каждый день проводил со мной два или три часа, а остальное время я оставалась одна, в лаборатории или библиотеке, искала ответы, которые порождали все новые и новые вопросы.  Я стала если не помощницей, то хотя бы не помехой в его исследованиях электрической природы сердечной деятельности. Сейчас  я понимаю, что он очень близко подошел к выводам МакУильяма почти на полвека раньше.

Осанки он, кстати, добился очень простым и эффективным методом: сделал мне постоянную повязку на спину с  шипом, который не касался кожи, только если я изо всех сил сводила лопатки. Шип был очень острым.

Теперь  я убирала только в лаборатории, считая это своей привилегией, а не обязанностью, и урывками пыталась систематизировать  библиотеку.

Он дарил мне подарки, а я… я принимала их, викарий. Я не могла отказаться, ведь в  основном это были книги; если он замечал, что какая-то книга особенно пришлась мне по душе, он дарил ее, не обращая внимания на переплет, инкрустированный перламутром, жемчугом или рубинами, на возраст книги и ее редкость. Признаюсь, вначале я принимала такие дары весьма недоверчиво, ведь они все равно оставались на полках библиотеки – не могла ведь я унести их в стылую каморку горничной, верно? Я не спешила ставить на них свой экслибрис, где на страницах раскрытой книги, как закладка, лежала веточка остролиста. Винтерсон сам придумал и сделал его для меня, обыграв мою фамилию Холли.

Однажды, раскрыв один из своих подарков, он обнаружил, что титульная страница по-прежнему чиста, и страшно рассердился. В гневе он не повышал, а понижал голос, и когда он свистящим шепотом потребовал, чтобы я поставила экслибрис или бросила книгу в огонь, я разрыдалась и выхватила Вазари у него из рук.

После этого происшествия я больше не оскорбляла его своим недоверием.

Усталость и постоянное головокружение, в которые меня ввергали наши занятия, имели еще одну положительную сторону – я засыпала, словно бросаясь в черную бездну, и, если мне даже снились кошмары, я была слишком измучена, чтобы их запоминать.

Конечно, вы недоумеваете, викарий, как я могла находить удовольствие в наших занятиях, в общении с ним, зная про богохульно изуродованную часовню. И я не могу сказать, что для меня это искупила доброта, с которой он ко мне относился. Хотя он был со мной спокоен и терпелив, доброты в нем не было ни на гран. Для доброты требуется понимание, а Винтерсон был равнодушен к чувствам других, причем его равнодушие было для него естественным, как дыхание; и, напротив,  любое неравнодушие – весьма мучительным. Иногда в той причудливой,  наполовину только реальной жизни ко мне краткой вспышкой возвращалось чувство юмора, и я мысленно сравнивала характер Винтерсона с крайне несовершенной системой отопления в Шейдисайде: возле каминов было невыносимо жарко, а в четырех шагах уже леденяще холодно, и никакого разумного компромисса.

И даже сейчас я не могу подобрать слова и объясниться. Он не обращался со мной, как с равной, – это было бы ложью или насмешкой; но его ум был так изощрен и остро отточен, что с высоты  интеллекта он имел право на снисходительность, даже на презрение… Это было право и власть совсем иного рода, чем у миссис Симмонс или Фаркера, а я никогда не сталкивалась с подобным… мне было всего пятнадцать лет тогда, не забывайте. Мне нравился тот человек, в которого я обещала вырасти рядом с ним. Иногда я представляла себе туманные, но восхитительные картины будущего, в котором я путешествовала по всему миру, общаясь на равных с величайшими учеными мужами своего времени, и проводила показательные операции в аудиториях Эдинбурга и Лондона… операции, названные моим именем... А прежде мои мечты во время чистки серебра не шли дальше прогулки в синем атласном платье по набережной в Лайме. Я была преисполнена благодарности за открывшийся передо мной мир.

Мне бы очень хотелось поверить в то, что он занимается со мной как с ребенком и относится как к дочери; но  тщательность, с которой он избегал моих прикосновений, и случайно пойманные взгляды, от которых у меня пересыхал рот, а сердце билось тяжко и гулко, не оставляли места иллюзиям. Да и разница в возрасте у нас была не такой, чтобы легко приписывать ему отцовские чувства – хоть он и был в два раза старше меня, Винтерсону едва исполнилось тридцать. Я понимала, что мне грозит, но не находила в себе сил бежать. Я восхищалась им. Я боялась его. Я им любовалась.

И, пока я пыталась разобраться в себе, но не находила для этого достаточно времени, отношение окружающих ко мне претерпело существенные изменения. Миссис Симмонс стала отвратительно льстивой. Фаркер, которого я потеснила с должности первого помощника, всячески намекал, что прихоть Винтерсона долго не продлится, и предлагал перейти в более надежные руки – его. При этом он смотрел на меня со смесью злости и похоти. Я не чувствовала себя достаточно уверенно для резкой отповеди, поэтому дожидалась паузы в его монологе, вклинивала в нее свое «спасибо» и уходила, заставляя его отступить в сторону. А Нэнси… она меня возненавидела. Я поняла это не сразу, но зато в такой ситуации, которая не допускала извинений или двойного толкования.

Той ночью мне в очередной раз снился мой кошмар. Я задыхалась от слез во тьме, ничего не слыша, кроме ввинчивающихся в мозг криков: «Убей меня! Убей! Убей!», и когда открыла глаза, то еще не очень понимала, где я и что со мной. Правая половина лица пульсировала болью, и надо мной в тусклом предутреннем свете нависла Нэнси. Гримаса ярости превращала ее лицо в ужасную маску с распухшими губами. Она почему-то повторяла мое имя, глядя не на меня, а на свои руки.

– Эллен, Эллен, теперь  я еще и Эллен! Так вот тебе! – она замахнулась и отвесила мне пощечину. Из глаз у меня брызнули слезы, в ушах зазвенело.

Проморгавшись, я увидела, что Нэнси снова заносит руку для удара, но я больше не собиралась подставлять щеки, ни правую, ни левую, и брыкнула в ответ ногой. Охнув, она упала с кровати, но тут же поднялась и с визгом вцепилась мне в волосы. Я сопротивлялась как могла. Мои довольно слабые удары заставляли ее болезненно вскрикивать, и я не понимала, в чем дело, пока не зацепила случайно вырез ее ночной рубашки. Тонкая ткань с треском разошлась сверху донизу, и мы обе замерли.

Плечи, грудь,  живот Нэнси покрывали синяки, от бледных и выцветших до почти черных. На горле – темные пятна, словно кто-то взялся за шею пальцами, измазанными в саже.

– Кто? – вырвалось у меня. – Как?!

– Рубашку мне сама зашьешь, – Нэнси запахнулась и села на кровать спиной ко мне.

– Нэнси… – осторожно начала я.

Она повернула ко мне бледное, полной злобы лицо.

– Отвяжись!

Я невольно отшатнулась. Нэнси, постанывая, залезла под одеяло, как можно дальше от меня, и затихла.

Остаток ночи я провела без сна.

Утром я обнаружила, что  запястья у меня все в браслетах из синяков, и гадала, как объяснить это Винтерсону. Но тот ни о чем меня не спросил, хотя его взгляд то и дело задумчиво возвращался к моей правой щеке, на которой алело три глубоких царапины.

И теперь, викарий, рассказав столь многое, я должна рассказать все, хотя искушение поддаться въевшейся в кости усталости, отложить перо, закрыть глаза, уснуть еще никогда не было таким сильным.

Дальнейшие события так долго искажались и спрессовывались в потоке времени, в самых дальних и темных чуланах моей памяти, что я уже не уверена, что точно излагаю их последовательность.

Я была всецело погружена в учебу, и поэтому не сразу заметила, что моя соседка больна.

Нэнси и до этого ходила, как вымоченная в уксусе, вялая, раздражительная, но, однажды увидев ее при солнечном свете, я поразилась отчетливо зеленоватому оттенку ее кожи. Несмотря на нашу ссору, я решилась подойти и спросить, как она себя чувствует, но Нэнси только посмотрела на меня исподлобья, плотно сжав губы.

А спустя день или два она вечером упала в обморок возле двери нашей комнаты. Мы с миссис Симмонс едва-едва дотащили ее до постели. Я поразилась, увидев, как под нажимом наших пальцев на бледной коже Нэнси расползаются пятна кровоизлияний. Я позвала экономку, но та ничем не могла помочь.

– Надо вызвать доктора! – заявила я, но миссис Симмонс, покачав головой, объяснила, что доктор ни за что не поедет в Шейдисайд, а Нэнси голосом, похожим на шорох бумаги, умоляла никого  не вызывать. Тут я вспомнила про нашего хозяина, обладающего глубокими, энциклопедическими познаниями в медицине, и едва не рассмеялась от облегчения.

Найдя его в лаборатории, я была так взволнована и так запыхалась, что не сразу смогла объясниться.

– Нэнси…

– Да, Эллен, что случилось? – спокойно спросил он, возвышаясь надо мной.

– Она заболела, ей очень  плохо…

– Я скоро приду.

Я вернулась в нашу комнату и, взяв Нэнси за руку, пыталась ее подбодрить. Она лежала, отвернув голову,  и бормотала что-то невнятное: «таким меня не испугаешь… жуть как интересно… спускаться так спускаться…»

Винтерсон пришел с набором для кровопускания. Перевязав ее руку жгутом  и подставив таз, он достал ланцет из чехла, взвел пружину и прижал его к локтевому сгибу, где слабо просматривались синие жилки вен. С тихим хлопком он распустил жгут.

Мне показалось, что кровь течет слишком сильно и быстро, но  Винтерсон не накладывал  повязки, пока стук капель о дно таза не сменился глухим плеском.

– Этого достаточно, –  улыбнулся он. – Завтра ей станет легче.

Миссис Симмонс появилась в дверях с сообщением, что она открыла и проветрила для меня комнату этажом выше, чтобы мне не пришлось ночевать вместе с больной. Винтерсон одобрительно кивнул.

Той ночью усталость не спасла меня от кошмара, и проснулась я совершенно измученная, только для того, чтобы узнать: Нэнси не стало лучше. Она лежала в постели тихая, слабая, безучастная и почти все время спала. Кровопускания не приносили ей облегчения. Мне тогда было очень обидно, что Винтерсон не дает мне выносить таз с кровью, якобы не доверяя моим нервам, хотя в лаборатории я уже наблюдала, как бьется овечье сердце отдельно от тела.

Спустя дня три или четыре я, спустившись навестить Нэнси, увидела только пустую комнату и миссис Симмонс, занятую уборкой.

– А где Нэнси? – спросила я у экономки.

– Уехала к родным, – сказала она, опустив глаза.

– В таком состоянии?

– Ей чуть полегчало, и она очень хотела уехать отсюда, – неохотно объяснила миссис Симмонс. Я молча ушла из комнаты, пытаясь вспомнить, слышала ли я вчера, как уезжает карета.

Но я ничего не спросила у Винтерсона. Наверное, здесь  начинается граница моей вины, и в тот день я заступила черту.

А вскоре после исчезновения Нэнси  хозяин объявил мне, что уезжает в Лондон, забрать у оптиков изготовленный по его чертежам микроскоп, сделать еще несколько заказов для нашей лаборатории и навестить букинистов. Я не просила взять меня с собой, но он, уловив что-то в моем взгляде, пообещал, что в последний раз едет туда в обществе Фаркера. Он показал мне тайник в библиотеке, за одной из картин, где была спрятана солидная сумма наличности, при мне побеседовал с миссис Симмонс… и уехал.

Я занималась еще старательней, чем в его присутствии; а когда мой ум и зрение взбунтовались, я решила отдохнуть  за уборкой лаборатории.

Я  усердно работала щетками, стоя на коленях и постепенно передвигая перед собой свечу. Добравшись до самых  темных уголков лаборатории, я  вдруг заметила, что царапины на полу здесь идут не беспорядочной сеткой штрихов, а тонкими полукружьями,  словно тут часто открывали дверь. Но дверь отсутствовала – был только навесной шкаф с несколькими малоинтересными книгами и тетрадями в поблекших переплетах. Открыв стеклянные дверцы, я принялась вынимать оттуда книги. Одна никак не поддавалась – я дернула сильнее, потом еще сильней, и вдруг раздался скрежет, от которого у меня заложило уши. Шкаф вместе с частью стены медленно отъехал в сторону, открывая проход.

Узкая лестница, закручиваясь спиралью, вела куда-то вниз. Каменные ступени ее были сточены  временем, а на сдавивших лестницу стенах постепенно разгорались новейшие газовые светильники. Я нерешительно замерла на пороге, но любопытство толкало меня вперед, и я поддалась ему, несмотря на гнетущие предчувствия.

К моему удивлению, чем ниже я спускалась, тем теплее становилось. Поднимающиеся снизу потоки воздуха шевелили пряди волос  и колебали бесполезный огонек свечи. Судя по времени, я дошла почти до винных погребов, когда донесшийся снизу звук вынудил меня остановиться перед очередным поворотом.

Ч-шшш, ч-шшш, ч-шшш… Глухо, механически размеренно. Звук, задававший ритм моим кошмарам. Охвативший меня страх сделал тело мягким, как вода, свеча едва не выскользнула у меня из рук. Прислонившись к стене, я переждала приступ паники… и пошла вперед. Какие бы ужасы на ждали меня там, это было объяснение; а я уже не могла уйти, не получив ответ. Он сам сделал меня такой.

Ч-шшш, ч-шшш, ч-шшш… Я вошла, пригибая голову.

Первое, что я увидела с промелькнувшей искрой любопытства, – это массивный, в половину моего роста аппарат. В стене у самого пола было пробито отверстие, из которого к аппарату змеились  толстые черные нити.

Большую  часть аппарата занимал мерный стеклянный цилиндр, а в нем – подобие кузнечных мехов. В стекло была впаяна красная отметка, и мехи, раздуваясь, доходили точно до нее, замирали на мгновение и вновь сплющивались.

Рядом на полу стоял медный баллон, и я инстинктивно сделала шаг назад, зная, что там содержится кислород, который мы с превеликим трудом и огромной осторожностью добывали  в лаборатории. А я недоумевала, куда он исчезает в таких количествах…Тихо щелкали клапаны, ходил поршень, подсасывая обычный воздух из комнаты… В еще одной стеклянной емкости, как в кальяне, воздух проходил сквозь воду, капли оседали на тонкой серебряной сетке, а воздух шел дальше…Ч-шшш, ч-шшш, ч-шшш…

Это долго описывать, но проследив взглядом за торчащими из аппарата гибкими тонкими трубками, я больше не отвлекалась на его устройство. Важным было другое.

Рядом стояла кровать, и трубки уходили под побуревшую простынь.

Я не сразу поняла, что бледное пятно над простынею – это лицо, человеческое лицо с закрытыми глазами.

На кровати лежала женщина с обритой головой, заострившимися, мучнисто-белыми чертами лица. Я подошла ближе, едва сдерживая тошноту. Когда все перестало плыть перед моими глазами, я поняла, что не ошиблась – все пальцы у нее были аккуратно ампутированы, ладони лежали на простыне нелепыми обрубками.

Простынь тихо соскользнула на пол, открывая обнаженное тело, ноги тоньше моих рук, змеящаяся между ними трубка, запавший живот, выпуклые ребра и ключицы, высохшие мешочки грудей, каучуковая лента на шее и протыкающая горло трубка… Шрам на нижней трети грудины, тонкая бледная сеточка рубцов на животе,  старые следы ожогов от электродов… Это была не ярость, а какая-то чрезвычайно продуманная жестокость. И она что-то мне напомнила.

«Эксперимент», – беззвучно шевельнулись мои губы.

Грудь несчастной поднималась и опускалась слишком высоко и размеренно для обычного человеческого дыхания, и, ошеломленная догадкой, я перевела взгляд на аппарат, где неустанно продолжали работать мехи. Это они насильно раздували ей легкие! Я робко положила ладонь ей на лицо, проверяя, чувствует ли она мое прикосновение. Кожа была холодной и сухой.

Я потеряла сознание. Ч-шшш, ч-шшш, ч-шшш…

На этот раз не было темноты, – я видела себя, скорчившуюся на полу, словно со стороны. Рядом со мной стояла девушка, печально глядя на измученное тело на кровати. Лицо ее показалось мне знакомым, хотя я могла поклясться, что никогда не видела ее прежде. И тут молнией пришло озарение – портрет! Миссис Винтерсон, покойная хозяйка Шейдисайда. Вдруг, словно почувствовав мое присутствие,  девушка обернулась. В ее прекрасных темно-карих глазах плескалась такая бездна страдания, что я отшатнулась. Но щекам одна за другой текли слезы, и, когда она заговорила, я узнала голос.

– Пожалуйста! Прекрати это! Убей меня! Я просила его прекратить… Я не могу уйти сама…

Да, это нужно было прекратить. Я знала, что для этого достаточно будет вырвать трубку из горла, и насильственное дыхание остановится. Но я не смогла. Рука, протянутая к ней, замирала на полпути.

Почти ослепнув от слез, шатаясь, я поднялась наверх. Не помню, как закрыла проход, как добралась до своей новой комнаты и рухнула на кровать. Я переждала ночь в полубредовом оцепенении, без единой мысли. «Все воды Твои и  волны Твои прошли надо мною…»

А утром приехал Винтерсон. Один, без Фаркера. У меня еще хватило силы поинтересоваться, что с ним случилось, и Винтерсон, нахмурившись, ответил, что уволил его. Клянусь, он хотел меня обнять, его руки дернулись ко мне навстречу, и я сама невольно сделала шаг вперед… Но, заметив, как я выгляжу, он встревожился, посчитал мне пульс и усадил в кресло отдыхать, сказав, что я переутомила себя занятиями. Винтерсон добавил, что он и сам ужасно устал с дороги и проспит сегодня целый день. Я знала эту его особенность – он мог проспать сутки подряд, а потом бодрствовать всю неделю, не выказывая ни малейших признаков утомления.

– Так, может, вам стоит отправиться в постель немедленно? – предложила я.

– Мне бы хотелось еще рассказать тебе кое-какие новости, – он улыбнулся, и никогда прежде я не видела на его лице такой ясной, исполненной чистейшего солнечного света улыбки.

– Я нашел покупателя на Шейдисайд! – торжествующе сообщил он. Эта новость дошла  сквозь сковавшее меня плотное, вязкое оцепенение.

– Вы уезжаете?

– Мы уезжаем, – поправил он меня. – Я мечтаю увидеть Венецию, Флоренцию, Париж… Увидеть их твоими глазами.

– Правда, сэр? – напрягая все свои силы, я сумела изобразить какое-то подобие радостного удивления.

Он оперся руками о подлокотники моего кресла и склонился надо мной. Его губы, сухие и горячие, надолго слились с моими. И я отвечала ему, не потому, что не могла отказать, нет; я хотела этого… Наконец он отстранился от меня, и я в первый раз увидела, как его щеки раскраснелись, а дыхание сбилось с размеренного ритма. Это напомнило мне о женщине в подвале, о теле, насильно вынужденном существовать, и дурнота вновь подкатила к моему горлу. Думаю, он заметил, как я побледнела, потому что улыбка исчезла с его лица. Очень нежно он погладил меня по голове и, оставив ладонь на затылке, притянул для поцелуя опять.

– Ты совсем измучена, – затем сказал он, рассматривая меня словно впервые, очерчивая мои скулы и губы пальцами. – И эта комната тебе не подходит. Завтра займемся твоим переселением.

– Завтра? – это слово было как спасительная шлюпка, спущенная на воду в последний момент.

– Да. Завтра. Иди спать, – он поднял меня из кресла почти грубо, одним рывком. – И я пойду.

…Я  закрыла дверь и разрыдалась, колотя руками подушки и выкрикивая невнятные обвинения… не знаю, кому, в чем… Слезы не принесли облегчения. Я не собиралась спать, я набиралась мужества для того, что должна была сделать еще вчера. Не знаю, викарий, смогла ли я убедить вас, рассказать в точности, что я чувствовала тогда… но я была уверена, с кристальной ясностью, что надо разорвать эту неестественную связь, что нельзя больше заставлять страдать это несчастное тело, что нужно отпустить прикованную к нему душу на свободу. Избавить ее от пыток… чего бы мне это не стоило.

Я дожидалась пяти часов утра. Не помню, где я читала, что именно в это время сон самый крепкий, я хотела быть уверенной в том, что Винтерсон спит. И вдруг…  я уверена, что это произошло наяву, а не во сне. Повеяло свежестью, ароматом цветов, раздался тихий радостный смех, словно звон серебряного колокольчика, и нежный женский голос произнес:

– Я свободна… спасибо…

Я вздрогнула, и в этот момент часы отбили полночь. Я ждала еще  почти час, гадая, что произошло, пока не поняла, что истерзанные нервы  больше не способны выдерживать муки неподвижности. Мне требовалось действие!

Надев мягкие комнатные туфли, я прокралась в лабораторию в темноте снова начала вынимать книги. Проход открылся с оглушительным, как мне тогда показалось, шумом, и я торопливо юркнула внутрь. Меня преследовала мысль о том, что зияющее в стене отверстие моментально выдаст меня; но искать запорный механизм я не рискнула. Время утекало сквозь пальцы, и я буквально неслась вниз по ступенькам, едва не теряя равновесие на поворотах.

Мне казалось, что не может быть ничего ужасней того, что  я увидела в подвале в первый раз. Но я ошибалась. Первое, что я заметила, не успев осознать, – больше не было задаваемого аппаратом ритма, стояла тишина.

Механизм еще был там, но мехи в стекле оставались неподвижны. Кровать опустела. Никого, кроме меня и остановленной машины. Я бессмысленно оглянулась вокруг, ища тело, будто оно было способно к побегу. Обошла  подвал, все время прижимая ладонь к холодной стене – это приводило меня в чувство.

Я едва не споткнулась о потрепанный дорожный саквояж Нэнси.

Не знаю, был ли он здесь раньше – когда я спустилась сюда в первый раз, я могла его и не заметить. Но это точно был ее саквояж и ее вещи внутри. Среди платьев лежал тяжелый кожаный мешочек, который вешают на шею путешественники. Я скорее машинально, чем от любопытства, распустила завязки и поняла, что нашла клад Нэнси. Несколько толстых золотых цепочек…массивные серебряные серьги с сапфирами… два или три кольца… одно из них, с ярким изумрудом в старинной оправе, выскользнуло из моих рук и покатилось по полу. Нагнувшись за ним, я  застыла и провела пальцем по каменной плите.