Идеальный выбор

— Спасибо. Спасибо огромное.

— Ага, отлично. Я устала. И точно схожу с ума. Пошел вон.

Он протянул к ней правую руку:

— Узрите деву, покорную Господу…

София замотала головой:

— Слушай, отвали, а?

И он отвалил.

Она заснула мгновенно, и сон ее был очень крепким. И необычайно легким.

Два

София — танцовщица, которую когда-то прочили в прима-балерины. Начиная с выпитых загодя витаминов, вычисленной даты зачатия и броска в роддом жизнь этой девочки была расписана и распланирована с твердым намерением добиться для нее самого лучшего. К чему бы малютка ни проявила склонность, родители обеспечат ей беспрепятственное развитие. Она была желанным ребенком — вымечтанным младенцем, рожденным, чтобы сказку сделать былью. Они хотели для нее только самого лучшего. Они хотели от нее только самого лучшего. Окажись она математическим гением, естественно-научным вундеркиндом, лингвистическим асом, родители повели бы себя точно так же. Мать и отец — сознавая благословенность этих новых титулов — готовились вымостить гладкую дорогу к великому будущему дочурки. Они окрестили ее Софией, нарекли мудростью. И воображали, будто добьются цели без особого труда — наделенное особой властью имя поможет им.

Когда София изящно изобразила покачиваемое ветром деревце в нежном возрасте трех лет, ее немедленно записали во все, какие ни на есть, студии. Балет, чечетка, драма, джаз и детская акробатика на батуте — до кучи. И она подавала надежды, прилежно занималась, радовалась наградам за усердие и любви домашних и учителей. София была звездной девочкой. Надеждой, амбициями веяло от ее гибкой растянутой спины, от идеального изгиба локтей.

Родители Софии не были плохими людьми. А с появлением Софии их уже и безответственными нельзя было назвать. К травке они не притрагивались с тех пор, как дочери исполнилось три. Они приобрели небольшой дом, за который аккуратно выплачивали по закладной, с маленьким садом, чистеньким и ухоженным — особенно выделялась клумба с травами. И если кухня с гостиной были увешаны крашеными веревочными плетенками и изречениями Халиля Джибрана[1] вкупе с обязательным изображением команданте Че, куда же без него, то спальня Софии с полуголыми Барби, усталыми балетными туфельками и хорошенькими мордашками поп-музыкантов делала их жилье более или менее похожим на соседские дома. Они ходили на работу, развлекались с друзьями и соседями и безмерно обожали свою дочь. Они были неплохими людьми. Но они были родителями. Возможно, Джефф и Сью приложили куда больше усилий, чем иные отцы с матерями, чтобы их ребенок развивался естественно, они тщились понять, какая она и чего ей действительно хочется. Джефф и Сью читали и чтили «Пророка» Джибрана. И знали, что их дочь порождена тоской жизни по самой себе. Они также знали, что София — результат биологического, абсолютно человеческого и неизбежно себялюбивого стремления размножиться. Результат эгоистического желания воспроизвести себя в улучшенном виде. Они всего лишь хотели быть добрыми, бескорыстными и бесконечно великодушными, даря жизнь и любовь своему дитя. Планируя, вынашивая, рожая, они хотели быть совершенными. Но были всего лишь людьми.

Софии исполнилось семь, когда родителям приоткрылась их собственная блеклого окраса суть. Случилось это на показательных выступлениях в балетной студии. Такие мероприятия затеваются якобы ради чистого удовольствия, соревновательный элемент кое-как прикрыт претензией на искусство ради искусства. Но в первом ряду, залитом светом, падающим со сцены, — судьи, в их руках карточки с баллами, и каждый судья дотошно разглядывает ноги, ступни, кисти и пальчики каждого ребенка на сцене. И ребенок знает: что бы ни говорили учителя — мол, «просто выйди и станцуй», — его/ее выставили на суд. Правда, родители о переживаниях отпрысков не догадывались. Они хотели, чтобы детишки порадовались, насладились яркими софитами, костюмами, аплодисментами. Невероятным счастьем показать себя. Отцам и матерям, с энтузиазмом болевшим в задних рядах, и в голову не приходило, что дети слышат только оглушительную музыку и со страху, под бьющими в глаза софитами, видят во тьме маленького зала, разбухшего до ужасающих размеров, только ряд судей. Все остальное тонет в черной дыре за неодолимым барьером первого ряда.

Вечер начался как обычно на таких праздниках. В раздевалке царила неразбериха — колготки потерялись, непонятно куда запропастилась туфелька, непослушные волосы топорщатся, хотя от густого запаха лака уже трудно дышать. Тетки и матери уговаривают взволнованных детей улыбаться и улыбаться. Лучшие подруги из младшей группы в решающий момент ссорятся, обнаруживая, что всегда друг друга терпеть не могли, и вообще, «что бы ты на нее ни надела, все знают, что твоя Барби на самом деле Синди». Нормальный естественный хаос.

Но Софии он не коснулся. Ее чистенькие, идеально отглаженные костюмы радовали глаз. Ее лучшие подружки тоже были одно загляденье — очаровательные, счастливые, улыбающиеся, без малейшего намека не неуправляемую нервозность. Все трое сидели в уголке, вспоминая движения венгерской польки — их великолепного номера. Родители Софии уже побывали в раздевалке, поправили дочке волосы и макияж, проследили, чтобы костюмы были аккуратно развешены, удостоверились, что дочь спокойна и счастлива, после чего удалились в бар выпить по бокалу вина. Они не суетились вокруг нее, но и не делали вид, будто ничего особенного не происходит. Событие было необычным и волнующим. Но в то же время и просто выступлением. Джефф и Сью являли образец родительского поведения — сдержанность в сочетании с заразительным воодушевлением. Поцеловав Софию, мама и папа подарили ей на счастье юную балерину Барби, снабженную станком и сгибающимися в плие коленками, и оставили дочку управляться самостоятельно.

Джефф и Сью лгали. Притворялись. Играли, словно прирожденные актеры. Облачившись в самообман, они верили, что их дочь родилась совершенной в каждом своем проявлении, и с каждым днем при виде ее неподражаемой звездности эта иллюзия только усиливалась. Они сжились с ложью, будто они мечтают лишь о счастье для своего ребенка, будто они хотят лишь ее любви — и ничего более. Хотя на самом деле, как и все родители в этом зале, они мечтали увидеть, как их дочь затмит любую из хорошеньких девочек, собравшихся за сценой. И хотели лишь одного — идеальной дочери. Чтобы никогда и ни за что в жизни девочка не оступилась, не сбилась с ритма. Они играли с огнем.

Представление началось. В зале притушили свет. Зрители, поерзав немного, затихли. Поднялся занавес. Шестнадцать маленьких девочек и четыре храбрых мальчика выбежали на сцену в костюмах, сшитых матерями из красных и золотистых опавших листьев. Осень. Четыре времени года. Вивальди визжал в плохоньких колонках, родители с гордостью и умилением пихали друг друга локтями, все — и старшие девочки, цокающие пуантами, и крошечные трехлетки из малышовой группы — танцевали отменно. Ни одного перепутанного движения, ни одно смазанное жете или неловкое глиссе не нарушило плавного течения усеянной блестками зимы, нежно-зеленой весны и золотого лета. Восторженные аплодисменты, лихорадочная смена костюмов — и малыши принялись за «Пикник с плюшевыми мишками». Пусть все семеро забыли лечь и уснуть после чая из бумажного сервиза, а трое так и не вспомнили, с чего надо было начинать, — все они были такими милыми, сладкими симпатягами. Снова старшие девочки, шифоновые шарфы, музыка «Пинк Флойд» — номер, посвященный Айседоре Дункан, получился живым воплощением свежей сплетни. Четверо мальчиков сбацали задорный хорнпайп[2] под довольные смешки отцов и хлопки в такт. Еще одно групповое выступление, на этот раз «Двенадцать танцующих принцесс», на фоне одинаковых, как близнецы-братья, лодочников, порожистой реки, сотворенной из тех же шифоновых шарфов, и художественно-беспорядочной горки из стоптанных, драных туфелек. В антракте за сценой торопливо переодевались, а в фойе счастливые родители, улыбаясь, хлопали друг друга по спине, глотая теплое вино с минералкой.

Три маленькие девочки за сценой глотали теплое вино с минералкой. Им нелегко было пережидать танцующих принцесс, троица еще таила обиду за то, что их не признали годными в принцессы, хотя недостаток королевской крови обернулся наградой — отдельным танцем только для них троих; отличие, выдаваемое не всякому и призванное оттенить их юную резвость, а самое главное, надежды, которые они подают. Особенно София. Верно, всем троим полагалась дуга с цветами из креповой бумаги, пышное короткое платьице, передничек с волнистой тесьмой и тяжелые черные башмачки из настоящей кожи, но на Кристин и Робин напялили грубые черные парики из магазина шутливых подарков, на Софии же, занимавшей в танце центральную позицию, был мамин парадный парик из настоящих блестящих светлых волос. На репетициях под золотистыми софитами красота девочки казалась совсем ангельской. И гордая преподавательница не сомневалась: ее семилетняя ученица станет звездой представления. Она так и сказала родителям Софии на генеральном прогоне. К несчастью, София этого хвалебного рапорта не услышала: Сью и Джефф сочли за благо не рассказывать ей, чтобы она не подумала, будто родители навязывают ей балет. Пусть лучше София осознает свой собственный потенциал, когда придет время. Они опасались, что если сказать ей, какой талантливой они ее считают, она задерет нос и тогда уж непременно оступится и собьется с ритма.

Девочки давно готовы, а польки еще ждать и ждать. Три маленькие девочки заскучали. Другие танцуют, либо, стоя за кулисами, шепотом подбадривают выступающих, либо смотрят из зала, а они маются ожиданием, сплетенным из нервов и скуки, — а не развеять ли маету, мелькнуло в голове у Софии. Она зашептала дерзкие, опасные подстрекательства на ухо подружкам, поставила их караулить у черной лестницы и выхода на сцену и сбежала. Со всех ног по переулку, потом по улице — в национальном венгерском костюме, в парике со светлыми косичками, пластиковом веночке, трепыхавшемся на порывистом ветру недозволенного веселья, — в парадное и вверх по лестнице в глубь холла, туда, где кладовка. Три минуты спустя она вернулась с бутылкой теплого мускадета, тремя огромными пакетами шоколадных конфет и двумя бутылками «фанты». Кристин и Робин попробовали вино, оно им не понравилось, и они принялись за «фанту», для них равно запретную. София выпила полстакана мускадета, допила минералку, принесенную Робин, сделала еще четыре глотка вина и прикончила «фанту», недопитую Кристин. Более по недосмотру, чем по сценарию, все трое улыбались и рвались выступать, когда перед вторым отделением преподавательницы с родительским комитетом влетели за сцену, чтобы проверить готовность девочек.

Встать в позицию за опущенным занавесом, выждать четыре такта, и раз, и два, и занавес взвивается. А за ним три маленькие девочки уже танцуют. Кружатся. Перебирают ножками в идеальном согласии с музыкой. Прыг, скок, шажок, шажок. Скок, прыг, шаг, шаг. Раз подскок, два подскок, и поворот, и поклон. И прыг, и скок, и пауза, и вдруг Софии становится очень жарко, под блестящим париком чешется голова, прыг, и замешкалась, и споткнулась, и забыла, что дальше, смотри на Робин, повторяй за Кристин, и поворот, и подскок, но она поворачивается не в ту сторону, а софиты уже не такие яркие, как раньше, и почему все таращат глаза на сцену? На что они смотрят? На кого они смотрят? Почему судьи глядят на нее так внимательно, чересчур внимательно? Их бумаги шуршат, блокноты стукаются друг о друга. Кристин и Робин хватают ее за руки, руки Софии должны быть на дуге, но она не может найти ее концы, цветы из креповой бумаги отваливаются под ее маленькими потными пальцами, и скок, скок. Но подпрыгнуть не получается, ботиночная кожа липнет к полу, обычно легкие и послушные ножки отяжелели, София видит, как ее отражение кружится в начищенных башмачках, потом вспышка света и расширенные от ужаса глаза пожилой дамы-судьи, когда дуга разноцветной рвоты падает со сцены на первые ряды. Робин и Кристин мужественно пытаются продолжать, но зрители переживают за бедную маленькую девочку, музыка со скрипом смолкает, занавес падает, обрывая прыг, скок, шаг. Падает, но не так низко, как София.

Противные девчонки портят праздник другим девочкам, сбивают их с толку, а работа преподавателей, готовившихся целый год, идет насмарку. Очень плохо. Настолько, что впору отобрать новую Барби, отменить поход по магазинам и оставить Софию на выходные дома. Но это еще не все: противная девчонка не просто поступила плохо, но навредила самой себе, что куда хуже. В семь лет пора быть умнее, она же загубила свое будущее. Загубила карьеру, которую, сама того не подозревая, делала. И уж во всяком случае упустила шанс получить стипендию, позарез необходимую банковскому счету мамочки и папочки. Они не собирались орать, Джефф и Сью. Обычно они не орут, если способны сдержаться, и по большей части им это удается. Но до начала представления они пропустили по паре бокалов вина. В антракте выпили чуть больше, чем следовало, по причине нервозности, волнения и предвкушения мига, казавшегося столь близким, когда они увидят свою дочь звездой. Столько было надежд, и все пошли прахом.

На следующее утро, когда вся семья, страдая похмельем различной тяжести, собралась за завтраком, мама и папа были суровы, но тихи. София несомненно поступила очень дурно, но и родители сожалели о своей излишней откровенности. Они больше не кричали. Угрозы наказания были приведены в исполнение, но смягчены. Все отправились по магазинам, как и планировали. Пообедали в баре бургерами. О показательном выступлении никто не вспоминал, и в конце концов родителям удалось уговорить разъяренную преподавательницу взять Софию обратно. Спустя примерно неделю семейную размолвку аккуратно замели под коврик ручной работы, и на «чертово колесо» в Гластонбери они залезли дружной семьей — оценивающие взгляды других отдыхающих вернули им это звание.

Выходного в кругу якобы счастливой семьи оказалось маловато, чтобы вернуть Софии невинность. Месяц спустя после седьмого дня рождения София поняла, что танцы, которые она считала забавой, игрой и немножко трудом ради собственного удовольствия, на самом деле значат много больше. Танцы делают маму и папу счастливыми. Точнее, ее успехи делают их счастливыми. А поскольку ей было всего семь, София уравняла их счастье с их любовью к ней. В этом детском уравнении успехи в танцах равнялись любви мамочки и папочки. И поскольку родители Софии были всего лишь людьми, то в некотором смысле она была права.

А в ином некотором смысле с тех пор она танцевала ради любви каждый день своей жизни.

Три

София и впредь упорно занималась в студии, и с возрастом желание родителей превратилось в ее желание — в мечту стать балетной принцессой. Но даже самое вдумчивое воспитание пасует перед генетикой, в финальном забеге мать-природа неизбежно обходит мать-сцену. Накануне второго кроветворного лета стройные и гибкие конечности Софии удлинились несколько сверх меры. Следующее Рождество принесло в подарок отчетливо женственные бедра и грудь, которую более нельзя было извести голодовкой. В четырнадцать София была уже слишком женщиной для розовых, как леденец-монпансье, пуантов — ее центр тяжести соскользнул от затянутой талии к сексуальному низу. Опечаленные родители, желавшие для своего ребенка лишь всего на свете, осознали давнюю ошибку и с тоской вспоминали о тугом пеленании, от которого отказались, когда София была младенцем, — их хипповые наклонности были несовместимы с путами для ребенка. Роковое заблуждение.

Отрочество София провела, укрощая свое тело. Держала впроголодь предательскую плоть, одновременно упражняя мускулы до изнеможения, — и не усматривала в этом ни намека на поведение юной женщины, попавшей в беду: так поступали все девочки в студии, все, кого она знала. София ступила на хорошо утоптанную дорогу; ведомая ненавистью к своему телу, по этой дороге шла каждая вторая из знакомых ей девушек. Со временем София поднаторела в самоповреждениях, она скрывала их искуснее, чем другие девочки, преображала телесные травмы в иные фобии, которые было легче скрыть; как и во всем, к чему она прилагала руку, София достигла в этом деле немалых успехов.

Первый раз это случилось в четырнадцать. Плоть подставила Софию, честолюбие бросило. Родители пытались проявить понимание, оказать помощь, но им не хватало навыков. А София не научилась просить о помощи. Она знала лишь, что задернутые занавески в спальне спасают от слишком яркого солнечного света. Жар жег ей глаза, смех давил на барабанные перепонки. София прятала свою боль, потому что думала, что, если она ее обнаружит, зрелище выйдет столь впечатляющим, что ее вывернет наизнанку. К порезам она прибегла случайно. Средство, опробованное на доброй половине плохих девчонок, загнанных в угол, сулило решение проблемы. Тонкое лезвие, вынутое из розовенькой материнской бритвы, вошло в запястье, оставив щель длиной в дюйм. Поврежденная кожа сама собой раскрылась, и тонкая линия превратилась в алмазную нить. Под кожей проступил тончайший слой жира — мягкое желтоватое масло, намазанное на красную основу. Поначалу основа светилась бледно-красным с золотистым оттенком, потом она потемнела и растеклась по коже, переливаясь через край, пульсируя в такт с перепуганным сердцем Софии. Густая краснота убедила Софию в том, что она не ищет выхода, — по крайней мере, традиционного. Она лишь пытается найти способ пробиться обратно на свет. Тонкий порез — отверстие для чистого воздуха, которым она уже забыла, как дышать. Вдохнешь — и алый осязаемый румянец на щеках. И вот она — подлинная София. Прекрасное создание, а вовсе не то существо, которым она себя чувствовала, одновременно тяжелое, как свинец, и совершенно пустое.

Подростковая депрессия Софии — синий кокон, тяжелое одеяло, накрывшее с головой, скрутившее тугой пеленой, уложившее навзничь в жалкой беспомощности. Короткие передышки выдавались нечасто, прохладное лезвие врезалось в ядовито-синюю плоть, окрашивая ее красным — солнечным светом, цветом жизни. Смертельные порезы не допускались, целью было лишь обрести надежду иного существования. И даже когда София чиркала бритвой, она верила, что возвращение к разуму и к себе возможно — когда-нибудь потом. Доказательством этой веры служили порезы, неизменно тонкие и аккуратные. Никаких безобразных запекшихся корок, которые она замечала у других. В самой гуще синевы София всегда знала, что однажды вернется в мир, а потому тело — ее профессиональное орудие, ее спасательное судно — необходимо сохранить во что бы то ни стало. Теперь, когда София работает вечерами в полумраке и мутном отражении синтетических блесток, ее длинные гладкие шрамы заметны только очень пристальному взгляду. Тонкие порезы делались не напоказ и не взамен воплю о помощи. Эти полоски на запястьях и внутренней стороне бедер — словно шрамы после трахеотомии, в густо-синей яме они позволяли дышать, соединяя распавшиеся тело и душу крепче, чем что-либо другое.

Родители наконец смекнули: что-то происходит. Раздвинули, не слушая возражений, занавески в спальне и прозрели сквозь длинные рукава, из которых дочка не вылезала, несмотря на летний зной. Они отвели ее к доктору. Потом к симпатичной врачихе. И к другому доктору. София покорно отдалась обследованию, и в итоге ей достался врач в белом халате, обитавший в длинном запертом коридоре. Она приходила к нему дважды в неделю после школы, ждала под дверью кабинета. Вдали раздавался хлопок, и врач появлялся в конце коридора. С помощью двух ключей для трех замков он проникал через укрепленную стеклянную дверь в холл, где ждала София. Два месяца с лишним он внимательно слушал, потом выписывал лекарства, а потом предложил отправиться по другую сторону запертой двери. Или София знает иной способ стать счастливой? Тогда не будет ли она столь любезна поскорее им воспользоваться, ему жаль тратить на нее время. Впрочем, если она по-настоящему больна, он к ее услугам. Но настоящих больных держат взаперти.

И София стала счастливой. В один миг. То есть предприняла все меры, чтобы больше никто ничего не заметил. Годы спустя она поняла, что врач всего-навсего делал свою работу, запугивая ее. Он добивался улучшения, а средства, будучи профессионалом, выбирал по собственному усмотрению. Его предложение было разновидностью шоковой терапии. Развеселись — или мы запрем тебя здесь. Беда в том, что лечение не сработало. София постаралась убедить врача в успехе его методов, но шоковая терапия лишь загнала синеву вглубь. Впрочем, доктор наверняка сэкономил национальному здравоохранению немного денег. В следующем году случались легкие пустяковые вспышки, ничего такого, от чего нельзя было бы просто отмахнуться и торопливо двинуться дальше.

Настала пора, когда София поняла, что выросла из родительского дома и сада, домашнего очага и отчего крова. Серебристый звон материнского дельфинчика, висевшего на притолоке, застревал в скобке на коренных зубах и зудом прокатывался по гибкому позвоночнику, а нежное отцовское объятие выдавливало воздух из груди. Для Софии, единственного и желанного дитя, родительская кондиционированная любовь стала слишком жаркой теплицей, замедлявшей рост. К потрясению парниковых родителей, ненаглядная доченька мутировала в отпетую бродяжку; размашисто покачивая широкими бедрами, София закружилась по Южной Европе, Америке, Юго-Восточной Азии. Иногда домой приходили открытки с оспинами штемпелей. Заботливо прикнопленные к стене на кухне, они прочертили пунктиром маршрут ее глобальной миграции с Запада на Восток Высокая и бледная среди приземистых средиземноморцев, она казалась еще выше, хоть и загорелее, меж восточных коротышек. Но не накоротке с ними. Смутное стремление все узнать и попробовать в сочетании с безмерным юношеским нахальством вылилось в годы странствий и всепоглощающую страсть к танцу. Деньги ее не волновали, в час ей платили на пять фунтов меньше, чем остальным. Труппа из двенадцати танцующих принцесс, и София среди них единственная девственница. Все еще девочка в шестнадцать, анатомически невинна в семнадцать. Ее выбор. Не девушка в восемнадцать. Опять сама выбрала, и с умом. Но главным оставалось странствие, волшебство момента.

Пять лет спустя София вернулась домой. Классный, но холодный Нью-Йорк, расползающийся Берлин в тающем десятилетии, Сидней, где никогда не заходит солнце, — там у нее начались мигрени от вечной необходимости громко смеяться, щурясь на яркий свет, — озоновый фильтр бы поставить на эту страну не/удачи. Она приехала домой, возвратилась к детству в родительском доме, попыталась втиснуться в хорошенькую спаленку с миленькой кроваткой и облезлыми плакатами с поп-исполнителями — нежные мальчишечьи лица старели на стенах, обрастая морщинами пожилых мужчин. София попыталась раз, попыталась два, еще разок — и решила, что далеко не обязательно во всем добиваться успеха. Месяц спустя после возвращения в родной дом София сделала непреложное открытие (в иных кланах на это уходят жизни целых поколений): нет счастливее семьи, чем семья по переписке.

Сорвавшись с места, она снова двинулась на восток, завернула в Лондон. Симпатичнее, чище и как будто теплее на улицах, чем в ее первую экскурсию десять лет назад. София окончательно повзрослела, и страшноватые тупики ее ранней юности сменились просторными проспектами возможностей. По этим улицам стоило пройтись. В них стоило обжиться. Когда София окончательно и по-взрослому осела в Лондоне, ей казалось, что она потеряла где-то свою беду, случайно обронила в зарубежном закоулке угрозу сумасшествия и даже не спохватилась о пропаже, вспомнив о ней лишь много месяцев спустя. С пятнадцати лет она знала, что подростки то и дело травмируют свое тело. Обычная история. И если против требований, предъявляемых телу профессией, не попрешь, то свою жизнь, зажатую в тиски этими требованиями, она могла контролировать. Полностью от боли и паранойи София не избавилась, но, примерив на себя модную анорексию, сумела превратить ее в нечто более изысканное. По традиции девочки-подростки голодают, чтобы стать красивыми и покупать красивые вещи. София предпочла купле-продаже обмен. Детское безумие, медленно мутируя, теперь давало о себе знать только одним проявлением — страхом перед магазинами, перед нелегкой сделкой ради облегчения жизни.

Травмы, послужившей толчком, не было и в помине. Ее не кусала собака в мясном отделе, не били турникеты в универмаге, отсекая возможность просочиться внутрь. София и ребенком не любила ходить по магазинам, и в юности у нее не разгорались глаза при виде витрин; а потом, как почти всякий взрослый, она сообразила, что у нее есть выбор. Она сторонилась зеркальных залов бесстыдной торговли, предпочитая потреблять украдкой. Пожевать, проглотить, а иной раз и выплюнуть. Мелкая розница — отличная терапия для магазинной булимии. Как прежде порча собственного тела, магазинофобия вошла в жизнь Софии, став надежным хранилищем страхов.

Выйдя всего-навсего за газетой, София полчаса жалась к стене противоположного дома, пока в магазинчике не оставалось ни единой души. Тогда она врывалась в лавку, платила за газету, пинту молока и упаковку пищеварительных таблеток по завышенной цене. Деньги — точную сумму — она держала наготове, зажав в ладони, и стремглав выскакивала из залитого флюоресцентным светом заведения. В угловом магазине и пыльной аптеке, совмещенной с почтой, использовалась та же стратегия. Марки София покупала у газетчика, письма длиной в одну страницу отсылала обычной почтой и не возилась с доплатой за авиа. Ее заграничные друзья воображали, будто она чрезвычайно их ценит, поскольку София радовала их телефонными звонками вместо открыток. Они не догадывались, что звонок обходится ей много дешевле, чем десять минут, проведенные на почте среди старушек, под рекламой мозольного пластыря: алые, словно раскаленные, пенсионные книжки — эти мины, замедляющие действие; угрожающий шорох пакетов — вот-вот какая-нибудь старая ведьма вонзит в Софию острый взгляд.

В супермаркетах обстановка была более сносной, но при определенных условиях. Ночами на работе в клубе София занималась тем, что оттаивала куски мороженого мяса, и она не желала делать то же самое в половине двенадцатого утра. За продуктами она отправлялась как можно раньше, пока девочки-кассирши не отодрали с век корочку молодого здорового сна, пока резкий запах горячих дрожжей, возбуждающий потребительский инстинкт, не пропитал полки с туалетной бумагой, а проходы не прогоркли от крика мамаш с тележками, набитыми детьми. София делала покупки, когда другие принимали душ перед работой, когда между полками хватало места для гранжете поверх коробки с углем для барбекю и невольного па-де-де с магазинными охранниками. Правда, танцевала она лишь мысленно, пальцы ног, упрятанные в солидные туфли, смотрели внутрь. Совершая неизбежный визит в супермаркет, София хватала две корзинки, по одной в каждую руку — полезно для бицепсов и дельтовидных мышц, пять минут в счет зарядки, — мгновенно наполняла их с верхом и неслась к ближайшей свободной кассе. Дисконтной карты у нее, разумеется, не было, и выбор магазина определялся исключительно насущными нуждами. А также автобусным маршрутом. София была супермаркетовой шлюхой.

На распродажи ее не тянуло. Биться за покупку — только этого не хватало. Томные девушки за прилавками, сбросившие ее со счетов по той причине, что ей уже не девятнадцать, вгоняли Софию в бешенство, стоило ей переступить порог магазина одежды. Руки чесались сбить наглую ухмылку с физиономии со следами вчерашней косметики. Но София усмиряла руки, шагала напролом сквозь плечики с одеждой и находила четыре вещи, которые «сойдут». Мерила, две сидели идеально, остальные не очень — чуть широковаты. Так и задумывалось. В одних лишь трусиках и лифчике — в лучшем случае — София выходила из примерочной в тесное пространство магазина, отражаясь в зеркалах одушевленным вызовом. Вызовом одновременно застенчивости и магазинофобии. Продавщицы выстраивались в очередь, чтобы обслужить столь безупречную красоту, сиявшую каждым изгибом в зеркале общей примерочной — архаичной уборной или попросту раздевалки. София всегда лучше чувствовала себя полуголой, чем полностью одетой. В примерочную нередко входила другая покупательница, и в отблеске красоты Софии собственное отражение казалось ей куда более привлекательным, ноги выглядели длиннее, талия уже, бедра стройнее. Возможно, отчасти тому способствовали одобрительные улыбки прислуживавших девиц. Очень скоро София покидала магазин, набив объемистую холщовую сумку плоскими пластиковыми пакетами с четырьмя-пятью обновками, которых ей хватит месяца на три. Хотя покупка одежды пугала меньше прочих, процесс сделки неизменно выматывал. Она тратила не деньги, но энергию и время. София берегла хорошую энергию для танца — в широком понимании этого слова.

За несколько месяцев до встречи с Джеймсом тоска, которую, как ей представлялось, она давно снесла в обменный пункт, снова настигла ее. Новый парень, новая работа, новый дом — все вроде бы шло замечательно, но синяя мерзость просочилась сквозь открытые поры и накрыла коварной волной лицо. Впрочем, на этот раз София знала, что делать. Или думала, что знает. Аккуратно, как когда-то резала плоть, она снова полоснула по живому — бросила парня, дом и временную работу одним быстрым, стерильным движением. Сбежала на другой конец Лондона, зарылась в крохотной однокомнатной квартирке. Вернулась в детскую спаленку и к бритве. Глубоко запрятала неизбывную надежду танцевать, кровь берегла только на крайний случай, тот худший случай, когда связь между телом и душой вконец ослабеет; резалась осторожно, сдержанно.

Помощь пришла нежданно — от симпатичной соседки снизу. Соседка наткнулась на Софию по дороге на работу — в георгианский особняк на противоположной стороне улицы, где у нее был кабинет с видом на зеленый парк и списком несчастных, посещавших ее ежедневно. Бет подобрала Софию. Сначала в качестве материала для исследовательского проекта, позже — пациентки. Застойные дни и прогрессивные недели, иногда таблетки, одна терапия, другая, но в основном разговоры. Потом игра и даже смех, а в итоге повторное обретение друзей и утерянных телефонных номеров. Старую боль проветрили, новые шрамы замазали кремом с витамином Е. Наступила ясность, проклюнулась надежда. Плотную синеву свернули и спрятали как не совсем бесполезную вещь: а вдруг когда-нибудь хозяйка пустит ее в ход, но передвигаться самостоятельно ей больше не позволят.

Стоило Софии выпасть из категории пациентов, как Бет взяла ее в подруги. София в свою очередь возвела Бет в чин лучшей подруги и обнаружила, что от страха никто не застрахован. Даже спасители. Особенно они. Две женщины разных лет хорошо потрудились над своей дружбой, радость не убывала, и спустя всего полгода они делились секретами поровну. За четыре года их дружба пережила взлеты и падения, клятвы верности и пьяное братание, безудержный смех Софии и еще более безудержные слезы Бет, и София уже не вспоминала, с чего все началось.

Пока красивый незнакомец не появился на изнанке ее век с немыслимыми вопросами и твердым обещанием чуда. София была ошарашена и растеряна. Это уже не синее одеяло депрессии, это куда безумнее; забрезживший диагноз — банальная магазинная агорафобия, развившаяся до зрелого сумасшествия, — вгонял в дрожь. Если, конечно, на нее и впрямь навалилась некая новая разновидность шизы, в чем София сомневалась. Она все-таки была не новичком в этом деле, и страх рехнуться не отбил у нее способности соображать. Но если она не чокнутая, значит, этот парень реален. И значит, все, что он ей наговорил, обязательно сбудется.

Ее затрясло еще сильнее.

Четыре

София прожила с Джеймсом четыре года, когда в ее танцевальной карьере случился взлет. С Джеймсом она познакомилась на третий год своего пребывания в Лондоне. Первый год она провела, увязывая цвета подземки со станциями назначения, изучая, чем Сити отличается от Вест-Энда, и сравнивая, какой берег реки ей больше по вкусу. На втором году она заполнила Лондон новыми друзьями, постепенно ставшими давними, и новейшими любовниками — краткосрочными. Потом возник Джеймс. Они нашли друг друга на вечеринке, где ни он ни она никого из гостей не знали, да и с хозяевами не особенно приятельствовали. Визит вежливости к друзьям друзей знакомых других знакомых, который просто нельзя было не нанести. Но оставаться долее чем на пристойные девяносто пять минут тоже нужды не было. Времени как раз хватило на то, чтобы пропустить пинту-две вина, обсудить последний провал в «Метрополитен» и свежее футбольное фиаско англичан. Гости в битком набитой квартире собрались вполне нормальные, но не столь интересные, чтобы жертвовать вечерним американским сериалом, а кроме того, между Софией и Джеймсом возникло подобие влечения с перспективой секса — если, конечно, они двинутся к метро одновременно, сядут на одну и ту же линию, выйдут на одной и той же станции. По счастливому стечению обстоятельств София в ту пору снимала чердак в Финсбери-парк, а Джеймс сторожил чуть менее промозглую квартиру своего брата рядом с Семью Сестрами[3]. Субботним вечером они отправились в квартиру брата Джеймса, в воскресенье пополудни перетащили свои стертые до мозолей и оголодавшие тела в однокомнатное жилище Софии. В понедельник вечером, вернувшись со службы, где полный рабочий день убивали время — Джеймс в качестве бармена в частном клубе, София в качестве временной служащей в крохотной кинокомпании в Сохо, — они принялись подыскивать жилье на двоих.

Из незнакомых людей, минуя промежуточные стадии, они мгновенно превратились в полноценных любовников, чем и вызвали раздражение преданных друзей Джеймса и добрых приятельниц Софии. У Джеймса ни одна связь не длилась более трех месяцев, а тут собрался жить с женщиной, с которой только что познакомился! София всегда сбегала прежде, чем успевала наладить отношения, он скоро поймет, что с головой у нее далеко не настолько в порядке, как кажется на первый взгляд. Девятнадцать человек, не сговариваясь, клятвенно уверяли, что союз, заключенный столь поспешно и основанный исключительно на похоти, того и гляди развалится. Ставки делались двадцать к одному на то, что эта пара не протянет и полугода. Брат Джеймса проиграл сорок пять фунтов — Софии.

Отношения новоиспеченных голубков — бескомпромиссные и предельно сексуальные — оставались под высоким напряжением три упоительных года. Пока однажды вечером в разгар очередной ссоры, вызванной очередной воображаемой обидой, София, уже занеся кулак, чтобы еще разок треснуть Джеймса, вдруг не увидела себя — в большом зеркале, висевшем в прихожей и купленном за полцены в комиссионке брата Джеймса, — и не расхохоталась.

— Чего смеешься, идиотка? — Джеймсу было не до веселья.

— Да так.

Джеймс еще сильнее насупился. София покачала головой, уронила руку со сжатым кулаком:

— Смешно. Мы. Мы с тобой смешны.

Джеймс молча и растерянно глядел на нее.

— Просто обхохочешься, — продолжала София, — какие мы придурки. И это здорово. И очень-очень глупо. — Она перевела дыхание. — Надо кончать с этим. Сегодня же. Сейчас же.

Через семь часов, три раза трахнувшись и пролив литры слез — слез Джеймса, — они пришли к согласию: расстаемся. Софии даже не пришлось объяснять, чего именно она испугалась. Джеймс стал слишком близким. Жить с ним чересчур хорошо, а значит, чересчур плохо. Наслаждение хорошими деньками не сможет компенсировать боль, которую принесут плохие дни, синева только того и ждет, чтобы наброситься, а София уже приучила себя обходиться без депрессий. На сей раз София не захотела убегать, она просто отставила Джеймса, но не далеко — ведь он был ее лучшим другом. В результате они остались с маленькой проблемой: общая постель, общий дом на двоих и два наотрез отказавшихся общаться тела. Разве что изредка, глубокой ночью, условно-рефлекторно, чисто случайно. Или напившись в дым. Или с отчаяния. Или похоть взыграет, или со скуки. Два месяца спустя, наутро после очередного непредвиденного секса, вопрос о переезде встал ребром. Но ни один не хотел уезжать далеко, обоим нравился район, и каждый настаивал, чтобы съехал другой. Затем сосед сверху объявил, что покупает дом в Эдинбурге и к концу месяца его уже здесь не будет.

Они поговорили с хозяином. Джеймс горячо доказывал, что, поскольку они с Софией зарекомендовали себя просто фантастическими жильцами, съем чуть более просторной квартиры этажом выше должен им обойтись в полцены. София зашла с другого бока: конечно, хозяин с легкостью сдаст жилье наверху, замечательная квартирка, это понятно. Но что, если ни София, ни Джеймс не поладят с новым жильцом? А ведь им вместе жить, и пользоваться общей входной дверью, и опекать пять полудохлых паучников в горшках и двадцать вполне здоровых пауков. Тогда им с Джеймсом придется съехать, и убытки хозяина составят много больше, чем ополовиненная плата за верхнюю квартиру. Вряд ли подобный аргумент произведет впечатление на банковского менеджера. Да и аргументом это выступление не назовешь. Поскольку энергия Софии и Джеймса в основном тратилась на то, чтобы хранить дружбу и поддерживать запрет на секс, им не хватило вдохновения уболтать хозяина. Их вялые, сумбурные усилия не достигли цели.

Джеймс, залпом опрокинув двойной эспрессо, попробовал поговорить иначе. Чуть менее деликатно. Он пригрозил нанести визит соответствующим властям. Во-первых, они с Софией пять раз самостоятельно чинили протечки, так и не дождавшись помощи от хозяина. Во-вторых, как бы это поделикатнее выразиться, хозяин привирал насчет муниципальных налогов — у него больше жильцов, больше помещений и больше доходов, чем он открыто признает. Умело развивая наступление (если уж начал шантажировать — чего стесняться), Джеймс пообещал заодно разгласить настоящую фамилию домовладельца, чтобы бывшая жена наконец смогла содрать с него алименты. Не очень красивая тактика, но последний пункт оказался чрезвычайно убедительным. Правда, Джеймс слишком поздно сообразил, что теперь ему придется умереть в этой квартире — рассчитывать на хвалебные рекомендации домовладельца при смене жилья отныне не стоит.

София и Джеймс сняли вторую квартиру за две трети цены. Не столь дешево, как хотелось, но, в отличие от хозяина, они остались в выигрыше. София перебралась наверх — на втором этаже она могла любоваться долгими закатами, голым деревянным полом и прекрасным видом на автобусный гараж, а Джеймс разложил свою коллекцию птичьих перьев в чулане, прежде служившем Софии репетиционным залом. Но в пылу скандала из-за очередной вонючей протечки Джеймс таки позвонил муниципальным ищейкам и выдал домовладельца, и бывшая жена рванула в суд. Два месяца спустя клокочущий от ярости, но связанный законом о найме жилья хозяин повысил им квартплату на двести пятьдесят фунтов в месяц.

Пока София и Джеймс жили вместе, их временные работы превратились в постоянные, но ни финансового процветания, ни удовольствия, которое доставляет любимое дело, они не принесли. Повышение квартплаты вызвало панику. Джеймс продал саксофон; он купил его четыре года назад, чтобы взять в руки единственный раз, когда в течение шести часов без перерыва разучивал первые четыре такта «Саммертайм». Вырученные за саксофон деньги и нежданный бонус от банка кооперативного строительства помогли выстоять несколько месяцев. Продажа саксофона образовала в спальне Джеймса пустоту, немедленно заполненную гитарой за сорок фунтов, от нормальной она отличалась размером — на четверть меньше. У Джеймса не было никаких музыкальных способностей, но ему доставляло удовольствие ежедневно лицезреть овеществленную возможность.

Так они и жили — друзья с общими финансовыми проблемами и случайные любовники, получавшие не совсем законное наслаждение в чужой постели. Для Джеймса это наслаждение приобрело особую привлекательность после того, как София уволокла наверх ортопедический матрас, оставив другу гостевую кушетку. Теперь, если они обнимались не на лестнице, то в постели Софии, где Джеймс мог по крайней мере гарантированно выспаться. Правда, за полгода они почти расстались с прежней привычкой, сохранив лишь омраченную финансовыми заморочками дружбу. Взаимное притяжение, замешанное на сексе и настоянное на теплых угольях выдохшихся отношений, дало осадок — общие вкусы. Они читали одни и те же газеты, им нравились одни и те же телепередачи и фильмы. Идеальное соседство. Но с крупными денежными проблемами.

Мысль снять жилье подешевле привлекала обоих немногим больше, чем возвращение под родительский кров; следовательно, надо было искать другую работу. И такая нашлась. На удивление легко. К сожалению, Джеймс не одобрил новую ступень в карьере Софии. Ему предприимчивость подруги совсем не понравилась. Он разозлился, когда София, приплясывая, прибежала домой с вестью: новая потрясающая работа покончит со всеми ее денежными трудностями, а заодно и с половиной неурядиц Джеймса, если он того пожелает. А в том, что он пожелает, она не сомневалась.

И зря.

— Ты собралась податься в стриптизерши?

— В танцовщицы.

— Которая пляшет голой.

— Танцует. На столах, на коленях, у шеста — какая разница. Главное, бабок срубить.

— Стриптизерша в эпоху постфеминизма! Ты не врубаешься в современный контекст.

София напряглась, ожидая, что сейчас этот подкованный парень обрушится на нее феминистской проповедью. Не тут-то было. Ее угостили порцией буржуазного марксизма, адаптированного для среднего класса.

— Владелец клуба мужчина, а работают там одни женщины.

— Не одни. Уборщики только мужчины. Я их сегодня видела.

Джеймс проигнорировал это уточнение, уборщики определенно не вписывались в его теорию. Он продолжил, для убедительности размахивая бутылкой пива:

— Рабочие механизмы — женские тела. Поэтому стриптизерши…

— Танцовщицы.

— Практически голые танцовщицы подвергаются эксплуатации со стороны владельца. Выполняя свою работу, они приносят ему прибыль — это проблема не современного феминизма, она носит отчетливо классовый характер.

Недаром отец Джеймса читал на полставки лекции по истории социалистического движения. София возразила: танцовщицы владеют средствами производства — своими телами. Они лишь сдают их в аренду предпринимателю.

Но Джеймс был тверд:

— Утрачивая контроль над своими телами, даже на столь короткий срок, как трехминутное выступление, они тем самым отказываются от завоеваний, достигнутых женским пролетариатом за последние сто лет. А хозяин наверняка жирный, белый, пожилой урод, да?

— Нет. Хозяину слегка за тридцать, и он — поджарый сикх из Северного Лондона.

Открыв вторую бутылку, Джеймс передал ее Софии, продолжая упорно, не переводя дыхания гнуть свое:

— Неважно. Потребители — мужчины, у которых водятся лишние деньги на роскошные привычки. У женщин такого рода лишней наличности не водится, это во-первых, а пока у работниц не появится такое же количество денег, чтобы тратить их на потребительские излишества…

— Значит, мое тело — потребительское излишество?

— В данном случае — да. Словом, до тех пор ситуация будет являть собой классический вариант эксплуатации трудящихся.

Аргумент не произвел впечатления. София три года выслушивала лекции Джеймса в частном порядке. И в целом соглашалась с ним, хотя и сомневалась, что зажигательные полупьяные речи Джеймса способны послужить толчком социальной революции. Но ей нужны были деньги, им обоим нужны были деньги. Джеймс уже истратил почти все, что ему выдали в кооперативном банке, а новая работа как раз по ней. То, что надо. Ведь именно этому ее учили — танцевать. Правда, обычно в костюмах, а не без оных. Она столько лет ходила в студию. Она до сих пор считает себя танцовщицей. Хочет верить, что она танцовщица.

Они пили всю ночь. Джеймс еще долго возмущался предательством Софии, предательством политических идеалов. Но не примешивалось ли к возмущению Джеймса, размышляла София, медленно поднимаясь к себе, скрытое стремление удержать ее при себе? Рыцарю в сверкающих доспехах, с высоко поднятым знаменем крестоносцев, дева, заточенная в башню, на самом деле ни к чему, но ему не нравилась идея делить ее с упившимися медовухой мужланами из придорожной корчмы. Кое-что проскальзывало в поведении опьяневшего Джеймса, выдавая его истинные мотивы. Например, то, как он облапил Софию, чтобы поцеловать перед сном, оглаживая языком ее гланды.

И его заплетающаяся речь:

— Да-а, ладно, давай, в-вперед, ты ведь сама с-себе хозяйка, так?

— Спасибо, Джеймс.

— С-слушай, Соф, а может, трахнемся, а?

София стала танцовщицей в ночном клубе, плясуньей на столах, гимнасткой у серебристого шеста. Свободная плоть в свободном доступе, но руками не трогать, бессонные ночи в обмен на профессионально подсвеченную святость. София поработала над своим очарованием, но особых усилий не потребовалось. К двадцати годам, когда она наконец с неохотой позволила своему «я» сбросить тесную маску балетного андрогина и вытянуться во весь женский рост, София сообразила, что природа была к ней необычайно щедра. Многие годы, глядясь в подростковое зеркало, она не умела разглядеть свои истинные достоинства. Но не теперь. Она была великолепна — манящая картинка-обманка, совсем как настоящая, живая и недоступная. Заметность Софии усиливалась благосклонностью клиентов; осененная их покровительством в виде двадцатифунтовой бумажки, она, быстро чмокнув свежую купюру, убегала, возвращаясь к началу — искушать следующего простака. В ночном танце София ловила мгновения личной истины, и порою ей казалось, что она хотя бы наполовину понимает жизнь, а когда по ее телу глянцевыми каплями катился пот, на Софию нисходило нечто сродни просветлению. Начав опять танцевать, она обзавелась новой жизнью, в которой с радостью барахталась. Почти на рассвете София возвращалась домой и погружалась в мертвый сон до позднего утра. Джеймсу происходящее не очень нравилось, Софии — очень, и все шло прекрасно. До того утра, когда ее внезапно разбудил парень, чьи ноги практически не касались пола.

Пять

Было далеко за полдень, когда София вынырнула из глубокого и потного сна. Ее разбудили одновременно телефонный звонок — до затуманенного сознания наконец дошло, что телефон звонит уже четверть часа, — и тяжелые удары в дверь. Схватив трубку, она поплелась на нетерпеливый стук.

— Да? Что? Кто?

Это был Джеймс. Он кричал на нее в трубку, и его же София обнаружила за дверью после того, как уговорила затекшие пальцы повернуть ключ.

— С тобой все нормально?

— Что?

— Ты в порядке? Я звонил тебе три раза, ты не отвечала, и ключ был в двери. Ты никогда не оставляешь ключ в двери. Я не смог войти. Я беспокоился.

Он смотрел на нее и говорил в трубку. Сообразив наконец, что делает, отключил мобильник.

— Господи, детка, ты выглядишь жутко. Заболела?

— Нет, я не больна. Измотана. Входи. — София распахнула дверь. — Мне надо в туалет, свари кофе.

К тому времени, когда София натянула старую футболку и почистила зубы, Джеймс разгреб узкое пространство среди посуды, сваленной на кухонном столе, достал старенькую кофеварку с ситечком и принялся молоть темно-коричневые кофейные зерна.

— Неудивительно, что у нас с тобой ничего не получилось. Посмотри, какую грязь ты развела.